Звери. Во власти порока

Глава 1. Помогите!

— Помогите! — верещу я и задыхаюсь от ужаса. — Кто-нибудь! Помогите!

Да вряд ли меня сейчас кто-то услышит, а если и услышит, то не почешутся помочь и вызвать полицию. Сколько таких, как я, в подворотнях столкнулись с мерзавцами и насильниками?

Он нагоняет меня. Я чувствую его перегар, слышу тяжелое дыхание и глумливый смешок. Хватает за капюшон, дергает на себя и через мгновение впечатывает в кирпичную стену. Уродливый, с кривым носом и красными прыщами.

— Помо…

Прижимает ладонь ко рту, от которой несет жареной рыбой и чем-то кислым. Сердце заходится в диком и животном страхе. Я мычу, получаю оплеуху, от которой звенит в ушах, и я оседаю на пол.

— Сука, — пьяно хрипит и тянется к ширинке.

Я отползаю к мусорным бакам, и из тени выплывает кто-то большой, высокий, широкоплечий и бесшумный.

— Нехорошо, — говорит этот кто-то низким голосом, что походит на рык.

— Свали нахрен! — рявкает мой преследователь, резко разворачивается к гостю, чье лицо скрыто в тени, и выхватывает из кармана нож. — Она моя…

— А я оспариваю эту несусветную глупость.

Мне кажется, что глаза великана вспыхивают желтыми искорками. Я пытаюсь встать, поскальзываюсь на гнилой кожуре банана и опять падаю на попу. Кривоносый с ножом кидается на верзилу:

— Я тебе кишки выпущу…

А дальше происходит то, что будет меня преследовать до конца моей недолгой жизни. Незнакомец молча и ловко перехватывает запястья уличного маньяка, с хрустом выворачивает кисть под оглушительный визг, а после и вовсе ломает руку, как сухую ветку. Без слов. Вопль боли режет мой мозг паникой, которая сковывает тело ледяными цепями.

— Пасть закрой, — глухо урчит незнакомец в лицо моего преследователя, который падает на колени и замолкает. — Зря ты на меня кинулся, но, видимо, девочка очень понравилась, да? — обхватывает его голову. — Я бы сказал, что в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем прыгать на Альфу, однако следующего раза не будет.

Хруст, что пробивает барабанные перепонки, и тот, кто хотел сегодня надо мной надругаться, падает мешком на растрескавшийся асфальт с неестественно вывернутой головой вправо.

— Нет, господи… нет… — вжимаюсь в стену. — Нет…

Зря я задержалась сегодня в университетской библиотеке. Очень зря. И зря не вызвала такси, решив, что до общежития не так далеко. Где были мои мозги, когда я вздумала на ночь глядя идти по переулкам?

Бесшумно и равнодушно перешагивает через свою мертвую жертву, будто это не человек, а реально мешок с картошкой. Тянусь к стеклянной бутылке, не спуская взгляда с массивных кожаных ботинок. Я не в состоянии поднять глаз.

— И кто это у нас тут такой испуганный сидит? — надо мной нависает огромный мужик с густой черной бородой и скалится в улыбке.

От него почему-то пахнет терпкой хвоей и дождем. На секунду мне кажется, что слышу шелест крон, но мы в грязной вонючей подворотне.

— Оставьте меня… — сдавленно отзываюсь я и по телу прокатывается холодный озноб от пронизывающего взгляда черных глаз. — Пожалуйста… Я ничего никому не скажу…

— Я привык следовать одному важному правилу, — понижает голос до вибрирующего шепота, — если отбил самку, то самка моя.

— Нет… — касаюсь кончиками пальцев горлышка бутылки.

— Да, — присаживается на корточки и щурится. — Я оспорил тебя, теперь ты моя.

Дергаюсь чуть влево, хватаю бутылку, которую разбиваю о голову жуткого бородача, а он лишь в ответ моргает. По виску и скуле бежит струйка крови, и я перевожу недоуменный взгляд на горлышко в своей ладони.

— Нехорошо, милая, — утробно рычит.

Мягко перехватывает мою руку, когда я хочу полоснуть острыми краями горлышка по его лицу, и сдавливает запястье. Сейчас сломает. В тихом отчаянии смотрю в горящие гневом желтые глаза, и накатывает слабость. Горлышко с тихим звоном разбивается об асфальт, меня ведет в сторону под волной головокружения. Ныряю в омут обморока, из которого меня вырывает тошнота.

Я болтаюсь из стороны в сторону. Кряхчу, и лишь через секунду десять понимаю, что меня куда-то тащат на плече, придерживая за бедра.

— Нет, — неразборчиво мычу я и пытаюсь взбрыкнуть, но лишь слабо дергаюсь. — отпустите… Пожалуйста…

Молчит, размашисто шагает, и я напрягаю шею, чтобы голова перестала болтаться.

— Простите, я не хотела бить вас бутылкой, — жалобно всхлипываю.

Отвечает мне коротким и недовольным рыком, который не обещает мне ничего хорошего.

— Вы же хотели меня спасти… Да? — стараюсь говорить убедительно, но голос дрожит. — И я вам очень благодарна, а теперь отпустите меня…

Опять рычит, и его рык отзывается вибрацией страха где-то в кишках, и я вновь повисаю на плече безвольной куклой, у которой только ресницы вздрагивают. Опять на дно затягивает темная тишина, из которой я выплываю, когда незнакомец чуть ли не закидывает меня на заднее сидение внедорожника. Со стоном сажусь, пошатываюсь и слышу:

— Без глупостей.

— Отпустите меня… — в глазах темнеет, и я роняю подбородок на грудь.

Захлопывает дверцу, вздрагиваю и валюсь на сидение. Когда этот черт бородатый успел меня чем-то накачать?

— За черта бородатого можно и отхватить, — темнота вибрирует густой яростью. — Ничего, я займусь твоим воспитанием.

Глава 2. Нет!

— Ты нахрена ее сюда притащил, Адам? — спрашивает злой и возмущенный голос. — Мы тут собрались картишки раскинуть нажраться, побузить и пойти кому-нибудь зад надрать.

С трудом разлепляю глаза. Размытое пятно обращается в рыжего и злого мужика. И этот тоже с бородой. С серьезной такой бородой, окладистой, уложенной и очень ухоженной. Я люблю рыжих, но не таких.

— В смысле не таких? — мужик хмурит брови, и в его зеленых глазах вспыхивают искорки гнева.

— Ты не милый, — хрипло отвечаю я, еле ворочая языком. — Рыжих целует при рождении солнышко, а тебя… тебя…

Я задумываюсь и прихожу к выводу, что этот рыжий громила сам может поцеловать солнышко. Поцеловать, а после раскрошить в своих ручищах и сожрать его.

— Как я тебе сожру солнце? — сводит брови вместе, а я пожимаю плечами.

Я лежу на софе в комнате, утопающей в полумраке. Я не могу ни на чем сфокусировать взгляд, кроме лица рыжего мужика. Все вокруг размытое, плывет пятнами.

— Сильно ты ее, Адам, — рыжий распрямляется и смотрит куда-то в сторону.

— Она сопротивлялась, — глухо отвечает одно из пятен.

— Если так, то вопросов, конечно, у нас нет, — отвечает третий мужской голос, и я недовольно вздыхаю.

Сажусь и упрямо вглядываюсь в мутные тени. Третий. Тут еще третий. Я должна увидеть всех врагов в лицо. Туманный калейдоскоп замедляется, пятна сливаются, и я вижу за столом третьего. И этот третий тоже одарен густой растительностью на лице. Светло-русый и голый по пояс. Когда я понимаю, что уже минуту пялюсь на его мускулистую грудь с небольшими розовыми сосками, я обескураженно морга и поднимаю взгляд. Скалит ровные зубы в улыбке, и подмигивает.

— А она миленькая, — говорит он.

— Слюни подбери, Эмиль, — мрачно отвечает черная тень напротив него.

Они все бородатые, а я одна тут с гладкими щеками. Как неудобно. Прижимаю ладони к лицу, и не знаю, как себя оправдать.

— Ты ей знатно мозги взболтал, — Эмиль чешет шею и хмурится.

— Он меня чем-то напоил, — медленно отвечаю я и перевожу взгляд на рыжего, гадая, как его зовут. — Но я не знаю, когда успел. Вот извращенец… Да? — я хмыкаю и откидываюсь на спинку софы и тяну руку. — Можно я потрогаю твою бороду?

— Нет.

— А зачем ты тогда ее отрастил? Она такая рыжая, — расплываюсь в улыбке. — А ты везде рыжий?

И меня не смущает мой провокационный вопрос. Мне действительно интересно, а везде ли он рыжий? Вздыхает и наклоняется. Пропускаю его жесткую бороду сквозь пальцы. Вглядывается в глаза и сердито шепчет:

— Мартин, — хмурится и ухмыляется, — и да, я везде рыжий.

Щелчок в голове. Взгляд проясняется, и я понимаю, что держу какого-то разъяренного мужика за бороду. Крепко так держу, а он тихо и утробно рычит.

— Мартин, — зло шипит Адам и со стуком отставляет стакан на стол. — Ну вот какого хрена, я тебя спрашиваю?

Сглатываю, отпускаю бороду рыжего Мартина и медленно убираю руку за спину. Мы в гостиной с камином, в котором тихо трещат дрова, а на стене и каменной кладки над ним висят огромные оленьи рога. На полу из темного отполированного дерева лежит медвежья шкура, окна занавешены тяжелыми и плотными шторами. Тут могло быть уютно, если бы не три незнакомых мужика. Я вскрикиваю, и Мартин с неприязнью шепчет:

— Тихо.

Следующий вопль застревает в глотке, и я прерывисто выдыхаю.

— Отпустите меня…

— И вот она так будет каждые десять секунд, — рассерженно вздыхает Адам и встает.

— Не подходи, — вжимаюсь в угол софы и прикрываюсь подушечкой.

Да кто будет меня слушать? Шагает к софе, раздраженно разминая плечи, и через несколько секунд на меня смотрят две пары глаз.

— Вы ее пугаете, — Эмиль вздыхает. — Он сейчас помрет от ужаса. Я даже здесь слышу, как ее сердце бьется.

— Пусть в глаза не смотрит, — Адам сжимает кулаки.

Я опускаю взор, и у меня перехватывает дыхание. Под тканью грубых и потертых джинсов отчетливо можно разглядеть очертания… Да они будто в ширинки себе по толстому и длинному огурцу засунули. Нет, огурец слишком мелко для их дубинок, которые натягивают джинсу и рвутся на свободу. Я отказываюсь верить в то, что я вижу, а вижу я нечто пугающее своими размерами и толщиной.

— Так вы ее пугаете еще больше, — Эмиль встает, и я кидаю на него взгляд в надежде, что он разгонит своих друзей, и в отчаянии всхлипываю.

Он голый. Вот прям голый, даже без носков. И его впечатляющая эрекция выбивает из моей головы все мысли. Большой с багровым навершием и в узорах вздутых вен. Светлые кудряшки, аккуратные яички. Он будто воплощение темных женских фантазий, о которых никогда не говорят вслух. Эмиль вышел из эротических снов во плоти. Крепкий, мускулистый и идеальный самец для порно. Да, ему и его дружкам место в порно, а не в моей скромной жизни отличницы-первокурсницы.

— Кажется, я ей нравлюсь, — Эмиль смеется.

— Почему ты голый? — шепчу я и закрываю глаза.

Вдох и выдох. Я сейчас открою глаза и проснусь.

— Потому что я был на охоте, — отвечает Эмиль.

Распахиваю ресницы. Нет. Они все еще тут. Все трое. И смотрят на меня. Не моргают, глухо порыкивают, на что-то намекая.

— Нет! — в ужасе взвизгиваю я, подрываюсь с места и бегу к двери. — Нет! Нет! Нет! Не хочу!

— Ну, Мартин, доволен?! — гневно вопрошает Адам. — Лежала себе тут тихонько, никому не мешала!

Глава 3. Ставки

— Стоять! — летит мне в спину грозный голос Адама, когда я выскакиваю в коридор с криками.

Я резко торможу, будто врастаю в дощатый пол и замираю.

— А теперь повернулась.

— Я не хочу.

— А тебя никто не спрашивает, хочешь ты или нет.

Он убил человека. Взял и свернул ему голову. Ладно, того урода вряд ли можно назвать человеком, однако тот факт, что Адам хладнокровно и без сомнений кого-то лишил жизни, не дает мне шанса на спасение. На меня напал маньяк, но на мои крики явилось чудовище, которое не отпустит меня. Не отпустит. Осознание этой жуткой истины бросает меня в холодную дрожь.

Вздрагиваю, когда чувствую на плечах теплые ладони. Адам рывком разворачивает меня к себе лицом. Вот точно чудище. Я такая маленькая по сравнению с ним, и мне приходится вскинуть лицо.

— Я не люблю капризных сучек. Они провоцируют меня на глупости.

— Я не капризная…

— У тебя два варианта, крошка, — зло щурится.

— Какие? — едва слышно спрашиваю я.

— Первый, — хрипло шипит мне в лицо, — ты идешь готовить нам ужин и прислуживаешь за столом, пока мы заняты игрой и увлекательными мужскими беседами. То есть ты берешь на себя роль обслуги.

Я возмущенно распахиваю глаза.

— Второй вариант, — шипит мне в лицо, — ты продолжаешь ерничать, убегать, сопротивляться и провоцировать трех мужиков, которые очень не прочь с тобой повеселиться. Как тебя зовут?

— Эни…

— У человеческих самок только две роли, — стискивает плечи в стальных пальцах. — Шлюха или прислуга. Я не против шлюхи, Эни. И если с ужином провалишься, то я с большим удовольствием протестирую тебя со всех сторон. И начну я с твоего рта.

Почему его друзья не вмешиваются? Или они поддерживают Адама в его гнусных словах.

— Шлюхой можно и поделиться, Эни, — в гневе рычит в лицо.

Я наношу ему звонкую пощечину, которую не успеваю осознать. Адам дергает меня за волосы, запрокидывая лицо, и с рыком въедается в губы, будто желает меня высосать изнутри. Никто прежде не целовал меня так грубо, глубоко и яростно. Я теряюсь под его напором. Ноги слабеют и не держат меня.

Выпускает меня из хватки, и со стоном оседаю на пол. Отползаю, в ужасе глядя в хмурое и напряженное лицо Адама. Внизу живота тянет, а под трусиками нарастает жар.

— Что, все-таки шлюха? — делает ко мне шаг.

В коридор выходит Эмиль. Приваливается плечом к стене, скрещивает руки на груди и то, что он надел тонкие трикотажные штаны, не особо помогло ему соблюсти приличия. Среди складок в паху угадывается его эрекция.

— Так лучше? — спрашивает он с ухмылкой. — Так я тебя не смущаю? Вот меня бы твоя нагота совершенно не смутила. Я считаю, что одежда на тебе лишняя.

