Зверь внутри: остаться с тобой

Глава 1 Кровь Луны

«Собака дьявола чует течку за милю. Сначала он воет, потом приходит за душой. А если ты в поре — даже не думай соваться в Адирондак в полнолуние».

Эйва вспомнила эту историю, когда стемнело настолько, что телефон перестал ловить дорогу, а фонарик на нём сдох ровно двадцать минут назад. Старый хрыч с заправки — лицо как печёное яблоко, глаза выцветшие, но с хитринкой — рассказывал это таким тоном, будно предупреждал не о легенде, а о штормовом предупреждении. Она тогда закатила глаза. Ну конечно. Штат Нью-Йорк, двадцать первый век, лес Адирондак — туристическая достопримечательность, а не чёртово Зловещее.

Машину пришлось бросить миль пять назад. Аккумулятор сдох окончательно, связь не ловила, а сидеть всю ночь в железной банке посреди леса, слушая, как ветер раскачивает сосны, оказалось страшнее, чем идти пешком до ближайшего городка. Или она так думала тогда, на закате.

Сейчас, когда луна уже выползла на небо — огромная, бледная, до отвращения круглая — Эйва готова была отдать всё, чтобы оказаться обратно в проклятом «Бьюике» с его сдохшим аккумулятором.

Дорога тянулась между стенами леса — чёрного, плотного, как войлок. Асфальт местами просел, корни деревьев прорвали его, и Эйва то и дело спотыкалась, матерясь сквозь зубы. Лёгкие льняные босоножки — идиотский выбор для лесной прогулки — натёрли ноги до крови, и каждый шаг отдавался болью.

Она остановилась перевести дух и оперлась рукой о ствол придорожной сосны. Ладонь ощутила шершавую кору, и от этого простого, живого прикосновения почему-то стало немного спокойнее.

Вторые сутки тянуло внизу живота. Эйва знала это чувство — овуляция. Каждый месяц одно и то же: тело наливается тягучим теплом, кожа становится чувствительной до болезненности, обоняние обостряется так, что можно учуять чужой пот за сто метров. Обычно это раздражало. Сейчас — пугало.

Потому что лес пах.

Он пах хвоей, мхом, прелой листвой, но сквозь эти привычные запахи пробивалось что-то ещё. Что-то дикое, мускусное, тёплое — будто зверь, крупный и потный, только что пробежал здесь и оставил свой след прямо в воздухе.

Эйва поёжилась и пошла дальше, стараясь не думать об этом запахе. Стараясь не думать о том, что луна уже высоко. Стараясь не думать о словах старика.

«Сначала он воет».

Она услышала вой ровно в ту секунду, когда подумала об этом.

Звук шёл откуда-то из глубины — низкий, грудной, он не разорвал тишину, а вплёлся в неё, будто всегда здесь был, просто ждал момента, чтобы проявиться. Эйва замерла на месте. Сердце — удар, ещё удар, ещё — и вот оно уже колотится где-то в горле, мешая дышать.

Второй вой прозвучал ближе. Гораздо ближе.

Она побежала.

Дальше было только мелькание: деревья, лунный свет, полосы теней под ногами. Босоножка слетела с левой ноги, Эйва даже не заметила. Ветки хлестали по лицу, по голым рукам, по ногам, оставляя мокрые полосы — то ли кровь, то ли слёзы, она не разбирала. Лёгкое льняное платье, которое час назад казалось таким милым и уместным для летней поездки, сейчас висело на ней тряпкой — тонкой, просвечивающей, совершенно бесполезной защитой.

Она вылетела на опушку, потому что лес кончился.

Поляна. Круглая, ровная, залитая лунным светом так густо, будто кто-то вылил сюда целое море серебра. Трава по пояс, в ней мелькают светлячки — единственное живое тепло в этой ночи. И тишина.

Эйва обернулась.

На границе леса, там, где тень встречалась со светом, стоял он.

Сначала она подумала — волк. Слишком знакомый силуэт, слишком привычный для её городского сознания, которое цеплялось за любую понятную форму. Но потом волк шагнул вперёд, и лунный свет упал на него, и Эйва поняла: нет.

В холке он доставал бы до груди взрослому мужчине, если бы встал на задние лапы. Грудная клетка — широкая, мощная, как бочка, и под шерстью перекатываются мышцы с такой отчётливостью, будто у него нет кожи, только мускулы и этот густой тёмный мех. Шерсть — почти чёрная, но на загривке, на плечах, на хребте отливает серебром в лунном свете. Лапы — тяжёлые, с неестественно длинными когтями, которые вминают траву в землю.

И глаза.

Эйва смотрела в них и не могла пошевелиться. Потому что волки так не смотрят. Волки смотрят на добычу — голодно, но безлично, как на мясо. Этот взгляд был другим.

Он смотрел на неё.

На неё — не на тело, не на запах, не на страх. В этих жёлтых глазах горело что-то осмысленное, тяжёлое, человеческое. И нечеловеческое одновременно. Он видел её всю — до костей, до крови, до той пульсирующей точки внизу живота, которая сейчас отзывалась на его взгляд болезненным, сладким спазмом.

Эйва стояла посреди поляны, босая, в разодранном платье, с разбитыми в кровь ногами, и смотрела на зверя.

Он сделал шаг вперёд.

Мышцы под шерстью перекатились — медленно, текуче, почти непристойно. Она видела, как напрягаются задние лапы, как ходит ходуном могучий загривок. Он не торопился. Он давал ей время насмотреться, надышаться ужасом, пропитаться им до самой последней клетки.

Ветер дунул от него к ней — и запах ударил в ноздри. Тот самый, дикий, мускусный, тёплый — но теперь в десять раз сильнее, гуще, первобытнее. Пахло зверем. Самцом. Чем-то таким древним, от чего в крови включались инстинкты, о существовании которых она даже не подозревала.

Эйва сделала шаг назад. Потом ещё один.

Трава щекотала голые лодыжки. Луна висела прямо над головой — огромная, белая, безумная. И в этой серебряной тишине она слышала только своё дыхание и тяжёлый, ритмичный выдох зверя.

Он шагнул ещё раз.

И Эйва поняла, что бежать некуда. Лес за спиной — чёрный, глухой, полный корней и веток. Впереди — он. И где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, под коркой цивилизации, под двадцатью тремя годами воспитания и образования, что-то зашевелилось. Что-то, что смотрело на этого зверя и не хотело убегать.

Что-то, что хотело, чтобы он подошёл.

Она замерла, чувствуя, как платье липнет к телу от пота, как холодный воздух обжигает разгорячённую кожу, как низ живота сводит новой волной тянущей боли — уже не просто овуляция, а что-то гораздо глубже, гораздо древнее.