Зверь, которого я приручила, хочет меня съесть

Глава 1

Лес Шепчущих Туманов не любил чужаков, но меня он знал. Я была его частью, такой же естественной и незаметной, как корень старого женьшеня или тень от сосны.

Утренний туман лип к лицу, холодный и влажный. Я поправила плетеную корзину за спиной, чувствуя, как лямки привычно врезаются в плечи. Сегодняшний улов был скромным: пучок лунной травы, три корня дикого имбиря и горсть ягод лимонника. Для настоек, что я продаю старосте деревни у подножия горы, этого хватит, но на зиму нужно было запастись чем-то посерьезнее.

— Тише, тише, — прошептала я, переступая через поваленный ствол, покрытый инеем.

Под ногой хрустнула ветка, и звук этот показался оглушительным в тишине чащи. Здесь, в глубине, даже птицы пели редко, словно боясь потревожить дремлющих духов.

Я остановилась, чтобы перевести дух. Мой ханбок, старый, из грубого некрашеного льна, давно пропитался запахами земли и горьких трав. Подол намок от росы и отяжелел, холодя лодыжки. Люди в деревне называли меня дикаркой, ведьмой, травницей, кем угодно, лишь бы не признавать, что я просто выбрала покой вместо их суеты. Мне двадцать два года, возраст, когда девушки уже нянчат детей и вышивают пионы на шелке, но мои пальцы были черными от сока ореха и покрыты мелкими шрамами от колючек.

Вдруг ветер переменился.

Острый, металлический запах ударил в нос, перебив аромат прелой листвы. Запах беды и боли.

Я замерла, инстинктивно сжав рукоять маленького серпа, висевшего на поясе. Хищники редко подходили к моей хижине, из-за моего умения расставлять пахучие метки, которые отпугивали тигров и медведей. Но этот запах был иным. В нем не было дикой мускусной вони зверя, лишь чистая, густая сладость крови.

Любопытство — порок, который сгубил многих отшельников, но сердце мое кольнуло странным предчувствием. Ноги сами свернули с тропы в сторону оврага, туда, где старые кедры сплетались кронами, не пропуская солнечный свет.

С каждым шагом запах становился все невыносимее. Земля здесь была взрыта, словно кто-то в агонии цеплялся за корни, пытаясь ползти. Капли крови — алые, яркие, пугающе свежие, испачкали серый мох.

— Кто здесь? — тихо спросила, хотя знала, что ответа не будет.

Я раздвинула ветви густого кустарника и на мгновение перестала дышать.

Внизу, у корней огромного, расщепленного молнией дерева, лежало нечто белое. Сначала мне показалось, что это сугроб, чудом уцелевший с прошлой зимы, но «сугроб» тяжело и хрипло дышал.

Это был волк.

Но не такой, каких боятся деревенские пастухи. Этот был огромен, даже свернувшись в клубок, он казался больше взрослого мужчины. Его шерсть, некогда, должно быть, сияющая серебром, сейчас свалялась от грязи и сукровицы. Весь левый бок представлял собой месиво из рваных ран, словно его драли огромными когтями.

Я должна была уйти. Развернуться и бежать. Раненый хищник опаснее здорового в сотню раз, если волк очнется, он разорвет мне горло прежде, чем я успею вскрикнуть. Это закон леса: выживает сильнейший, а слабый становится пищей.

Но тут зверь шевельнулся. Из его горла вырвался звук — не рык, а жалобный, почти щенячий скулеж. Он приоткрыл глаз.

Я замерла, загипнотизированная.

Глаз был золотым. Не желтым, как у обычных тварей, а цвета расплавленного, тягучего золота, с вертикальным зрачком, в котором плескалась разумная, бесконечная боль. Он смотрел на меня не как зверь на добычу, а как умирающий на последнюю каплю воды.

В этом взгляде была мольба.

— Дура, — прошептала сама себе, чувствуя, как решимость вытесняет страх. — Какая же ты дура, Соль Арин.

Я медленно опустила корзину на землю и сделала шаг вперед, выставив перед собой ладони.

— Я не причиню вреда, — голос мой дрожал, но я старалась говорить низко и плавно, как учила бабушка. — Я помогу. Слышишь? Только не кусайся.

Волк следил за мной, не моргая. Его дыхание вырывалось паром, а грудная клетка вздымалась рывками. Когда я подошла совсем близко, он оскалился, обнажив белоснежные клыки длиной с мой палец, но сил для того, чтобы напасть, у него не было. Голова зверя бессильно упала на лапы.

Я опустилась на колени прямо в сырую грязь. Мои руки потянулись к его шее, чтобы проверить пульс. Шерсть под пальцами оказалась неожиданно мягкой, как лучший шелк, только липкой от крови. Жар от его тела шел такой, что обжигал ладони даже сквозь холодный воздух. Лихорадка.

Раны были ужасными. Глубокие порезы, явно оставленные магическим оружием или когтями демонической твари, гноились, источая темную, дурно пахнущую ци. Обычные травы тут не помогут, нужно промыть раны настоем лунного корня и наложить швы.

Но как мне дотащить такую тушу до хижины? Он весил, наверное, как два взрослых кабана.

— Ну же, большой парень, — пробормотала я, доставая из корзины флягу с водой. — Тебе придется мне помочь.

Я плеснула немного воды ему на морду. Зверь дернулся, открыл глаза и попытался подняться. Его лапы разъезжались, он снова упал, глухо зарычав от бессилия.

— Вставай! — скомандовала я, подставляя свое плечо под его здоровую сторону. — Если останешься здесь, к ночи придут падальщики. Они не будут ждать, пока ты умрешь.

Не знаю, понял ли он мои слова или инстинкт самосохранения взял верх, но волк собрал последние крупицы сил. Опираясь на меня всей своей тяжестью, он кое-как поднялся. Я охнула, согнувшись под его весом. Мои колени дрожали, позвоночник, казалось, сейчас рассыплется в прах, но я стиснула зубы.

До хижины было не больше двух ли, но этот путь показался мне дорогой в десять тысяч шагов.

Мы шли медленно. Каждый его шаг сопровождался хрипом, каждый мой шаг — молитвой всем известным богам. Кровь капала на опавшие листья, отмечая наш путь алой нитью. Я чувствовала, как его горячее дыхание шевелит волосы у меня на затылке, и странное чувство, смесь ужаса и трепета, заполняло меня. Я тащила на себе смерть, но эта смерть была такой... теплой.

Когда крыша моей хижины показалась за деревьями, я была готова разрыдаться от облегчения. Толкнув ногой плетеную дверь, я ввалилась внутрь вместе с волком.