Я тянусь одной рукой к пуговицам под воротом. Он хочет посмотреть на меня, и я должна удовлетворить его любопытство. Одну пуговицу расстегиваю и замираю. Я опять, будто пьяная.

— Еще несколько пуговиц…

— Эмиль, — урчит Адам. — Она моя.

— Ты же сам сказал, что поделишься, — переводит спокойный взгляд на друга.

— Сказал, но могу в любой момент передумать.

— Передумать? — Эмиль усмехается. — Я за то, чтобы она украсила наш вечер, — переводит на меня темный взгляд, — и не ужином, куколка. Давай, растегивай блузку. Начнем с легкого и игривого стриптиза.

— Поделить… — сипло шепчу, — на троих… — округляю глаза, когда из гостиной выходит мрачный Мартин, — на троих… вы в своем уме?

— Мне кажется, она еще не утвердилась в своем решении побыть нашей развратной девочкой, — Эмиль хмыкает и отталкивает плечом от стены. — И надо ей срочно помочь с пуговицами.

С молчаливым отчаянием наблюдаю, как он шагает ко мне, присаживается рядом на корточки и улыбается, коснувшись пальцами моего подбородка.

— Любишь в центре внимания, да?

— Вовсе нет…

Цепенею под взглядом его голубых глаз. Пробегает по щеке, поглаживает шею и спускается к вороту. По телу прокатывается теплая и густая волна слабости.

— Такую милую девочку надо любить, а не гнать на кухню, — голос Эмиля вибрирует низкой хрипотцой, а пальцы ловко расстегивают несколько пуговиц.

Я не в силах открыть рот. Я в ответ лишь шумно выдыхаю.

— Сыграем на твою сучку? — неожиданно и глухо предлагает Мартин.

Эмиль удивленно оглядывается, а Адам в возмущении вскидывает бровь. Я медленно отползаю назад, запахнув блузку.

— Я тебя хорошо знаю, — Мартин разворачивается к Адаму. — Ты ее сюда притащил не чтобы делиться, а чтобы раздраконить нас, а после кулаки почесать. Мы тут все на равных, но ты же не можешь, мать твою, спокойно выпить и расслабиться.

— Так ты заинтересовался мой сучкой, — Адам скалится в улыбке.

— Моя ставка - ясеневая рощица на западе у Красного Источника, — Мартин зло щурится.

Глаза Адама вспыхивают желтым:

— Ах ты, падла рыжая.

— Ауч, — Эмиль поднимается на ноги. — Да, ставка серьезная. И прямо по больному месту всех Черношкурых.

— Твоя ставка? — Мартин бросает раздраженный взгляд на него.

— Я ведь в отличие от вас более разумный, — Эмиль вздыхает. — Поэтому… За одну сучку предлагаю другую сучку.

Адам весь напрягается и аж чувствую тонкие вибрации его злобы.

— Я знаю, где скрылась Мелисса, — Эмил хитро подмигивает ему. — Хотел сказать сегодня, но раз у нас тут такой разговор нарисовался, то информация об этой дряни станет моей ставкой.

— Ты, обмудок, в душе рыжий, — Адам сжимает кулаки.

— А нехер тащить девственницу ко мне в лес и перед мордой моей ею трясти, — в ярости рычит Эмиль. — Ты свои заскоки всех задоминировать держи при себе, — обнажает зубы. — Ну, играем, Адам Черная Шкура?

Глава 4. Непослушная девочка

— Кто такая Мелисса? — едва слышно спрашиваю я.

Если с куском рощи все понятно, то вот с Мелиссой нет. Земля — это выгодное вложение, а информация о какой-то девице — нет, только если она не сбежала от Адама с чемоданом денег и ювелирных украшений. В голове сразу нарисовалась картинка блондинистая стерва в шубе на шпильках. Она с хохотом тащит огромный чемодан…

— Не твое дело, — шипит Адам.

— И она не блондинка, — фыркает Эмиль. — А брюнетка.

Ладно. Перекраиваю фантазию на пышногрудую брюнетку с каре и алыми губами. Такая красавица из фильмов про бандитов, которых вокруг пальцев обводит хитрая негодяйка.

— Если она и украла что-то у Адама, — Мартин вглядывается в глаза хмурого друга, — то только его сердце. Да, негодяйка еще та. Разорвать связь с Нареченным…

— Это моя ставка, рыжий, — Эмиль закатывает глаза, — это я тут должен давить на больное, а ты расхваливай рощу.

— Вот два мудака, — рычит Адам.

Я уже забыла, что планировал ползком добраться до входной двери и сбежать. Я жду драки. Воздух аж искрит между ними.

— Да ты тоже не милый одуванчик, — зло отзывается Эмиль. — Это ты начал. Так что, играем?

— Нельзя на человека играть, — я неуклюже встаю и зло оглядываю трех бородатых мерзавцев. — И если уж на то пошло, то это женщина решает кого радовать… — медленно моргаю, пытаясь прогнать туман липкого дурмана. — С кем быть… Короче! — вскидываю руку. — Никаких вам тут картишек! И никто… никто… — язык заплетается, — мне тут не нравится…

— А ты еще спрашивал, почему я ее хотел утихомирить, — Адам толкает Мартина в грудь и делает шаг ко мне. — Согласен, крошка, пусть сами тут в карты играют, а я предпочту насладиться своим трофеем.

— Я не трофей… — отступаю.

— И рановато тебя с моими друзьями знакомить, — хмыкает. — Только воспитанных и послушных девочек стоит брать с собой, да? А ты непослушная девочка, Эни. Балуешься, отвлекаешь нас от важных разговоров, вопросы задаешь и мешаешь. А ну, стой.

Столбенею от тихого приказа. Эмиль делает шаг, и Адам с рыком на него оглядывается:

— Моя сучка. Моя. И мы уходим, Эмиль. Хорошего вечера, господа.

Опять перекидывает меня через плечо и шагает прочь, легко и самодовольно похлопывая меня по бедру:

— У нас с тобой будут свои забавы…

Эмиль порыкивает ему в след, и Мартин в ответ недовольно урчит:

— Он же тебя провоцирует. Мы не станем из-за человеческой самки тут устраивать разборки.

— Я не самка, — в бессильной злобе кряхчу. — Это вы кобели, а я…

— А ты будешь лечить мои душевные раны, — Адам смеется, но я не слышу в его смехе радости и веселья. Только угрозу. — И тебе придется очень постараться.

— А если я тебе притащу Мелиссу? — шипит Эмиль. — Есть вариант ее вернуть…

Адам тормозит, замирает, и я слабо бью кулаком его напряженной пояснице.

— Ты серьезно? — фыркает Мартин.

— А что? Его к ней не подпустят, а я… хитрый, пусть и не рыжий. Есть у меня один вариант эту сучку приволочь обратно к Адаму.

Меня держит на плече не человек, а статуя. Разъяренная статуя, в груди которой клокочет гнев и ненависть. Да он эту Мелиссу на клочки разорвет, если увидит.

— Пусть катится эта гадина к черту, — хрипло отзывается Адам, пинает дверь и выходит на крыльцо.

Я влипла. Адам всю ярость, что разбудила в нем его бывшая, на меня перенаправит. Я взбрыкиваю, дергаюсь на его могучем плече, пока он тащит меня к машине. Резко спускает на ноги, встряхивает и всматривается в лицо. Глаза у него горят желтыми огоньками.

— Я тебя прямо тут сейчас отымею.

Все опять тонет в размытых темных пятнах ночи. Пытаюсь оттолкнуть Адама, а он заталкивает меня в салон машины:

— Тихо!

Я погружаюсь в какой-то транс. В темноте горят лишь звериные голодные глаза. Они гипнотизируют и выжигают все мысли.

— Вот так, — хмыкает Адам, и я вздрагиваю.

Опять куда-то едем, но я вижу только подголовник водительского сидения и затылок Адама, а все остальное — размытое и плывет пятнами.

— Ты не будешь ничем отличаться от того урода в подворотне, если не отпустишь меня… — еле ворочаю языком.

— Да чтоб тебя…

— Отпустить меня, было бы правильно…

— Я оспорил тебя под ликом луны… Я же уже об этом говорил, Эни. Ты просила о помощи и была бы рада самому дьяволу…

— Ты такой же маньяк…

— Со мной останешься живой, — сердито усмехается, — ты мне не честью обязана, а жизнью, крошка. Ты бы из подворотни живой не вышла. Он бы тебя задушил. Такие у него были планы на тебя, а я сделаю тебя женщиной. Удовлетворенной женщиной, которая познает настоящего мужика, и ты сама этого хочешь. Ты не от кухни с кастрюлями потекла, Эни.

Пристыженно замолкаю с горящими от румянца щеками, и закрываю глаза.

— Мне завтра на пары надо… Меня будут искать…

— Не буду я тебя долго держать возле себя. Я быстро теряю интерес, — постукивает пальцами по баранке руля. — И чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее ты меня распаляешь. Я тебе не милый скромный студентик, Эни.

— Ночь, две, три? — медленно проговариваю я. — Неделю? На сколько суток ты меня похищаешь? Давай определим срок… Сколько я тебе должна за свою жизнь?

Адам раздраженно щелкает пальцами, и падаю в темноту обморока.

Глава 5. Нить еще можно связать

— Адам, — поскрипывает в тумане старушечий голос. — Выпусти эту крошку из своих когтей. Будь с человеком понежнее, в самом деле. Это еще и девочка. Ну?

Со вздохом выныриваю из тумана в комнату, утопающую в полумраке. По бревенчатым стенам ползут тени и оранжевые пляшут блики от свечей. Передо мной в креслах-качалках сидят три тощие старушенции, которые клацают спицами и вяжут цветастые шарфы. Поднимают взгляды.

— Как вы вяжете при таком освещении? Ничего же не видно.

Их глаза вспыхивают желтыми огоньками. Я ойкаю, пячусь и натыкаюсь на рыкнувшего Адама, который хватает меня за плечи.

— Он меня украл, — шепчу я.

— Вопрос такой, милая, — говорит левая бабулечка. — О помощи в ночи под ликом луны просила?

— Да, но я же не думала…

— Адам Черная Шкура помог? — спрашивает правая.

— Да, но…

— Жизнь твою спас? — средняя вскидывает седую бровь.

— Да, но…

— Твой преследователь принял вызов Адама? — перебивает левая. — Принял бой?

— Я бы не сказала, что был бой, — горячие и огромные ладони Адама плавят плечи.

— Не сбежал? — правая старушка переворачивает вязание. — А бросился на Адама. Так?

— Да, — медленно киваю и хмурюсь. — Слушайте, меня этот дровосек спас, а после похитил. Затем к друзьям своим притащил. К таким же бородатым, наглым… а один так вообще был голый!

Адам зло рычит в ответ. Вот уж не человек, а зверюга какая-то дикая.

— Да, молодые у нас тут часто бегают без портков, — средняя недобро щурится. — Одежда зверю мешает.

— Какому зверю? — недоуменно хлопаю ресницами.

— Не отвлекаемся, девочки, — недовольно покряхтывает левая и улыбается. — Адам Черная Шкура справедливо лишил человека жизни?

Вопрос старушки ставит меня в тупик. Я затрудняюсь ответить, потому что я выступаю за то, чтобы преступников судили по всем правилам, однако часть меня считает, что таких мразей, как тот прыщавый урод, надо давить. Без суда и следствия. Без лишних вопросов, разговоров и тюрем.

— Ясно, — старушки одобрительно кивают. — Он спас тебе жизнь, вырвал ее когтей судьбы, милая. Этой ночью ты должна была умереть.

— Несмешно…

— Нет, несмешно, — холодно улыбается левая, — но это так. Запах смерти еще с тобой. Через пару дней выветрится, не переживай. И Адам тебя отбил не у того мерзавца с кривым носом, а у судьбы. Благоволит этому бородатому дровосеку Мать Луна. И за то, что ты сейчас дышишь, ты обязана ему. Забрал тебя у смерти. Некоторые из нас чуют, когда человек должен отойти в мир иной, но мы не вмешиваемся, а он вмешался. Пожалел?

— Да орала она слишком громко, — глухо рычит Адам.

— Знала, что умрет, вот и орала, — тихо отзывается лева бабулька. — Что ты забыл в городе?

— Дела кое-какие решал, — держит меня за плечи, как в тисках.

— Какие? — правая вопросительно изгибает бровь.

— Денежные.

— Решил? — левая перекидывает нить на спицу.

— Решил, — зло урчит Адам. — Что за допрос? Это к делу не относится.

— Да нам просто любопытно, что ты там с людьми решаешь, — пожимает плечами правая старушка. — Лишь бы ничего противозаконного с точки зрения их законов. А то младшенький Серого Хвоста грибы начал сушить и продавать подросткам.

— Нет, грибы я не продаю, — зло шипит Адам. — Все мои деньги чистые, бизнес законный.

— Вот и молодец, — средняя бабулька улыбается, отчего ее морщины становятся глубже. — А в целом как настроение?

— Позитивное и жизнерадостное, — в гневе урчит Адам. — Аж искры из глаз.

— Мы в курсе, что твой дружок разнюхал о Мелиссе, — Средняя старушка деловито покачивается в кресле, пристально глядя на Адама. — Что думаешь?

— Ничего не думаю.

— Он злится, — шепчу я, и Адам разъяренно выдыхает.

— Ясное дело, что злится, — левая старушенция смеется и внезапно переходит на сердитый шепот. — Это у других оборотней в порядке вещей херней такой страдать, но не в Западных Лесах! Не у нас! И все эти фокусы с разрывом связей потом такими проблемами аукаются! — бьет по подлокотнику ладонью. — Это тебе не шутки! Эта сучка мотнула хвостом и сбежала! Ладно бы просто сбежала, так еще и от Адама отказалась!

— Все, пошли, — Адам хватает меня за запястья и тащит к двери.

— Может, он ее обидел? — в негодовании восклицаю я. — От хороших мужиков никто не убегает!

— Дуры убегают, — пренебрежительно фыркает средняя старушка.

— Вот-вот, — зевает левая и возвращается к вязанию.

— Обратишь, — говорит правая с предостережением, — твои дружки точно не отстанут от нее.

— В каком смысле? — настороженно оглядывается Адам.

— В таком, Черная Шкура, — правая обнажает крепкие крупные зубы, — думаешь ты просто так ее сначала к ним привел? Вы когда лезете такие умные и смелые в переплетения судьбы, то она начинает чудить. Тут все взаимосвязано.

— Только не говорите, что…

— Ага, — бабульки глумливо ухмыляются. — Такие дела.

— Да о каких делах речь идет?! — охаю я.

Адам зыркает на меня желтыми глазами, а затем переводит мрачный взгляд на старушенций.

— А я?

— А ты как хочешь? — Средняя клонит голову набок и ее улыбка становится шире. — С тобой все сложнее, Адам. Твоя связь разорвана, но эту нить можно связать, и свяжется она иначе.

— Что за загадки? — в отчаянии шепчу я.

— Может, ты ее уже связываешь, — левая медленно провязывает петельку, — но оно тебе надо? — ее голос скрипит, как ржавый нож по мутному стеклу. — Ты ведь уже прошел через все это и чуть не подох.

Глава 6. Глаза подними...

Адам опять топит меня в полуобморочном состоянии и лишь из-за того, что я на крыльце лесной хижины трех странных старушек я говорю:

— Мне жаль, что от тебя сбегают женщины и это не причина меня похищать.

Короче, разворачивается он ко мне с оскалом и рычит в лицо:

— Ты много болтаешь. Затихла!

Опять накрывает туман, сквозь который долетает злое ворчание:

— Сдать тебя, что ли, твоим двум кобелькам? М?

— Домой хочу…

— Прекрати меня за бороду дергать!

— Домой, — еле ворочаю языком. — Домой отпусти, дровосечище… И не нужны мне твои друзья… Катитесь вы все втроем… Почему бы вам не взять топоры и порубить деревья?

Туман сгущается, душит в объятиях, проскальзывает вертким и горячим языком в рот и щекочет лицо жесткой бородой.

— Адам, — скрипит в пелене старушечий голос, — ты все-таки решил в этом клубке поучаствовать? Оставь ее своим друзьям.

— Оставлю, но после себя, — туман вибрирует злобным рыком. — Вот нужна она будет им после другого Альфы.

— Дурной ты, Адам.

— Соглашусь, — с мычанием ухожу на дно обморока. — Мужлан…

В очередной раз выплываю из забытья с надеждой, что очнусь от кошмара. Темные размытые пятна отступают. Я делаю медленный вдох. Камин, а в нем танцует огонь. Я на шкуре. Лежу. Поглаживаю жесткую, густую шерсть. Сажусь. Шкура, похоже, медвежья. Вижу ступни, мускулистые икры, поросшие черными волосами. Значит, ноги мужские.

— О, нет…

Понимаю, что я нагая. Поднимаю взгляд. В кресле напротив развалился голый Адам. Задерживаю одурманенный взгляд на его эрегированном члене и медленно моргаю. Завораживающее зрелище. Полумрак и блики от огня в камине подчеркивают вздутые вены, темную головку и густые черные лобковые завитушки волос, которые немного редеют к напряженному прессу и поднимаются к могучей груди Адама. Очень тестостероновый мужик.

— Нравится, что видишь? — голос Адама тихий и хриплый

— Нет, — сдавленно отвечаю я.

— Лжешь.

Глаза у Адама горят желтым огнем, и это не морок. У него в черепной коробке спрятали два фонарика.

— Почему у тебя такие странные глаза? — медленно сглатываю густую слюну.

— Чтобы лучше тебя видеть, Эни, — скалится в недоброй улыбке.

— Это ты меня раздел?

Вспыхивают размытые видения, в которых Адам укладывает меня на шкуру. Я слышу треск ткани, чувствую горячие ладони на теле и жадные поцелуи на шее и груди, а я отвечаю им стонами. Мне жарко и сладко.

— Ты меня…

— Нет, — усмехается. — Еще нет.

— И не надо…

Инфернальное сияние глаз Адама гипнотизирует. Внизу живота предательски и требовательно тянет. Промежность опухла и ноет. Дышу прерывисто и шумно. Я возбуждена и я не испытывала ничего подобного прежде ни к одному из мужчин. И самое страшное, что мне не скрыть от Адама ни свои мысли, ни физического желания коснуться его.

— Может, мне все-таки на кухню?

Адам встает, и у меня дыхание перехватывает. Я не в силах пошевелиться и отползти. Делает шаг, и его естество зловеще покачивается.

— Адам, — шепчу я. — Не надо. Я не хочу.

— Лжешь.

Лгу, потому что самой страшно от того, что внутренности плавит черная похоть, я ведь тихая и скромная мышь, которая толком и не целовалась. Я избегала отношения, парней и для меня даже подержаться за руки уже было чем-то серьезный, а сейчас мне в лицо целится мужской орган. Большой, толстый и весь в вздутых синеватых венах.

Я цепенею, когда Адам перехватывает основание члена и с улыбкой касается упругой головкой моих губ. От макушки до пят прокатывается волна дрожи.

— Не сдерживай себя, — с угрозой шепчет Адам.

— Я… — поднимаю испуганный взгляд. — Не знаю, что с ним делать.

— Но о фильмах для взрослых милая и скромная Эни в курсе, — обнажает зубы в улыбке.

Да, я в курсе. Да, я однажды из любопытства посмотрела короткий порноролик. Испугалась, закрыла и пребывала пару часов в шоке от того, что могут люди творить друг с другом. Опускаю взгляд на блестящую головку, что в нескольких сантиметрах от моих губ, и медленно выдыхаю. Это все нереально. Мне снится эротический кошмар, и мне надо просто прожить его в ожидании рассвета.

Пробегаю пальцами по твердому, как камень, стволу, и касаюсь кончиком языка солоноватой и нежной уздечки. Голову кружит терпкий аромат хвои и мускуса. Если это сон, то я могу себя не сдерживать и не цепляться за стыд. Открываю рот, смыкаю губы на головке под глухой стон Адама и немного поддаюсь головой вперед, прижав язык к уздечке.

Несколько медленных поступательных движений, и Адам мягко дергает меня за волосы назад.

— Рот открой, — зло чеканит он, — язык высунь.

Я безропотно подчиняюсь. Ведет кулаком к головке, затем к основанию натягивая крайнюю плоть. Из аккуратной дырочки уретры выступает вязкая капелька, ладонь Адама вновь накрывает головку. Завороженно наблюдаю за уверенными и быстрыми движениями, и между ног пульсирует густой жар. Ускоряется.

— Глаза подними…

Выполняю гневный приказ. Взгляд Адама выжигает все мысли желтым адским огнем. Дыхание его учащается, обрывается рыком, а по телу пробегает судорога. Язык, губы обжигают горячие густые капли. Я вздрагиваю, но рот не закрываю.

— Глотай и слизывай.

В порыве липкого безумия я проглатываю солоноватую теплую сперму. После жадно собираю языком остатки семени с подрагивающей головки, а затем и с пальцев Адама в желании утолить чудовищный голод по ласке.

— Умница, — приподнимает мое лицо за подбородок. — Люблю старательных. а теперь можешь идти на кухню. Принеси мне воды.

Глава 7. Сэндвич

— И сэндвич сделай, — небрежно бросает мне в спину Адам.

Я знаю, куда идти, пусть особо не вижу в полумраке. Мой взгляд выхватывает лишь разрозненные предметы интерьера. Рога на стенах, ковры, горшок с фикусом… Да и не хочу я смотреть по сторонам. Я пребываю в замешательстве и гневе. Адам завел меня до помешательства, использовал, а после отправил на кухню, на которой я чуток прихожу в себя.

Просторная, из темного дерева с люстрой из оленьих рогов. Вот же варвар. Жалко оленей. Они этими рогами должны были восхищать самочек, но в лес пришел злой Адам. В одном из верхних ящиков нахожу стакан, а в холодильнике ветчину и булку хлеба.

Швыряю разделочную доску на стол, выхватываю нож из стойки и шумно выдыхаю. По внутренней стороне бедра бежит вязкая и горячая капля. Внутренности скрутило в узел и не отпускает. Дышать тяжело.

— Ты долго возишься, — шепот Адама обжигает ухо. — Или ты не умеешь делать сэндвичи?

У меня есть нож. Если быть внезапной и быстрой, то у меня есть шанс на спасение, но освободит ли оно меня? Адам аккуратно забирает нож, откладывает его в сторону, между моих ягодиц от ануса до ноющей промежности скользит теплая и подрагивающая в нетерпении головка.

— Не надо…

— Надо…

Решительный и уверенный толчок, который проникает в меня жаром и вспышкой боли. Я вскрикиваю, и Адам заключает меня в тиски объятий.

— Тише…

Он внутри. Так глубоко, будто упирается чуть ли не в пупок. Я открываю рот, захлебываясь в немых стонах. Я чувствую, как растягиваюсь, туго обхватывая основание члена Адама.

— Поздравляю, Эни, — влажно шепчет в ухо, — теперь ты женщина.

Пытаюсь встать на носочки, и Адам награждает меня глубокими и резким толчком, от которого проступают слезы на глазах. Распирает, растягивает и заполняет каждый миллиметр моего лона, что плавится и обволакивает его влажным и тесным коконом.

— Ты такая узенькая…

В глазах темнеет от его шепота, а боль врастает в черное вожделение. Новый рывок, и я сладко вскрикиваю под глухой рык Адама. Проводит языком по шее до мочки, и неумолимо вторгается в меня. Я не чувствую ни рук, ни ног, лишь жар между ног нарастает, выжигая боль зудом похоти.

Вгоняет член раскаленным поршнем. Каждый мой вдох и выдох сопровождается стоном и новыми слезами. Острая струна натягивается и рвется, разрезая внутренности спазмами, а они расцветают судорогами и криками. Последние резкие и короткие фрикции, и Адам вжимается в бедра, врастая в мои конвульсии пульсирующим огнем. Его рык обращается в гул, а поцелуи в ожоги.

Всхлипываю, когда Адам с глухим стоном выскальзывает из меня, и оседаю на пол к его ногам, пребывая где-то на грани реальности. Вытираю слезы дрожащей рукой и отползаю к холодильнику. Между ног тянет.

— Сэндвич, — Адам с хрустом разминает шею, подбрасывает нож в воздух и ловко его перехватывает за рукоять.

Наблюдаю за тем, как он режет хлеб, ветчину и меня окатывает дрожь ужаса. Моя первая близость случилась на кухне с мужчиной, о котором я ничего не знаю. Я не так хотела.

— А как ты хотела? — Адам невозмутимо раскладывает тонкие ломтики ветчины на хлеб.

— Точно не на кухне… — шепчу я.

— А где? — Кидает на меня беглый и любопытный взгляд. — Дай угадаю. На шелковых простынях и лепестках роз? И при свечах?

— А что в этом плохого? — медленно моргаю я. — Красиво, романтично…

— Прелесть секса не во всей этой мишуре, Эни, а в оргазме, и ты его получила, — Адам скалится в улыбке и кидает сэндвич на тарелку. — Охренительно громкий и сильный оргазм, а романтики зачастую очень плохи в сексе, поэтому и прибегают к отвлекающим маневрам. Чтобы задобрить неудовлетворенную женщину.

— Ты просто деревенщина…

— И ты кончила от члена этого деревенщины, — подходит и протягивает тарелку с сэндвичем, — на кухне среди кастрюль и сковородок. В этом тоже есть своя романтика. Деревенская и внезапная романтика.

Я улавливаю запах ветчины, и рот полон слюней. Желудок отзывается на аппетитный запах сэндвича тихим урчанием, и Адам самодовольно улыбается. Он понял, что я голодная до того момента, как это осознала я. Подхватываю с тарелки сэндвич и зло поджимаю губы.

— Ешь, — отставляет тарелку, садится на стул, широко расставив ноги, и щурится. — Когда голоден, то надо покушать, Эни.

— А ты будешь смотреть?

— Да, — ухмыляется. — Или ты даже кушать стесняешься?

— Я тебя стесняюсь, — зло бурчу я.

— Можно уже не стесняться, — хмыкает. — Разве нет?

Кусаю сэндвич. Медленно прожевываю, глотаю и вскакиваю на ноги. Меня немного ведет в сторону. Адам недоуменно вскидывает бровь, но нож медленно убирает с края стола:

— Это бессмысленно, Эни.

— Мне завтра надо на пары!

— Нет, не надо.

— Да ты, гад такой, хоть знаешь, сколько я сил потратила, чтобы поступить?! — топаю ногой. — У меня ведь стипендия! Общежитие! и я всего лишусь из-за твоей морды бородатой?!

В ярости швыряю сэндвич в лицо рыкнувшего Адама и срываюсь с места. Да ни один мужик не стоит моего образования! Я должна быть завтра в университете и чхать я хотела на то, что меня похитили!

Глава 8. Кошмар продолжается

Я в лесу, и почти ничего не вижу, однако в стволы не врезаюсь, а под босыми ногами — мягкий и влажный мох. Никаких острых камней, иголок, веточек или корней, о которые можно споткнуться, будто густая чаща выстилает передо мной ковер, чтобы я не поранилась.

— Эни! Вернись!

Это все-таки сон. Даже в городском парке, если уйти чуть вглубь, можно напороться на колючие кусты, ногу подвернуть, подошву ботинка проткнуть острым камнем, а я тут хаотично бегаю и давно могла, например, нырнуть в заросли шиповника.

Останавливаюсь. Лунный свет пробивается сквозь ветви и легкий туман полосами, где-то ухает сова и шелестит ветер. Я должна проснуться. Либо я, действительно, стала жертвой маньяка в переулке и попала в странный лесной ад.

— Эни, — шуршат ночные тени, — а я не против за тобой побегать. Это заводит. И тебя тоже, да?

Я вскрикиваю под хохот и срываюсь с места. Я не знаю, куда бежать, чтобы спастись от Адама.

— Помогите!

Я понимаю. Мой истеричный крик — глупый и бессмысленный. Если кто и придет на помощь, то голодный медведь. Спотыкаюсь о свои же ноги, падаю, и колени утопают в мягком мху. И это меня почему-то злит. Где, черт их дери, камни, которые бы меня поранили?! Вскакиваю и бегу, задыхаясь в липкой панике, что не проснусь и не попаду на первые пары по философии, а там преподаватель мерзкий!

Выныриваю из кустов орешника, чьи ветви лишь слегка меня бьют по бедрам и рукам, словно в издевке, на поляну. На поляне дом. Аккуратный бревенчатый дом одноэтажный и пикап. Окна загораются, и на крыльцо выходит молодая женщина в сорочке до пола и кутается в шаль. Волосы до плеч и немного растрепаны.

— Помогите… — делаю несколько шагов.

— Милая, а ты тут откуда? — спускается на одну ступень, и из-за приоткрытой двери выскакивает серая мохнатая тень. Женщина повышает голос. — Тоби! Иди спать!

Тень несется ко мне, я взвизгиваю, пячусь и падаю. На меня наскакивает собака… Нет, подросший щенок. Слюнявый, с торчащими ушами, машет хвостом, а затем обнюхивает волосы, лижет лицо, восторженно наскакивает передними лапами на грудь и убегает к женщине веселыми прыжками.

— Спать иди, — шепчет незнакомка.

Щенок ворчит и скрывается за дверью.

— Он не кусается, — женщина торопливо семенит ко мне. — Он немного навязчивый, но это характер такой.

— Помогите… меня похитили…

Помогает встать, накидывает мягкую шаль и заглядывает в глаза, обхватив лицо ладонями. Делает медленный вдох, словно принюхивается и хмурится.

— Надо вызвать в полицию… Мне надо в универ…

— Идем в дом, — приобнимает за плечи. — Тише, милая. Все хорошо. Тебе здесь никто не обидит.

— Я не знаю, где я нахожусь… Кругом лес… Кусты, деревья… и ни одного медведя…

— Медведи тут есть.

— Но я их не встретила.

Женщина смеется. Мы поднимаемся на крыльцо, заходим в дом и в прихожей, на стенах которой висят детские рисунки в деревянных рамочках, нас встречает мальчик. Лет трех. Розовощекий, улыбчивый и голенький. Пытается натянуть зеленые шортики.

— Тоби, мама будет злиться. Иди спать.

— Тоби? — недоуменно смотрю в строгое лицо женщины, — но ведь Тоби... это же щенок…

— Волчонок, — ласково улыбается она.

Перевожу взгляд на мальчика, а мальчика уже нет. Я вижу волчонка, который держит в пасти зеленые шортики и хвостом помахивает. Немного кружится голова.

— Идем…

Заводит в небольшую уютную гостиную. Пахнет деревом, сладкими булочками и чем-то травяным. На полу — толстый ковер, на креслах и диване оленьи шкуры.

— Тоби, — женщина оглядывается. — Иди спать.

— Не хочу.

Я резко оборачиваюсь. Позади в нескольких шагах замер волчонок и щурит желтые глаза. Я схожу с ума.

— Не балуйся, Тоби. Ты пугаешь нашу гостью.

Усаживает в кресло и шепчет:

— Я налью тебе чая…

— Надо вызвать полицию.

— Обязательно.

По гостиной наматывает круг хвостатый Тоби, ныряет за кресло напротив, и под свет люстры выбегает хохочущий мальчик, который опять прячется, и вновь ковру скачет волчонок.

— Мальчишки они такие, — вздыхает женщина, — любят покрасоваться.

— Так он мальчик или волчонок? — сипло шепчу я.

— Мальчик, — на диван неуклюже взбирается голопопый Тоби и улыбается. — Привет.

— Не балуйся, — женщина грозит ему пальцем и выходит. — Я сейчас вернусь.

Закрываю глаза, делаю медленный вдох и распахиваю ресницы. На диване сидит хитрый волчонок и дышит с высунутым языком.

— Так, — я сглатываю и смыкаю веки.

Несколько секунд, и открываю глаза под детский задорный смех. Тоби вскакивает на нетвердые ноги, заваливается в бок, и я кидаюсь к нему, чтобы спасти от падения. И ловлю я не мальчика, а волчонка, который яростно лижет мне шею и мотыляет хвостом.

— Да что же это такое… — медленно сажусь на диван, прижимая к себе радостное, мохнатое и хвостатое чудо, которое выворачивается из моих объятий непоседливым мальчиком. — Что происходит?

Тоби падает на спину и зевает, а затем обрастает шерстью и переворачивается на бок сонным волчонком. Бьет несколько раз хвостиком по шкуре и закрывает глаза.

— Держи, — хозяйка дома протягивает мне фарфоровую чашку и улыбается. — Я Ленута.

— Эни.

Садится в кресло и с нежностью смотрит на Тоби, который сопит и причмокивает рядом со мной:

— Наконец-то ты уснул, — переводит на меня усталый взгляд. — Маленькое чудовище. Целый день за ним бегаю.

Я делаю несколько жадных глотков чая, который отдает ромашкой, мелиссой и дубовой корой. Это нервы шалят, поэтому и видится всякое.

— Привет, Лен, — к косяку дверного проема плечом приваливается Адам и обнажает зубы в улыбке. — Эни вас разбудила?

Глава 9. Немного о волчьей романтике

Радует лишь одно, что Адам в штанах, потому что он мог заявиться в чужой дом к женщине с ребенком голым. Он же дикарь.

— Это моя сестра, если что, — с тихой издевкой отзывается Адам.

Тоби рядом поднимает голову, медленно и сонно моргает, пару раз бьет хвостом, а после сползает с дивана на ковер мальчиком и кидается к хохотнувшему Адаму.

— Дядя Адам! Дядя Адам.

Голова кружится, и я в ужасе смотрю на Ленуту, которая мило и неловко улыбается.

— Кажется, ты подрос со вчера, да? — Адам подхватывает смеющегося Тоби на руки и переводит взгляд на сестру, — Ричи на охоте?

— Да, — Ленута кивает.

— А меня папа не взял! — Тоби дергает охнувшего Адама за бороду.

— Сестра? — заторможено шепчу я, в холодном поту паники глядя на Ленуту. — И полиция ты не вызвала?

Я роняю чашку, которая с глухим стуком падает на ковер.

— Если Альфа не будет ждать в гости людей, — Ленута извиняюще смотрит на меня, — они не попадут в наши чащи.

— Альфа? — у меня руки трясутся.

— Адам, — она скромно складывает ладони на колени. — Он наш Альфа.

— Больно, — глухо рычит Адам на Тоби, который убирает руки с его бороды и с улыбкой прижимается к нему.

— Он на ребенка рычит! — вскидываю руку в его сторону. — На твоего сына!

Ленута недоуменно переглядывается с Адамом и вновь смотрит на меня:

— И?

— В смысле? — обескураженно шепчу я. — Нельзя на детей рычать.

— Рык рыку рознь, — Ленута хмурится. — Ты просто не улавливаешь тонкие моменты. Уши у тебя человечьи.

Вздрагиваю. Теперь рычит Тоби в шею Адама. Низко так, что у меня мурашки по коже бегут.

— Слышишь? — Ленута мило улыбается. — Ласково рычит, с нежностью.

И сама на меня порыкивает, и глаза у нее меняют цвет с чайного оттенка на желтый янтарь. Меня пробирает холодный озноб ужаса. Я могу лишь на несколько сантиметров отодвинутся от нее.

— Люди немного глупые, — Ленута разочарованно смотрит на Адама, — но забавные.

— Забавные до скрежета зубов, — усмехается он в ответ и шепчет, — я пойду Тоби уложу. Кажется, заснул.

Минута молчания, и мы вслушиваемся в сопение Тоби, который затих на руках Адама. это одновременно жуткая, нелепая и трогательная ситуация, в которой я не знаю, как себя вести. Я хочу кричать, потому что Тоби опять обрастает серой шерстью и копчик вытягивается в пушистый хвостик, но будить и пугать его воплем ужаса — неправильно.

— Да, заснул, — шепчет Ленута.

Адам кивает и бесшумно выходит из гостиной.

— Ему бы уже своих пора, — Ленута вздыхает и с непонятной мне надеждой глядит на меня. — Он будет хорошим отцом.

— А вот и нет… — сипло отвечаю я и отодвигаюсь еще на пару сантиметров.

— А как вы познакомились? — глаза Ленуты разгораются желтым огнем любопытства.

— Он меня похитил…

— Точно, — она кивает и вздыхает, — да, ты же говорила, — расплывается в улыбке, — это так романтично. Люблю такие истории. В одно время наши только так таскали женщин у людей. Кстати, нашу бабушку дедушка тоже утащил из деревни. Прямо из курятника.

— Господи…

— Да, — Ленута убирает волосы за уши, — а заметил ее в лесу, когда она сошла с тропы и малину собирала. До мурашек, да?

— Да, но нет, — ежусь от прямого взгляда Ленуты. — До мурашек, но не до тех, о которых ты говоришь.

— А ты говорила, что я не романтичный, — в проеме опять появляется ехидный Адам. — На выход, Эни.

— Нет, — в страхе смотрю на Ленуту. — Помоги мне…

— Милая, то, что я сестра Альфы, не означает, что я могу оспорить его волю, — одаривает меня мягкой улыбкой. — Да, это дает мне некоторые привилегии в плане его защиты и уважения со стороны других, но ты пойдешь с ним, если он этого хочет.

— Да что с вами не так? — голос у меня дрожит тихой истерикой.

— На выход, Эни, — урчит Адам.

Я не двигаюсь, и Ленута хмурится:

— Вот сейчас он рычал с предостережением и большим недовольством, Эни. Не дразни Альфу.

Я встаю, кутаюсь в шаль в глупой надежде, что она меня защитит, и делаю несколько шагов к Адаму. Если я буду упрямиться, то он опять утопит меня в обмороке и перекинет через плечо.

— Вот умница, — хмыкает он и скалится в улыбке. — Быстро учишься.

Обхожу его по стеночке, семеню в прихожую и, закусив в отчаянии губы, плетусь к двери.

— Где твои манеры, Эни? — сердито шепчет Адам мне в спину. — Где спасибо за чай и вежливое прощание?

— Адам, — доносится усталый голос Ленуты. — Какой ты вредный.

— Спасибо за чай, — зажмуриваюсь. — И была… рада знакомству.

— Взаимно, — Ленута выглядывает из гостиной. — И мне нравятся твои волосы.

Я оборачиваюсь через плечо:

— Спасибо.

— Всё, иди, — в легком раздражении цыкает за моей спиной Адам.

Выхожу на крыльцо, на носочках спускаюсь по лестнице, и меня опять накрывает желание кинуться наутек в лес. Оглядываюсь на Адама, который на верхней ступени, скрестив руки на груди. Его глаза вспыхивают желтыми огоньками:

— Ну что, побегаем?

Глава 10. Побегаем?

— Побегаем? — повторяет Адам и спускается на одну ступень. — Что-то меня одолело игривое настроение.

То есть гонять меня по лесу для него — игра? Забава? Я не в себе и ничего не понимаю. Я схожу с ума и мне видится, как маленький мальчик обращается в волчонка, а Адам хочет поиграть в догонялки?

— Мне надо в больницу, — отступаю на несколько шагов. — Адам… У меня приступ шизофрении… У меня галлюцинации…

— В лесу людям не по себе, — спускается еще на одну ступень и скалится в улыбке, — вот и все. В больницу тебе не надо. Руки-ноги целы, а потеря невинности — не повод впадать в панику, Эни.

— Ты меня изнасиловал…

— Нет, — недовольно цокает и делает шаг. — Я тебя завел, разогрел, и взял я тебя готовую к соитию. Ты меня приняла на всю длину, Эни, и никаких внезапных зажимов, которые бывают у девственниц, что палец не протолкнуть. Ты была возбуждена, хотела меня и ждала. Не такая уж ты и скромница, просто мужика нормального не было.

— Если я побегу, ты ведь меня все равно догонишь, — сжимаю кулаки.

— Как ты быстро сдаешься, Эни, — хмыкает, и его глаза недобро вспыхивают жуткими огоньками.

Чудовище. Я вижу перед собой не мужчину, а чудовище. По плечам и спине прокатывается волна озноба и оплетает грудь ужасом. Я взвизгиваю и срываюсь с места. Шаль Ленуты падает на траву.

— Вот другое дело, — смеется Адам вслед, и его смех перастает в рык и ворчание.

Опять кусты расступаются, под босыми ногами пружинит влажный мох, а ветви игриво цепляются за волосы. За мной гонится черная тень с желтыми глазами, подвывает и порыкивает, подстегивая во мне страх. Сожрет, костей не оставит!

Выныривает из теней справа, налетает, сбивает ног на спину и делает круг резвыми и ловкими прыжками. Волк. Черный, мохнатый и огромный волк.

— Нет-нет-нет! — отползаю от зверя, когда тот голодно облизывается, вглядываясь в глаза.

Где этот чертов Адам? Самое время появиться и голову оторвать страшной зверюге, что с ворчанием оббегает меня, бодает лбом между лопаток. Я с криком вскакиваю на ноги, когда влажный мокрый язык касается уха, и я слышу хриплый приказ Адама:

— Беги!

И я бегу в надежде, что встречу крутой обрыв, а внизу меня будут ждать камень, о который я разобью голову, но нет! Никаких опасных препятствий, ям, оврагов. Впереди шуршат кусты, и из них выскакивают еще два зверя с горящими глазами. Я торможу, поскальзываюсь и диким ором падаю на мягкий ковер мха. Надо мной пролетает черная тень и глухим рыком приземляется на четыре лапы.

Два хвостатых гостя не уступают в размерах черному волку. Они отличаются лишь цветом шерсти. Лунный свет выхватывает у одного зверя рыжие подпалины на боках, а второй — светлый, почти белый на фоне черных теней и кустов. Обнажают клыки в оскале, отвечают утробным рыком Адаму… Адаму?! Что?!

— Адам, — в отчаянии шепчу я, и черный волк оглядывается.

Уши прижимает, клыки скалит и нос морщит.

— Нет, — нервно хихикаю и отползаю назад.

Перевожу взгляд на волка с рыжими подпалинами, и меня пробирает дрожь. Желтые волчьи глаза на секунду вспыхивают зелеными искрами.

— Мартин? — жалобно шепчу я, а волк недобро щурится. Смотрю на светлого зверя, и дыхание обрывается сиплым стоном. — Эмиль?

Они принюхиваются к воздуху, в гневе переглядываются и урчат на Адама, у которого на холке поднимается шерсть. Тени начинают плыть перед глазами блеклыми пятнами. Я перенервничала, и мое подсознание пытается меня защитить, вызывая галлюцинации волков, в которых я узнаю трех бесстыжих друзей.

— Это все нереально, — шепчу я и медленно поднимаюсь на ноги, немного пошатываясь из стороны в сторону. — так не бывает… Я сплю…

Пячусь под глухой рык Адама, разворачиваюсь и бегу. Неуклюже, будто пьяная. Оглядываюсь и всхлипываю:

— Оставьте меня!

Рысцой преследуют, огрызаясь друг на друга. Клацают пастями перед мордами друг друга, толкаются, пытаются цапнуть за щеки и шеи. Через метров десять вновь оборачиваюсь на злобный рык, глухие рявки и возню. Сцепились в огромный мохнатый и хвостатый клубок, катаются по мху, вырывают клочки шерсти, вскакивают на лапы и опять пускаются в погоню, облизывая пасти и носы.

Спотыкаюсь о собственные ноги, с криком падаю лицом в мягкий мох и шарюсь рукой в поисках камня или палки для защиты, но ничего не нахожу. Замираю, когда влажные холодные носы касаются моих лопаток, но через мгновение любопытное обнюхивание голой и всхлипывающей жертвы перерастает в громкую грызню. Она резко затихает, но после воздух и мох подо мной вибрирует гневным рыком.

Переворачиваюсь на спину и бесшумно выдыхаю через нос, скосив взгляд на хвостатую троицу, которая медленно кружит вокруг меня, обмениваясь оскалами и хриплым урчанием. Однажды я читала, что если снится кошмар, то надо сомкнуть веки, сосчитать до десяти и резко открыть глаза.

— Я сплю, — складываю ладони на груди. — Это все нервы, злые преподаватели и страх перед отчислением…

Закрываю глаза. Перед поступлением меня тоже терзали страшные сны. Волков в и леса в них не было, но кошмары редко повторяются и каждый раз принимают разные видения.

один…

два…

три…

четыре…

Глава 11. Наигрался и бросил

Открываю глаза и тут же зажмуриваюсь, потому что меня окружили три голых мужика. С такого ракурса они пугают еще больше, чем прежде. Может, досчитать до двадцати, а не до десяти?

— Какого хрена вы делаете в моем лесу? — глухо рычит Адам.

— Ты ее, мудила, отымел? — урчит в ответ Эмиль.

Накрываю лицо ладонями. Какой ужас! И какой стыд! Три голых возбужденных мужика выясняют надо мной отношения.

— Моя сучка, — шипит Адам. — Имею право. И три старухи согласились с этим. У меня тут все по правилам.

— А еще эти седые стервы, — клокочет Мартин, — заявили, что…

— Что она ваша Нареченная? — хмыкает Адам. — Нет.

— Ты отымел нашу суку! — рявкает Эмиль. — Ты охренел?!

— Она еще человек, — флегматично отвечает Адам. — Зверя в ней нет, как и благословения луны. Вероятно, старухи вам это тоже сказали? Сейчас она моя, парни. Моя смертная сучка, и вы, уроды, развернетесь и пойдете прочь.

— Ты что творишь, Адам? — голос Эмиля полон гнева.

Я переворачиваюсь на живот и ползу к кустам. Может, пока три психованных самца заняты друг другом, я незаметно скроюсь?

— Куда?! — зло гаркает Мартин.

Возмущенно оглядываюсь на него. Глаза у него дикие, негодующие и презрительные. Смотрит на меня, как подлую изменщицу, которая предала клятвы о любви и загуляла с его лучшим другом.

— Ты обалдел? — охаю я.

— Ты ведь ее еще назло нам обратишь? — Эмиль буравит недобрым взглядом Адама.

— Нет, — Адам качает головой. — Или ты этого хочешь? Хочешь делить Нареченную с лучшим другом? Эни, как тебе такое?

— Какое? — сипло и недоуменно спрашиваю я.

— А, может, и не станут, да? — Адам переводит насмешливый взгляд с молчаливого Мартина и Эмиля. — Нареченная, которая была с другим Альфой…

— Вот урод… — шипит Мартин.

— Технически сейчас она вам никто, — Адам пожимает плечами.

— Мелисса скрылась в Средних Лесах в чаще к востоку от Красного Ручья, — шепчет Эмиль и щурится. — С оборотнем одиночкой по имени Раф Белый Хвост. Беременная бегает…

Все звуки затихают. Даже шелест листьев, и мне кажется, что мое сознание всасывает вакуум черной ярости. Ярости зверя. Я перевожу взгляд на Адама. Мышцы бугрятся, вены выступают, и он обрастает черной шерстью. Лицо вытягивается в уродливый оскал, и Адам кидается быстрой тенью прочь.

— Адам! — вскакиваю на ноги. Бросаю разочарованный взгляд на Эмиля и срываюсь с места. — Негодяи! Адам!

Он убьет Мелиссу и ее нового избранника, и этого желает черное чудовище, и оно далеко от милосердия к бывшей. Оно хочет крови.

— Адам!

Чувствую под босыми ногами острые камешки, веточки и иглы. Спотыкаюсь о узловатые корни, ветви больно бьют и царапают кожу, а тени вибрируют рыком.

— Эни! Оставь его! — долетает крик Мартина.

— Да что ж вы за друзья такие?! — в отчаянии всхлипываю и отмахиваюсь от колючей ветки. — Адам! Адам!

— А ну, иди сюда! — меня хватаю когтистые и мохнатые лапы и ловко перекидывают на плечо. — Да не брыкайся ты! Не нужна ты ему!

— Адам! — верещу я, и ветер подхватывает мой крик. — К черту бывших! Пусть живут своей жизнью! Адам! Да у тебя еще столько женщин впереди! Оставь ее! Это не принесет тебе счастья!

— Да успокойся ты! — в гневе рычит Эмиль.

— Адам!

Яростно брыкаюсь и случайно, но сильно пинаю Эмиля между ног. Он всхрапывает, а я выворачиваюсь из его лап и сползаю на землю. Отталкиваю его и вновь бегу:

— Адам!

Из ночных теней выскакивает рыжее пятно, и я взвизгиваю:

— Не будь мудаком! Его надо остановить! Он же твой друг!

Мартин скалится в ответ, рычит и делает ко мне шаг:

— С такими друзьями и врагов не надо.

— Да пошел ты!

Ловко уворачиваюсь от его загребущих когтистых лап и ныряю в ночные лесные тени:

— Адам! Да тебе не повезло с друзьями и женщиной! Жизнь она такая! Злобная стерва! Но она будет еще злее, если ты поддашься ее провокациям!

Я опять спотыкаюсь, падаю на колени и хватаю камень, которым со всего размаху бью по волчьей морде с рыжими ушами:

— Отвали!

Мартина ведет в сторону, а вновь вскакиваю на ноги и бегу, отшвырнув камень:

— Вот козел! Адам! Мне не нравятся твои друзья! Слышишь?! Они мне не нравятся!

Мизинцем правой ноги задеваю камень, взвизгиваю от острой боли и через мгновение скатываюсь по склону кубарем, но мое падение смягчает ковер влажной прелой листвы и пятна мха.

— Адам, — всхлипываю я на спине и раскинув руки. На черном небе сияет молчаливая серебряная луна. — Так нельзя.

Со склона спускаются Эмиль и Мартин в облике мохнатых и мускулистых страхолюдин. Не звери и не люди. Монстры из жутких сказок, которыми можно пугать и взрослых.

— Бросил тебя? — урчит Эмиль и делает ко мне пружинистый шаг. Обнажает клыки. — Отдалась ему и поверила в долго и счастливо?

— Если бросил, — шепчу я и утираю слезы, — то я могу уйти? — встаю на ватные ноги и облизываю пересохшие губы, глядя на двух чудищ передо мной. — Значит, наигрался? Так?

— Наигрался, — урчит Мартин.

— Значит, я больше ему ничего не должна за свою жизнь? — медленно выдыхаю и сглатываю.

Давлю в себе беспричинную обиду на Адама, что он бросил меня. Это шанс покинуть его лес, и забыть эту ночь, которая никак не закончится.

— Ты пойдешь с нами, крошка, — Эмиль щурится и уши прижимает. — Побегали и хватит.

Глава 11. Лес и его Альфа

— Не имеете вы права мне тут указывать идти с вами, — пячусь, когда Мартин и Эмиль шагают ко мне. Ваши волчьи бабки подтвердили только каприз Адама… А раз он сбежал, гад хвостатый, к своей бывшей, которую, вероятно, сожрет по вашей вине, то я могу уйти.

Позади шуршат кусты, и я замираю. Нет… Нет… Нет… Он же убежал. Шерстяная, мускулистая полурука-полулапа приобнимает меня и рывком прижимает к горячей груди. Клыкастая пасть почти касается моего виска, и плечо обжигает вязкая капля слюны.

— Какая жертва, Эни, — прерывистый шепот Адама отзывается дрожью отчаяния. — Ради незнакомой суки готова побыть моей игрушкой.

— Ты не так все понял… — шепчу я.

— Да твою ж мать! — Эмиль обнажает клыки. — Адам!

— Что? — рычит он в ответ. — Зачем она вам? Для чего? Могу укусить ее, парни. Прямо сейчас, чтобы одарить вас Нареченной, и тогда у меня не будет на нее прав, но вы этого не хотите. Ведь так? А делиться смертной сладкой девочкой, которую мне предстоит многому научить, я не намерен.

— Адам… — Мартин щурится.

— Не нужны вам проблемы с одной Нареченной, — усмехается Адам. — Не хотите лунных уз, которые свяжут вас троих. Или хотите? Если готовы, то давайте. И я вам сразу скажу, что вам будет очень неприятно учуять на ней мой запах. Это будет больно. Познаете дикое отвращение, но вместе с тем оно не лишит вас слепой тяги к ее волчице. Возненавидите меня, друг друга и милую Эни. Вздумаете разорвать эту связь, и станет еще хуже. И до обращения этого не сделать, чтобы облегчить участь своего зверя. Какая сложная ситуация, да?

— Что-то все не радужно, — едва слышно отзываюсь.

— Ее нельзя обращать, — урчит Мартин. — Поэтому мы здесь. Адам, мы не уверены в тебе. Ты нестабилен.

— А вы, значит, стабильные? — зло щурюсь. — И никто тут не желает быть мохнатым чудовищем, если что. Ясно?

— Старухи сказали о браслетах отверженных, — Эмиль прижимает уши и облизывается. — Сказали, что они помогут… — переводит на меня взгляд, — в этой щекотливой ситуации.

— А нам про них не говорили, — цежу сквозь зубы.

Обидно. Сначала один бросает, теперь вот двое хотят сделать меня Отверженной. Я без понятия, что это означает, но в груди поднимается гнев на наглых сволочей. Нет, я не желаю быть им Нареченной и отрастить хвост, но злюсь.

— Ну так, где браслеты? — рычит Адам.

— Да, где браслеты? — возмущенно спрашиваю я.

Мартин и Эмиль переглядываются и не мигая смотрят на меня. Если они сейчас взирают на меня с недовольством и легким презрением, которого достойна непристойная шлюха, то что будет потом? Не знаю, как работает Нареченнось-Обреченность, но она явно крутит мохнатым остолопам мозги. Адам был готов беременную женщину убить. Я почувствовала его намерение умыться кровью бывшей и ее нового хахаля.

— Браслеты будут завтра, — шипит Мартин и переводит взгляд на Адама. — Но мы должны быть уверены, что тебя не переклинит.

— Ради нашей дружбы я буду держать себя в руках, — ехидно отзывается.

— В лапах… — шепчу я.

— А она забавная, — Адам с издевкой посмеивается.

— И ты добровольно наденешь браслеты? — Эмиль с сомнением смотрит на меня.

— Надену, — отвечаю тихо, но твердо.

— А теперь пошли прочь из моего леса, — рык Адама отзывается низкой вибрацией. — Я вам тут не рад.

— Это ты заварил кашу, Адам, — Мартин сжимает кулаки. — Ты ведь мог ее оставить в городе.

— А ты мне не указывай, что делать. За собой следи, — Адам накрывает когтистой лапой мою правую грудь и сжимает сосок.

Меня простреливает легкая искра боли, и я не могу сдержать стон. Эмиль и Мартин с гневным рыком бросаются в кусты на четырех лапах.

— Я слышу твое разочарование, Эни, — горячий и влажные язык скользит по шее и щеке. — Они бы кинулись на меня в моем лесу за Нареченную Волчицу, но не за обычную смертную сучку.

— Почему вернулся?

Стараюсь дышать ровно, что совладать со страхом перед монстром, чья жесткая шерсть щекочет спину. И ко всему прочему Адам возбужден. Я чувствую у поясницы нечто горячее, подрагивающее и скользкое.

— Лес не пожелал, чтобы я его оставил, — зарывается мокрым холодным носом в волосы на макушке, — а я обязан, как Альфа, прислушиваться к его воле.

— А он не желает того, чтобы ты меня отпустил?

— Давай послушаем, — низко и утробно урчит Адам.

Замолкаем, и я кроме хриплого и тяжелого дыхания Адама и шелеста ветра в ветвях деревьев ничего не слышу. Лесу, похоже, все равно на меня, и это неудивительно. Природа всегда была жестока к человеку, как и он к ней. У меня и самой нет к чаще Адама симпатии. У меня к ней страх и недоверие, ведь она связана с Адамом. И это она его породила таким наглым и бессовестным.

— Без моей милости лес тебя не выпустит, — шепчет на ухо. — Так это работает, Эни. Я прислушиваюсь к лесу, а он ко мне.

Глава 13. Хорошенько помой Альфу

— Мы можем с тобой договориться? — в легкой истерике спрашиваю я, когда Адам швыряет меня на кровать.

— Если мы можем с тобой что обсудить, то только позы, в которых ты мне хочешь отдаться, — Адам скалится в самодовольной улыбке.

— Ты мне сейчас рушишь мое будущее!

— Ты опять про учебу?

— Да!

— Я придерживаюсь мнения, что женщинам зря дали возможность учиться, — смеется.

— Сексист!

— Давай так, — Адам скрещивает руки на груди. — Эту ночь ты удовлетворишь меня, а завтра с браслетами Отверженной ты вернешься в город, если этого пожелаешь.

— Что за браслеты, раз уж о них зашла речь?

— Пережиток прошлого, — пожимает плечами и скрывается в ванной. — Привет из темных жестоких времен.

— Все равно ничего не понятно! — вскакиваю на ноги и следую за Адамом. — Они для меня опасны?

— Их надевали на провинившихся оборотней, — перешагивает бортик ванной и задергивает белую шторку.

— И?

Адам включает воду, и я заглядываю за шторку:

— И что дальше?

— Хочешь ответов, Эни, — он хищно улыбается, — то иди сюда и помой своего Альфу.

— Ты не мой Альфа…

— Хочешь завтра вернуться в город? — недобро щурится. — Если да, то, будь добра, свои капризы проглоти.

— Точно отпустишь?

— Если будешь хорошей девочкой, — хмыкает и прожигает черным взглядом. — Я тебя все равно заставлю зайти сюда и намылить мне спинку, но я бы предпочел, чтобы ты это сделала сама. Я хочу расслабиться.

— Ты в любом случае заставляешь меня, — ныряю за шторку и подхватываю с полочки мыло и мочалку из жесткой люфы.

— Нет, Эни, — отбирает мочалку и выкидывает ее за шторку, — руками меня помой.

Поднимаю взгляд. Совести никакой нет.

— И хорошо меня помойи во всех местах, — ехидно улыбается.

Намыливаю ладони. Мое сопротивление и смущение Адама заводит. Его член наливается кровью, приподнимается и подрагивает. Откладываю мыло на полочку и кладу руки на каменную грудь Адама. Мои ладони такие маленькие, а запястья тонкие.

— Что там с браслетами, — круговыми движениями намыливаю грудь Адама и краснею от его прямого взгляда.

— Они выключают зверя, подавляют и гасят волчью кровь, — тихо отзывается Адам. — Превращают оборотня в человека. Жестокое наказание для оборотня. Быть человеком означает быструю старость, болезни, медленную регенерацию и слабость.

— А мне браслеты зачем? — двумя ладонями намыливаю правое мускулистое плечо и спускаюсь по мощному предплечью к запястью. Перехожу к его левой ручище. — Я ведь человек.

— Для профилактики. Если укусят, то заражения и обращения не случится, — Адам убирает локон за мое ухо. — Хитрое решение, которое избавит от множества проблем. Да и кто пожелает делить одну Нареченную?

— Да я смотрю, что у Нареченных один на один все не всегда гладко, — поднимаю глаза, а мои руки скользят по напряженному животу к пупку.

Адам с рыком сжимает подбородок в стальных пальцах. Моя дерзость и намек на бывшую его возмутили.

— Ниже, Эни.

Моя ладонь спускается к лобку. Вспениваю завитки жестких волос.

— Смелее, Эни.

Сгребаю в мыльную ладонь яички, и медленно выдыхаю. Аккуратно перебираю их, мягко и слабо сминаю. Они приятные на ощупь и приятно перекатываются в пальцах. Ноги тяжелеют, а между ног тянет теперь не только болью, но и пульсирующим желанием.

— Я чую твой запах, Эни, — Адам обнажает зубы в оскале превосходства.

— Это ничего не значит… — обхватываю основание его твердого члена, и пальцы не смыкаются в кольцо.

И этот монстр побывал во мне. Я, что, резиновая?

— Ты меня хочешь, — шепот Адама сплетается с шумом в воды, а глаза вспыхивают желтым огнем.

— Физическое возбуждение не означает чувств.

— А мне не нужны твои чувства.

Веду мыльным кулаком под шумный и хриплый выдох Адама к головке:

— Впрочем, и мне твои чувства тоже не нужны.

— Нет, Эни, ты желаешь моего расположения, — наклоняется. — Я слышу твои мысли. Мало того, маленькая шлюшка, ты обиделась на Мартина и Эмиля.

Сдавливаю вздрогнувшую головку в злости, и лицо обжигает низкий стон. Медленным и скользящим движением прокручиваю кулак, и Адам цедит сквозь зубы:

— Поиграть решила?

Молча двигаю кулаком к основанию и убираю руку.

— Будьте добры, Альфа, повернитесь ко мне спиной, — подхватываю кусок мыла и тщательно намыливаю ладони.

— Из тебя бы вышла очень упрямая волчица, — одобрительно усмехается.

— Предпочту остаться человеком, — тихо отзываюсь я. — И жить хочу среди людей, а не хвостатых кобелей, которые решат меня еще толпой отыметь.

— А я слышу в твоем голосе надежду, — губы Адама почти касаются моих. — и разве два кобеля это толпа?

— Да ты же присоединишься к своим дружкам, — резко хватаю его за влажную бороду и зло ее вспениваю, будто выстирываю. — Старухи на это явно намекнули. И вот трое на одну — это уже толпа, а я девочка приличная и против подобного.

Выхватываю душевую лейку из крепежа и направляю струю воды в наглую бородатую харю. Адам фыркает, вырывает лейку, отбрасывает ее. Нас окатывает фонтан воды, и он в гневе урчит:

— Пошла на кровать, если хочешь выйти из моего леса, а то я тебе устрою толпу, Эни. С друзьями ведь надо делиться добычей, а то тогда какой смысл в дружбе? И глаза вниз.

Глава 14. Мы так не договаривались

За ночь Адам на мне живого места не оставит, и бежать в лес — не вариант. Принять свою участь с достоинством? Расслабиться и получить удовольствие, а завтра вернуться в браслетах Отверженных в город и сделать вид, что ничего со мной не произошло.

Шагаю по спальне Адама, закутавшись в простыню. Как он не поймет, что поступает по отношению ко мне цинично и жестоко? У него, что, нет других женщин, с которыми он может выпустить пар? Ну, девственница я и что?

Замираю. Через шторы пробивается лунный свет, а в нем танцуют пылинки в хаотичном танце. Неожиданно они вспыхивают мягкими искорками, ускоряются, и отступаю, потому что вижу призрачный волчий силуэт. Звериный призрак машет хвостом, облизывается и встряхивает ушами. Так… На привидений с лапами и ушами мы не договаривались.

Сквозь шум воды слышу, как поет Адам. Призрачный волк… Нет, это волчица. Морда у нее помягче, поострее и тело поизящнее.

— Кыш, — шепчу я. — Еще тебя не хватало тут.

Призрачная зверюга грациозно прыгает на кровать. В полете размывается в блеклые потоки всполохов. Смотрит на дверь ванной и вскидывает морду, будто воет. Адам подозрительно замолкает.

— Эни!

— Что? — испуганно отзываюсь.

Волчица, навострив уши, клонит голову набок и виляет хвостом.

— Сделай мне кофе.

— Я тебе, что, секретарша? — зло огрызаюсь я и замолкаю.

Призрачная мерзавка на кровати явно заинтересована в Адаме. Она нетерпеливо перебирает лапами и яростно облизывается.

— Сделай мне кофе, — глухо рычит Адам, а пушистое видение в восторге смотрит на меня.

— Ты еще кто такая? — зло шепчу я. — Пошла прочь!

— Эни!

— Что?

— Кофе! И сюда его принеси. Люблю принимать ванну с кофе.

Выхожу из спальни, и из темного угла выныривает призрачная волчица.

— Да что тебе надо?

Подпрыгивает, крутанувшись вокруг своей оси, и бежит к лестнице. Притормаживает, оглядывается и машет хвостом. Она меня куда-то зовет? Может, это добрый волчий дух, который решил мне помочь и спасти от Адама?

— Если оборотни существуют, то почему бы мне не поверить в волчьих духов, верно?

Делаю несколько шагов, и волчица срывается с места. Я за ней. Летит сверкающими прозрачными волнами. Доверюсь призраку. Я должна цепляться за любой шанс спастись, даже если это галлюцинация. Выбегаю на улицу. Под ногами шуршит влажная трава.

— Эни! — долетает возмущенный рев Адам.

Оглядываюсь и поднимаю лицо. Голый Адам стоит на балкончике, опершись руками о перила.

— Вернись в дом и сделай мне кофе!

— Ты ее видишь?

— Кого?!

— Ее, — вскидываю руку в сторону волчицы, которая взгляда не отрывает от Адама. — Призрака-волчицу?

— Что ты несешь?

— И у нее явно к тебе есть интерес, — повышаю голос. — И она меня куда-то зовет.

— И куда же?

— Я не знаю! — возмущенно топаю ногой. — Она же призрак. Она не говорит.

— Более глупой лжи я не слышал, Эни, — скрещивает руки на груди. — Но, видимо, ты опять хочешь побегать. Желаешьв лесу позабавиться с Альфой?

— Ты отвратителен!

— Беги, — Адам скалится в улыбке. — Я сейчас неторопливо выпью кофе и выйду на охоту за тобой. Согласен. Нашим играм помешали.

— Прекрати! — рявкаю на призрачную волчицу, которая прыгает, пригибается к траве, игриво помахивая хвостом и восторженно кружится, выражая желание побегать по лесу. Поднимаю взгляд на обескураженного Адама. — Если я сошла с ума, то только по твоей вине! Доволен? Нельзя так с людьми! Может, у оборотней так принято, но не у нас!

— Я пошел пить кофе, Эни, — покидает балкон, приглаживая влажные волосы, а волчица вновь сияющим потоком плывет к лесу.

Кутаюсь в простыню и бегу за ней мелкими шажочками:

— Если ты меня втянешь в новые неприятности, мерзавка, я тебе твой призрачный пушистый хвост откушу.

Я так устала. Я хочу под одеялко, свернуться в клубочек и поспать, а затем проснуться под солнечными лучами, потянуться и понять, что мне привиделся лишь кошмар.

Волчица петляет между деревьев и кустом. У меня заплетаются ноги, я спотыкаюсь и падаю на колени. Я исчерпала свои силы. Мне надо срочно полежать и мне глубоко фиолетово, что Адам вот-вот кинется в сомнительную охоту за мной. Пусть делает что хочет.

— А вот и ты, — кряхтит скрипучий старческий голос, и из ночных теней под свет луны выходит тощий старик в грязном тряпье. — Пришла. Я уж думал, что помру в кустах, пока ты дойдешь до меня.

Я удивленно моргаю. Во-первых, у старика борода до колен, а, во-вторых, его худые дряблые руки покрыты размытыми черными татуировками, в которых ничего не разобрать. Узоры это или надписи? Непонятно. Поглаживает призрачную волчицу по голове, и она обегает его по кругу.

— Резвая девочка, — ласково улыбается, наблюдая за мерцающим потоком. — Красавица.

— Вы ее видите? — тихо и недоверчиво отзываюсь я.

— И не только ее, — переводит на меня желтый взгляд. — Их тут множество бегает.

— Это дух или призрак мертвой волчицы?

Старик протягивает руку, и я принимаю его помощь. Ладонь твердая, уверенная и сухая. Встаю и озираюсь по сторонам, пытаясь разглядеть других призраков в ночных тенях.

— Это не призрак мертвой волчицы, — старик обхватывает ладонями мое лицо, заглядывает в глаза и зловеще шепчет, — это ты.

Глава 15. Все было по любви!

— Что? — удивленно изгибаю бровь. — Я? Что за глупости? Я это я, а это, — вскидываю руку в сторону призрачной волчицы, которая принюхивается к трухлявому пню, — призрак.

— Это твой Зверь, — старик улыбается, обнажая желтые зубы. — Их тут по округе много бегает, готовятся к рождению. Твоя вот сегодня вынырнула из лунного света и давай метаться. Почему?

— Что почему? — недоуменно спрашиваю я.

— Чем она встревожена, милая?

— Не знаю, — отступаю от чокнутого старика.

— Врешь, — недобро щурится. — А врать старшим нехорошо. Она боится. И не хочет возвращаться к Матери Луне. Твое обращение… Оно обещано Луной. Сегодня обещано.

— Не будет обращения, — пячусь, — будут браслеты.

Глаза старика вспыхивают желтым гневом, и он утробно рычит на меня. Делает шаг:

— Какое святотатство!

Призрачная волчица поднимает морду и скалит на меня в беззвучном рыке клыки.

— Ты обалдела? — охаю я. — Ты мне еще тут порычи на меня!

— Никаких браслетов! — старик топает босой ногой.

— Сейчас сюда прибежит злой черный волк, — шепчу отчаянные угрозы. — Адамом зовут, и он очень не любит, когда по его лесу шастают всякие.

— Адаму лес достался от его отца, — старик скрипит в злобе зубами, — а его отцу от меня.

— Что?!

— Дед я Адама, милая, — с легким безумием улыбается. — Этот остолоп моей крови. Внучок мой. Говнюк мелкий.

— Не такой уж мелкий…

— Для меня всегда будет мелким говнюком, — делает ко мне шаг. — Его идея с браслетами?

— Нет… его друзей…

— Рыжего и белого? — сжимает кулаки.

Молча киваю, а волчица пригибает морду к земле и яростно машет хвостом.

— И они тоже говнюки, — в негодовании урчит старик. — Особенно рыжий. Все у него в роду рыжие и мудаки…

Вероятно, я сейчас не в силах даже сбежать от старика, который ко всему прочему оказался дедулей Адама.

— А… — я неловкой улыбаюсь, — то самый дедушка, который в свое время утащил женщину из курятника? Да? Тот самый?

— Все было по согласию, — старик фыркает.

— Так это он у вас научился таскать девок?! — возмущенно рявкаю я.

— Я не таскал! — щериться на меня. — Вот дура, а! Никого не крал!

— Врете! — делаю шаг к нему и вглядываюсь в глаза. — Украл! Мне всё рассказала ваша внучка! Ленута!

— Да много она знает, — самодовольно хмыкает и деловито поглаживает бороду, — все было по великой лунной любви. И всё тут.

— Было бы неплохо узнать мнение другой стороны, — сердито усмехаюсь я, — но вы, наверное, свели ее в могилу своей лунной любовью.

— Ах ты… мелкая белка! — шипит старик и хватает меня за ухо. — Невоспитанная мерзавка! А ну, пошли!

Ухо горит от стальной хватки узловатых пальцев. Старик тащит меня за собой, игнорируя мои попытки отбиться от него.

— Адам! — взвизгиваю я. — Тут твой дедушка! Адам!

— Ну надо же… — хрипло смеется, — а теперь мы просим помощи у злого черного волка! Женщины!

— Да отпустите вы меня!

Призрачная волчица прыжками сопровождает нас, и совершенно не волнует, что безумный старик тащит меня через колючие кусты в неизвестном направлении.

— Покричи погромче, — ехидно советует старик. — А то, Адам, похоже, глуховат. И в его-то возрасте!

Мы ныряем в черные тени, и он выталкивает меня на лунную опушку к скромной хижине, на крыльце которой сидит седовласая старушка в белой сорочке и перебирает в корзинке камушки.

— Лира! — возмущенно гаркает старик. — Скажи этой дряни, что никто тебя насильно не крал.

— А как ты меня украл? — старушка отвлекается от камушков и поднимает желтый взгляд.

— По любви! — прихрамывая шагает к крыльцу и разводит руками в стороны, — а как иначе-то?

— Тогда я тебе вилами в живот тоже по большой любви, — пожимает плечами.

— Вот! — старик разворачивается ко мне и грозит пальцем. — Все было по любви!

Устало и неуклюже садится рядом с Лирой и чешет бороду, сердито глядя на меня:

— Молодые и глупые.

— Кого это ты привел? — Лира окидывает меня подозрительным взором.

— Да вот должна родиться, — похрустывает шеей и указывает скрюченным пальцем на волчицу, что наматывает круги по опушке.

— Я их не вижу, Сизэр, — в негодовании смотрит на старика. — Какая она?

— Резвая, — Сизэр внимательно следит за волчицей, которая падает набок, высунув язык, — чуток дурная.

— Как и все оборотни, — цыкает Лира и откладывает белый круглый камушек в сторону.

— Знаешь, что Адам со своими дружками задумал? — жалуется Сизэр, потрясая перед ее меланхоличным лицом скрюченным пальцем.

— С белым и рыжим? — Лира хмурится.

— Угу, — кивает Сизэр.

— Что?

— Надеть на нее браслеты Отверженных, — приближает свое бородатое и морщинистое к ее.

— Сами бы они не додумались до такого. Кто-то их надоумил, — гневно шепчет Лира.

Две пары горящих желтым огнем глаз прожигают меня яростью.

— Кто?! — одновременно гаркают они.

— Три странные старухи с вязанием…

— Твои подружки, — в неприязни шипит Сизэр и хлопает ладонью по острому колену. — Сколько я тебе раз говорил, что они стервы?! А ты что?

— А я сама решаю с кем мне дружить, — Лира невозмутимо пожимает плечами и отставляет корзинку с камушками. — Если предложили, то были причины.

— Это же какие? — Сизэр вскидывает бровь.

— Такие… — я сглатываю и указываю взглядом на волчицу, что охотится за воображаемыми мышами, — такие, что на эту резвую и хвостатую красавицу будет двое кобелей… А, возможно, и трое… Белый, рыжий и черный.

Глава 16. Смотри! Видишь?!

— Трое? — Сизэр удивленно крякает.

— Двое Нареченных точно, — скрещиваю руки на груди. — А ваш внучок под вопросом, но… — киваю на призрачную волчицу, что улеглась у моих ног, — она явно неровно дышит к Адаму.

Сизэр и Лира переглядываются. Замечательно, теперь осталось еще с родителями Адама познакомиться ко всей радости.

— Что это за бардак, дорогуша? — Сизэр оскорбленно смотрит на волчицу, а та хвостом машет и зевает, мол, она не виновата.

— Погодь, — Лира встает, делает несколько шагов и вскидывает лицо к ночному небу.

Я вздрагиваю от ее громкого, протяжного воя, в котором улавливаю вопросительные нотки. Замолкает, деловито обходит меня, оглядывая с головы до ног:

— Как зовут?

— Эни…

— Эни, — задумчиво тянет она, и ветер доносит обрывки воя.

Лира прислушивается к ним и вздыхает:

— Ну… тут только браслеты, милый, — подбоченивается и смотрит на сердитого мужа. — Ни одна приличная девица не будет связываться с троими. Мои подружки, может, и стервы, но ты не будешь же спорить, что они чуют все эти переплетения между волчьими судьбами.

Сизэр хмурится.

— Ты слышал их ответ, — Лира пожимает плечами. — У нас тут не две нити сплетаются, а четыре, — топает ногой, — пожалей девочку, изверг! Я с тобой одним настрадалась, а тут их трое!

— Двое, — из кустов выходит голый Адам. — Ты тут решила со всей моей семьей перезнакомиться?

— Адам! Где твои штаны?! — возмущенно восклицает Лира.

— Мне их в зубах тащить?

Адам с рыком прыгает на четыре лапы и недовольно встряхивает ушами. Лира расцветает улыбкой и садится на корточки:

— Иди сюда, мой хороший!

Адам с усталым вздохом плетется к бабуле, терпеливо дает себя потискать за уши, щеки и флегматично принимает ее поцелуи. Волчица рядом со мной опять пялится на него и облизывается. Перевожу взгляд на Сизэра, который цыкает.

— А ну, поди сюда, — он подзывает Адама повелительным жестом.

Тот в ответ неразборчиво ворчит, но подходит.

— Садись, внучок мой ненаглядный, — хлопает по крыльцу.

Адам фыркает ему в лицо, поднимается и плюхается рядом.

— Когда ты родился, я твоим папке и мамке сразу сказал, что с тобой все будет очень непросто. И сучек ты будешь выбирать дурных.

Волки, оказывается, тоже могут закатывать глаза и выражать мордой многие эмоции. Например, раздражение. Сизэр решительно сгребает рыкнувшего Адама в объятия, прижимается своей щекой к его морде и шипит:

— Смотри! Смотри! Видишь?! — его глаза вспыхивают желтым огнем, а волчица у моих ног настороженно замирает и держит уши торчком.

Глаза Адама разгораются желтым огнем, а его хвост глухо бьет по деревянному кольцу, а призрачная мохнатая красавица смущенно прячется за мной и игриво выглядывает.

Адам неожиданно вырывается из хватки хохотнувшего Сизэра, вскакивает на ноги и от его рева вибрирует воздух:

— Нет!

— Да, — Сизэр разминает плечи. — Все-таки, трое.

Адам в каком-то диком гневе смотрит на меня, и низко утробно рычит, оскалив зубы.

— Я к тебе еще полна неприязни и отвращения, если что, — кутаюсь в простыню.

— Как ты сейчас на своего деда похож, — охает Лира и встает, прижав ладонь к морщинистой щеке. — Только у него еще вилы в животе были.

Волчица вскидывает морду и беззвучно воет, а Адам вздрагивает и отступает.

— Это же бред!

— Где трое, там и трое, — Сизэр невозмутимо почесывает щеку.

Опять раздается вой, и Лира фыркает:

— Рыжий.

Через секунду взывает к луне кто-то второй.

— А это белый, — Лира откидывает седые волосы за спину.

— А что говорят? — кошу на нее недоверчивый взгляд.

— Просто воют, — вздыхает она и поправляет сорочку на груди.

— Уловили твой зов, — Сизэр скалится в улыбке. — Не услышали, а почувствовали и не поняли.

— Не мой, а ее, — киваю на волчицу, что вышагивает туда-сюда, поглядывая на Адама.

— У меня была уже нареченная, — хрипло рычит он. — Связь разорвана.

— Сжалилась над тобой Мать Луна, — ехидно покряхтывает Сизэр, — решила дать второй шанс.

— Охренеть какой шанс! — Адам мечется по крыльцу, а наслаждаюсь его гневу.

Видимо, разглядел в кокетливой волчице свою “судьбу”, что разделит еще с двумя кобелями. Прелестно. Узрел и бесится. Да, это тебе не случайную девку стащить и на кухне отыметь.

— Ты наденешь эти чертовы браслеты! — Адам в ярости рявкает на меня.

— Я все расскажу твоему отцу, — Сизэр заплетает свою длиннющую бороду в косу. — Рановато он тебе лес оставил. Ленивым, подлец, уродился и воспитал безответственного сына.

— Да ты сам терпел бы еще двух? — в негодовании восклицает Адам.

— Когда мой папаша решил отдать одному рыжему уроду ясеневую рощу, их предупредили, что это аукнется их потомкам. Вот я и думаю, что это случай именно про это. Нельзя делить лес, а то потом придется еще что-нибудь делить. Например, суку.

— А Эмиль? — я вопросительно изгибаю бровь.

Адам прижимает кулаки ко лбу и отворачивается к двери хижины, тихо клокоча неразборчивые ругательства.

— Может, кто-то из его предков изменил Нареченной, и вот ответочка прилетела его пра-пра-пра-пра, — Сизэр пожимает плечами, — пра-пра-внуку?

— Допустим, — недобро щурюсь. — А я тут при чем?

— Я рассуждаю гипотетически и лишь пытаюсь хоть как-то объяснить вашу проблему, — Сизэр поднимает недовольный взгляд. — Я тебе не истину глаголю, а предполагаю. Честно, без понятия, какого лешего вы все тут снюхались, и не нам ставить под сомнение волю Луны. Не вы первые. То двое на одну, то трое, то вообще пятеро! Что ты ко мне пристала? И ваши проблемы, милочка, не причина смахивать пыль с браслетов.

— Мартин! Эмиль! — срываюсь на крик, и его разносит ветер. — Где вас черти носят?! Где браслеты?!

— И что? — говорит Лира с досадой, когда Адам оглядывается со злобным оскалом. — Кровь Черношкурых позволит человеку тут командовать?

Глава 17. Особенная

Мне не нравится взгляд у Адама. Вижу в его желтых звериных глазах сомнение. Похоже, его волку очень понравилась хвостатая кокетка.

— Только не говори, что ты передумал, — тяжело сглатываю я. — Адам, вас трое на одну. Это, мягко, скажем стремно.

— Это, как в совместной охоте, внучок, — посмеивается Сизэр. — Вы же втроем частенько бегаете то на медведя, то на оленя. В одиночку бы справились, но вместе веселее.

— Отвратительно, — констатирую я.

— А волчица твоя согласна, что вам будет весело, — Сизэр хмыкает и кивает на восторженную мохнатую дуру, которой я хочу пару отрезвляющих оплеух дать.

— Вы должны быть против подобного. Вы же сами мужчина, Сизэр, пусть и старый.

— Вот мерзавка, — фыркает он. — И старость - это не про ханжество, дорогуша, а про мудрость. Это у вас старики херней страдают и к смерти делают вид, что до хрена приличные и правильные.

Неожиданно Адам удивленно вскидывает бровь и спрашивает:

— Тоби?

Я оглядываюсь. Из кустов выныривает ушастый Тоби на четырех лапах. Лира охает:

— Опять от мамки убежал?

А мамкин бунтарь машет хвостом, бежит ко мне, раскрывает пасть…

— Тоби, не смей! — ревет Адам и кидается к нам. — Тоби! Нет!

Тоби подлетает ко мне с рыком и смыкает челюсти с невероятно острыми зубками на моей щиколотке. Призрачная волчица восторженно подпрыгивает, а я издаю тихий клекот, а по щеке скатывается слеза. Больно. Очень больно, а мелкий поганец и головой дергает, будто пытается из меня кусок вырвать. И ведь не пнуть его, не лягнуть, потому что он же малыш, пусть и очень кровожадный.

Адам замирает в нескольких шагах и шепчет:

— Какого хрена, Тоби?..

Тоби в ответ рычит и крепче сжимает челюсти. Мне кажется, что я сейчас описаюсь от боли, которая простреливает ногу до тазобедренного сустава.

— Тоби, — воркует Лира, подходит и садится перед разъяренным волчонком. — Отпусти тетю. Ей больно. Тоби…

Тоби урчит, но все же разжимает челюсти. Я вскрикиваю, падаю и в ужасе смотрю на окровавленную щиколотку, пытаюсь отползти от пушистого паршивца, который фыркает, отплевывается от крови и сбрасывает шерсть.

— Тоби, ты что творишь? — в бессилии рычит Адм.

— Мне приснилось… — Тоби ныряет в объятия Лиры и утыкается лицом в ее шею, — что надо покусать Эни… — неразборчиво бурчит. — Так Луна сказала…

Нога дергается, и призрачная волчица семенит ко мне, глядя в мое лицо недобрыми глазами.

— Нет…

Высовывает свой инфернальный язык, касается укуса, и я чувствую укол мороза, что проникает под кожу.

— Нет! — отползаю от волчицы, которая бледнеет в лунном свете, поднимаюсь на ноги и пячусь. — Нет! Я хочу быть человеком!

Волчица скалит зубы и делает ко мне шаг. Ногу опять простреливает болью, и я срываюсь с места, скинув простыню с плеч.

— Эни! — рявкает Адам. — Это глупо!

— Пошел в жопу, мудак! Это все из-за тебя!

Обескураженное молчание, а после улавливаю сердитый бубнеж Тоби:

— Ты сам ее хотел укусить.

— Устами младенца глаголет истина, — с хриплой усмешкой отзывается Сизэр.

Я ныряю в ночные лесные тени, прихрамываю и продираюсь через колючие кусты. Чувствую в шелесте ветра озадаченность, гнев и растерянность Адама. Ногу сводит судорогой, меня мутит и голова кружится.

Налетаю на кого-то мохнатого и горячего. Меня сгребают в охапку, и я по запаху понимаю, что это Эмиль.

— Браслеты, где браслеты?! — поднимаю лицо, задыхаясь в панике. — Она бежит за мной… меня укусили… Где браслеты?

Подступает тьма, в которой я вижу только желтые горящие глаза Эмиля. Ноги подкашиваются и шепчу:

— Уведи меня отсюда… Она бежит за мной… Надень браслеты…

Судорога боли пробегает по всему телу, и я жалобно всхлипываю, медленно погружаясь во мрак.

— Эни! — доносится разъяренный рык Адама, от которого внутри все сжимается.

— Браслеты… мне нужны браслеты… — еле ворочаю языком и пускаю слюни.

— Адама возьми на себя, — Эмиль решительно подхватывает меня на руки… нет на лапы.

— Не только Адама, но и его дедулю, — зловеще покряхтывает старческим голосом тьма. — Вот только жаловался, что тоска снедает.

— Я со стариками дел не имею, — урчит Мартин.

— Зато старики с тобой дела имеют. Хоть кто-то твой рыжий зад отхлестает!

Тьма схлопывается, а затем меня будто кидает в шторм. Меня покачивает на высоких и резких волнах боли, страха и паники. Кости ломит, мышцы пронзают раскаленные и ржавые гвозди и все это сопровождается рыком, руганью и жалобным поскуливанием. Моим Жалобным поскуливанием, которое врастает во всхлипы и мычание.

Невидимые клыки и когти рвут меня на части. Я отбиваюсь от пушистой гадины, что вознамерилась добраться до моего сердца и безжалостно сомкнуть на нем лунные клыки. Жестокая зверюга хочет жить, желает воплотиться в реальности, сделать первый вдох и почувствовать под лапами траву и мягкий мох.

— Выживет, то эти ваши цацки от старух ей будут до одного места, соколики, — хмыкает тьма хриплым и ехидным голосом Сизэра. — Давай, девочка, покажи упрямой дуре, что ты особенная.

Глава 18. Больше не человек

Я просыпаюсь от того, что кто-то яростно целует мой лой и тискает щеки пухлыми загребущими ручонками.

— Проснулась! — восторженно кричит мне в лицо Тоби и чмокает в нос. — Проснулась!

Лира стаскивает с меня Тоби и мягко толкает к двери:

— Иди, сахарочек мой, иди.

Тоби оглядывает, улыбается, а я причмокиваю. Язык у меня во рту какой-то длинный, и аж до носа достает. Лира закрывает за Тобм дверь и решительно разворачивается ко мне. Я точно не в доме Адама. Улавливаю терпкий, как древесная смола, запах Эмиля. Стоп. Откуда я знаю, как пахнет Эмиль?

— Как ты себя чувствуешь? — Лира хмурит седые брови, и ее морщины становятся глубже и отчетливее.

Я отвечаю, что хочу пить, кушать и лежать. Обескураженно замолкаю, потому что я не говорю словами, а жалуюсь Лире ворчанием, скулежом и урчанием. Так. Полость рта у меня какая-то удлиненная, и зубы острые…

— Не психуй, — Лира щурится и медленно с предостережением качает головой.

Какой там не психовать?! Я вскидываюсь в панике, путаюсь в тонком покрывале, дергаю всеми четырьмя конечностями, падаю на пол и с рыком кручусь в темноте. Вырываюсь из плена покрывала, в истерике бегаю по комнате, врезаюсь в мебель, каким-то образом заскакиваю на комод и опрокидываю с него лампу и вазу с еловыми ветками. Взвизгиваю от грохота, спрыгиваю на пол и замираю, заметив у кровати тазик с окровавленными кусками мяса.

Дико жрать хочу. Да, именно жрать, и сладкий запах мертвой плоти отключает во мне ужас и с рыком кидаюсь на аппетитное мясо, которое я не жую, а глотаю прям кусками.

— Проголодалась? — ласково воркует Лира.

Облизываю пустой тазик от крови и устало падаю на бок, встревоженно ударив по ковру хвостом. Очень странное ощущение. Мой позвоночник получил продолжение, и это продолжение живет отдельной жизнью.

— Это фиаско… — жалобно икаю я.

— Мне знакомы твое отчаяние, — Лира аккуратно перешагивает через осколки и садится на кровать. С сочувствием смотрит на меня. — Как сейчас помню тот день, когда я отрастила хвост и уши. Была человеком, а стала зверем.

— Где браслеты? — недовольно урчу я и уши прижимаю.

— Да, вначале страшно, но ты примешь в себе перемены, — Лира игнорирует мой вопрос. — В волчьих лапах есть своя прелесть.

— Я хочу обратно в человека… — тяжело и сокрушенно вздыхаю я.

— Это несложно, — Лира наклоняется и поглаживает меня по мохнатому боку, — прочувствуй это желание, вспомни о своих ногах и руках…

С покряхтыванием зажмуриваюсь, и по телу прокатывается тянущая боль, что плавит мышцы, сухожилия и суставы мерзким хрустом. Поскрипываю зубами и сажусь с тяжелыми вздохами и выдохами. Разглядываю ладони, тонкие пальцы и со слезами на глазах поглаживаю левое предплечье. Пусть руки у меня сейчас человеческие, но я чувствую затаившуюся и сытую волчицу в груди.

— Да, теперь ты другая, — Лира поднимает мое лицо за подбородок, — но все еще ты.

— Это нечестно, — шепчу я. — Я не хотела этого.

— Ну, знаешь, когда тебя рожали, то тоже никто не спрашивал, хочешь ли ты на этот свет. Считай, что это твое второе рождение, — Лира убирает выбившийся локон за мое ухо.

— Это подтасовка фактов, — в гневе шепчу я. — и искажение действительности.

— Это судьба.

— Моя судьба — сдохнуть в подворотне.

— Но разве ты не молила о помощи?

— Но…

— Луна тебе ответила, привела Адама и прогнала смерть, — Лира хмурится. — Она взяла тебя под защиту, а защищает она только своих детей. Она тебя удочерила. И, возможно, надень ты на себя браслеты, то вновь столкнулась бы со смертью.

— Это опять предположения? — отползаю от Лиры, потому что она чешет меня под подбородком, как глупого щенка.

— Как человек ты должна была умереть, и ты умерла, но возродилась кем-то другим. Все мы предполагаем, и каждый из нас в чем-то прав. Мы не можем расплести все замыслы Матери Луны, но это и не нужно. Это человек привык все систематизировать, разъяснять в желании управлять своей судьбой. А ты больше не человек, ты волчица.

— Я хотела учиться, — всхлипываю я. — А теперь? Теперь что? Теперь сиди посреди леса и ублажай трех кобелей? — делаю паузу, подавляя любопытство волчицы, которая беспокоится о “наших мальчиках”.

— А им легко? — Лира тоже поднимается на ноги и повышает голос. — Вот именно! Их трое! Они же мужики! Каждому из них по одной единственной подавай! Тебе вот делить никого не надо. За их внимание и любовь ни с кем конкурировать не придется! Ты влюблялась?

— Ну… — смущенно чешу щеку. — В старшей школе…

Пол под ногами вибрирует от рыка Эмиля, к которому присоединяется Мартин, а после и Адам. Они не в комнате, а я их чувствую.

— А этот мальчик тебя любил?

— Домой провожал…

— А вот представь, что были еще две девочки, которых он провожает, — шипит Лира.

— Странная аналогия, — бурчу я и отворачиваюсь.

— Что бы ты хотела сделать с этими девочками?

Я молчу. Я не буду поддаваться манипуляциям старой оборотнихи.

— Ладно, — хмыкает она. — Пару недель назад Эмилю сватали волчицу из другой стаи…

В груди поднимается клокочущий и злобный рык. И это ярость ревнивой волчицы, которая проникла в мои чувства и эмоции тонкими, но крепкими нитями.

— Не было сватовства, — Лира самодовольно усмехается и шагает к двери, а меня гнев отпускает из черных когтей ревности. — Пойду скажу, что ты пришла в себя.

Глава 19. Я тут Альфа!

Сидя на корточках, собираю осколки от вазы и лампы в пустой тазик. Режу случайно указательный палец об острый край. Выступает капелька крови, которую я слизываю, и ранка затягивается. Несколько секунд и даже шрама нет. Задумчиво жую губы и делаю новый небольшой надрез на ладони осколком, стиснув зубы. Обреченно наблюдаю, как неглубокая кровавая полоса зарастает.

— Прекрати, — раздается недовольный голос Эмиля, когда я хочу сделать новый надрез, но уже повыше, на запястье. — Крови будет много.

— Но ведь заживет, — поднимаю на него взгляд.

Стоит, привалившись плечом к косяку, и недовольно хмурится. Великой любви и слепого обожания к моей скромной персоне в его глазах не вижу. У самой меня в груди злость от человека, которого похитили, и желание потереться щекой о бороду Эмиля от волчицы.

— Заживет, но для глубокой раны потребуется больше времени, — глухо отвечает он.

— Но человеку пришлось бы накладывать швы и перевязать, — сердито щурюсь.

— Вероятно.

Долгую минуту и молча пялимся друг другу в глаза. Волчья тяга к Эмилю не имеет ничего общего с любовью или теплой привязанностью. Мы все еще друг друга не знаем, не доверяем, и я все еще испытываю легкий страх, но все это не отменяет того, что волчица хочет упасть на спинку, помахать хвостиком и показать прелестное мохнатое пузико.

— Эту ночь ты останешься у меня, — строго говорит Эмиль.

— Да чтоб вас, — зажмуриваюсь, выдыхаю и встаю.

Эмиль бессовестно опускает взгляд на мою голую грудь.

— Раз я волчица, то ко мне не надо относиться с уважением и прислушиваться к тому, чего я хочу?

— Во-первых, ты хочешь показать мне пузико, — Эмиль поднимает насмешливые глаза, — а, во-вторых, я тут из нас двоих Альфа. И решения принимаю я.

— Тут в твоем доме есть еще два Альфы, если что…

И мне интересно, почему пришел только Эмиль. Где Адам и Мартин? Чего ждут?

— Верно, — зло щурится. — И они тоже погостят у меня.

Нехорошее предчувствие поднимается в груди. Я и три мужика в одном доме? Да тут не надо быть ясновидящей, чтобы понять, что меня ждет. И я чую возбуждение Эмиля, который делает ко мне бесшумный шаг, вглядываясь в глаза:

— Знаешь, Эни, с тобой много проблем.

— Ты на меня тут ответственность не перекидывай, — отступаю.

— Мартин был готов убить Адама на его земле, но его дедуля, оказывается, еще в хорошей форме, — делает еще один шаг. — И я прекрасно понимаю это желание вырвать кадык не только Черношкурому, но и Мартину. Зверь в каждом из нас желает твою волчицу. Если до этого момента мы могли отойти в сторону, то теперь нет. И это сложная ситуация может в любой момент перерасти в смертельную грызню, а после схлестнутся наши стаи из-за мести, из-за желания власти, из-за лесов.

— Браслеты, — натыкаюсь на кровать и бочком обхожу ее.

— Чтобы утихомирить Зверя, он должен получить желаемое, — глаза Эмиля вспыхивают желтым огнем. — Ты должна нас примирить, Эни.

— И что-то подсказывает мне, что “мирись-мирись и больше не дерись” не сработает? — отступаю к окну, а Эмиль прет на меня разъяренным буйволом.

— Ты отдалась ему, Эни, — урчит он, а я прячусь за тяжелую штору.

Сгребает в объятия и шепчет в губы сквозь плотную ткань:

— Отдашься и нам, Эни… Мы должны вкусить тебя, утолить голод, удовлетворить зверя, а иначе быть беде в наших лесах.

— Браслеты… Может, вас отпустит?

— Не сработали они, Эни, — тихо чеканит каждое слово Эмиль. — Ты их сгрызла.

— Что? — в изумлении охаю я, и он сквозь шторы затыкает рот рычащим поцелуем.

Ткань намокает от нашей слюны, и у меня пропускает удар и учащает бег. Гардина тихо поскрипывает над моей головой, и Эмиль отстраняется. Я хватаю ртом воздух, и голова кружится.

— Мы на охоту, Эни, — от шепота Эмиля мне жарко. — И ты нас дождешься. Это приказ.

— Наш приказ, — раздается мрачный и низкий голос Мартина.

Эмиль отстраняется и отступает, а я выглядываю из-за шторы. Хмурые Мартин и Адам стоят у двери и исподлобья буравят меня недобрыми взглядами. Ни намека на влюбленность в их звериных глазах. Только вожделение, желание задоминировать и запереть где-нибудь в подвале.

— А что будет после примирения? — задаю я тихий и резонный вопрос.

Разворачиваются и молча выходят, обрастая густой шерстью. Оскорблена и я, и волчица, которая желает возмущенно повыть им вслед и позвать обратно.

— Вы сами не знаете, что будет дальше, да? — выскакиваю в коридор, и три волка с предостерегающими оскалами оглядываются.

Нет, они на меня не кинутся. Я это точно знаю, но могут сорваться друг на друге, если я посмею их спровоцировать. И я хочу толкнуть их к агрессии, но против моего злого умысла бунтует волчья половина. И я согласна с ней, что дразнить и бесить оборотней — подло и не в моем характере.

Встряхивают ушами и кидаются вниз по лестнице, с хмурой досадой порыкивая друг на друга. И, что, мне действительно сидеть и ждать? Сколько раз я порывалась сбежать? Может, мне сменить тактику и не сопротивляться?

— Тетя Эни! — ко мне летит Тоби и машет мертвой мышью за хвостик. — Покушать!

Глава 20. Деритесь, но не до смерти

— Мыши вкусные, — уговаривает меня Тоби и помахивает мертвой тушкой передо мной, а я кутаюсь в простыню и жмусь к спинке к кровати. Оглядывается на Ленуту, которая с улыбкой наблюдает за сыном. — Мам, скажи.

— Он не отстанет, — та смеется, глядя на меня.

— Это особенность всех оборотней? — едва слышно спрашиваю я.

— Да, — отвечает она и широко улыбается.

— Мне ее накормить, как ты кормила меня? — Тоби хмурится.

— Это как? — с опаской спрашиваю я.

— Пережевать и срыгнуть, — невозмутимо отвечает Ленута, а я в изумлении моргаю.

— Ладно… — шепчу я. — Я сама…

Вызываю в голове видение волчьих лап, хвоста и пушистой задницы. По телу пробегает болезненная судорога, и мои девичьи руки обрастают мехом. Отвратительное и жуткое зрелище. Несколько секунд, и я сижу на простынях ворчливой волчицей.

— Ешь! — Тоби с восторгом подкидывает мышь.

Я не успеваю сообразить, как я раскрываю пасть, клацаю зубами и проглатываю целиком хвостатую тушку. Тоби восторженно хлопает в ладоши, а я облизываю его сладенькое и пухлое лицо. И обалдеть, как приятно возюкать огромным влажным языком по бархатной коже!

Тоби со смехом падает на спину, и я самозабвенно вылизываю его шею и плечи. Какой прелестный мальчик, какой пупсик! Фыркаю ему в ухо. Он хохочет, и кладу ему на грудь морду. Гладит по шее, и я вздыхаю:

— Это же ужас какой-то. У меня есть хвост.

— И надо сказать, что у тебя очаровательный хвост, — смеется Ленута и садится на край кровати. — И знаешь, все-таки обращенные другие. Я вот по бабушке это еще заметила, но теперь точно вижу, что вы иные.

— Это забавно, но то, что я какая-то не такая, я слышала еще будучи человеком, — обиженно облизываю нос.

— Мне тоже это говорили, — в комнату с веником и совком входит Лира. Сердито подбоченивается. — Знаешь, чего говорили?

В любопытстве навострив уши, кошу на нее взгляд.

— Что я дурная и дикая, — презрительно кривится, — и что нормального мужика не найду себе. И ведь были правы, сволочи, но им стоило меня предупредить, что за мной явится черт мохнатый.

Цыкает и сметает осколки, в гневе буркнув:

— Спасибо, хоть не трое.

— Но ты же дедушку любишь, — Ленута мягко улыбается.

— Люблю, — распрямляется и грозит ей веником, — заставил же полюбить! И как не влюбиться в того, кто медведя на твоих глазах порешил, а после его сердце к ногам кинул. Здоровый, злющий, весь в крови и глаза горят! И зубищи свои скалит, а я думаю, если сейчас не помру, то точно замуж пойду за него. И скучаю я по тому времени.

Ленута расплывается в мечтательной улыбке, а Лира шипит:

— Тогда он не болтал так много. Сейчас как пристанет со своими разговорами и все, хоть убегай в лес.

— Но не убегаешь же, — Ленута хмыкает.

— А так было бы у меня еще два мужа, — Лира щурится, — они бы друг друга терзали философскими беседами под луной, куда катится этот мир.

— Думается мне, что они бы все втроем упрямо вовлекали в вас в свои беседы, — невесело усмехаюсь я, а Тоби лезет пальцами ко мне в пасть.

— Это в том случае, если бы они не поубивали друг друга, — Лира пожимает плечами и выходит. — Очень надеюсь, что наши мальчики смогут на охоте сдержать себя. — Ладно, рыжего не жалко…

Я возмущенно рычу ей вслед, а она хрипло посмеивается из коридора:

— Купилась… Рыжего оставим. Тогда в расход пустим белого?

Мой рык нарастает, и теперь смеется Ленута и мнет мое ухо:

— Да шутит она, шутит.

— А я бы хотел себе трех пап, — сонно отзывается Тоби.

Ленута округляет испуганные глаза и шепчет:

— Нам не надо трех пап.

— Пока один папа на охоте, другой в городе, а третий дома, — Тоби сладко зевает, закрывает глаза и засыпает, тихо причмокнув.

— Кажется, мне надо поговорить с мужем…

— О том, чтобы завести еще двух? — хитро шепчу я.

— Чтобы он почаще дома был, — Ленута переводит на меня обескураженный взгляд и неловко улыбается, аккуратно вытягивая из-под меня спящего волчонка. — Мы, пожалуй, пойдем.

— Не уходите…

— Они скоро вернутся, — Ленута поднимает Тоби на руки. — И нам не будут рады.

— А все ли вернутся? — обеспокоенно прижимаю уши и отворачиваюсь, потому что мне не нравится эта волчья тревога о трех психованных наглецах.

— Лишь бы Адам вернулся, а на остальных мне все равно, — встает и шагает к двери.

Замирает под мой тихий и клокочущий рык, и хихикает:

— Опять купилась, — оглядывается и ласково улыбается. — Вернутся. Они с детства дружат. Кстати, Мартина мне в женихи метили.

Недобро щурюсь, и ревную рыжего кобеля к Ленуте не я, а волчица.

— Я шучу, — лукаво подмигивает и выходит, довольно хохотнув.

Лежу, переворачиваюсь с бока на бок и волнуюсь. А вдруг подерутся? Вдруг не поделят какого-нибудь оленя и реально поубивают из-за глупого соперничества, которое навязал кусок камня в ночном небе? И что потом? Стая на стаю?

Фыркнув, сползаю с кровати, плетусь к открытому окну, клацая когтями. Поднимаюсь на задние лапы, опираясь передними о подоконник. Облизываю, прокашливаюсь, чтобы прочистить горло, и вскидываю в громком вое морду. Посыл у меня простой: деритесь, но не до смерти. И мне отвечают. Тоже без витиеватостей и в приказном тоне:

Только попробуй сбежать. Сиди и жди.