Звезда, что дает надежду

Глава 1: Северный сектор

Сначала, это никого не пугало и почти не интересовало.

Сигналы были слишком слабыми, «некритичными», чтобы вызывать тревогу. Несовпадения в показателях ядра Земли списали на допустимые погрешности. Микросейсмические колебания — на перераспределение тектонических плит, а изменения магнитного фона — на солнечную активность. У науки всегда были удобные ответы. Иногда, чересчур удобные для тех, кому выгодно было что-то скрывать. Первый отчёт, в котором фигурировало слово дестабилизация, был отложен в архив. Второй — переписан. Третий — засекречен.

Планета не кричала.
Она медленно сбивалась с ритма.

На глубине, куда не доходил ни один бур и не спускался ни один аппарат, структура ядра начала вести себя иначе. Не разрушаться — искажаться. Как будто в саму основу мира вторглось нечто чужеродное, нарушившее древний баланс. Энергия, которая миллиарды лет поддерживала вращение, тепло и жизнь, перестала течь равномерно. Возникли зоны перегрузки. Узлы напряжения. Пустоты. И тогда появились они. Сначала — как аномалии. Потом — как формы. Затем — как существа. Эоны, словно порождения самых страшных кошмаров, уничтожали все, к чему дотягивались их когти. Они вырастали из разломов — из мест, где энергия ядра вступила в конфликт с материей. Их тела были нестабильны, словно собраны из ошибок реальности, а их поведение — хаотично, будто они сами не понимали, что существуют и для чего. Каждый месяц, в одно и тоже время, они появлялись на поверхности, разрываю искалеченную землю, устремляясь прямиком туда, где все еще теплилась хоть какая-нибудь жизнь. Военной мощи, способной хоть как-то остановить Эонов нужно было больше, чем позволяли ресурсы. Города начали отгораживаться. Районы — изолироваться. Государства — лгать друг другу. Потому что правда была слишком неудобной: Земля гибнет. И тогда, начался обратный отчет для всех людей планеты. Когда стало очевидно, что мир больше не связан в единое целое, континенты погрузились в автономный хаос. Одни регионы исчезли за недели, другие держались месяцами. Границы потеряли смысл. Армии оказались бесполезны — тяжелое оружие лишь ускоряло разрушение почвы, воды, атмосферы. Чем активнее сопротивлялся регион, тем быстрее он превращался в мёртвую зону. Тогда человечество сделало последний рациональный выбор. Не спасти всё. Спасти одно. Последний мегаполис-крепость Доминион был построен не как символ надежды, а как компромисс. Он вырос там, где планета ещё держалась — на стыке тектонических плит, где энергия была стабильна, а почва не реагировала так агрессивно на вмешательство. Город окружили куполами, многоуровневыми барьерами, системами фильтрации и оружием, которое не разрушало землю, а отталкивало вторжение. Туда стекались выжившие. Учёные. Инженеры. Врачи. Те, кто умел держать стены — и те, кто умел думать.
Остальной мир остался за пределами купола, став жертвами несправедливого естественного отбора. Слабый – погибал, сильный шел дальше. С этого момента человечество перестало быть доминирующим видом. Оно стало загнанной в угол жертвой.
Каждый день был отсрочкой. Каждая ночь, вопросом, выдержит ли защита ещё раз. А потом начали рождаться дети. Сначала — единицы. Настолько редкие случаи, что их списывали на статистическую погрешность, на ошибки измерений, на сбой оборудования. Врачи переглядывались, делали пометки в картах, назначали повторные анализы — и каждый раз получали одно и то же: организм младенца вёл себя иначе. Температура тела колебалась вне допустимых норм, но ребёнок не умирал. Клетки восстанавливались слишком быстро — там, где должна была оставаться рубцовая ткань, кожа была чистой. Новорождённые реагировали на заражённую среду: датчики фиксировали всплески активности именно в тех зонах, где обычный человек начинал задыхаться, терять сознание, умирать. Их ДНК словно слышала мир. Не подстраивалась, а отвечала. Поначалу это вызывало страх. Потом восторг. Затем уже панику. Учёные перебирали гипотезы одну за другой: вирусы, радиация, техногенные выбросы, побочные эффекты экспериментальных фильтров, которыми города пытались защититься от эонов. Но ни одна модель не объясняла главного: мутация была стабильной. Она не разрушала организм. Она передавалась дальше. Тогда появилось определение, которое изменило всё. Внутренняя адаптивная мутация. Эти дети не выбирали быть иными. Их организмы формировались уже в мире, где выживание требовало большего, чем просто дыхание. Их клетки учились перерабатывать токсичные соединения. Их нервная система адаптировалась к перегрузкам. Их кровь иначе связывала кислород. Их тела заранее готовились к боли, к холоду, к давлению, к тому, что взрослые называли «концом цивилизации». Когда таких детей стало больше, их начали классифицировать. Синие ядра появились как тихий, почти незаметный ответ на катастрофу — не вспышкой силы, а глубиной понимания. Их носители рождались с обострённой чувствительностью к миру: к химии воздуха, к биению живых систем, к тонким сбоям в тканях тела и материи. Там, где другие видели лишь симптомы, синие видели причины; там, где раны казались смертельными, они находили путь к восстановлению. Их разум работал иначе — быстрее, шире, глубже, соединяя биологию, физику и то, что раньше называли интуицией. Они научились стабилизировать мутацию, лечить заражение, замедлять распад, читать организм как карту выживания. Без них человечество захлебнулось бы своей кровью, потому что именно синие удержали жизнь — в лабораториях, в госпиталях, в подземных секторах мегаполиса, где каждый вдох был рассчитан, а каждая ошибка стоила вида. Жёлтые ядра стали опорой, на которой всё это держалось. Их мутация проявлялась в умении понимать структуру — не абстрактно, а на уровне инстинкта: металл, бетон, энергия, давление, баланс. Они чувствовали нагрузку ещё до того, как конструкция давала трещину, видели слабое место ещё до обрушения, находили решение там, где расчёты заходили в тупик. Именно жёлтые стали новой опорой для последнего города-крепости, возводили стены под кислотным дождём, прокладывали маршруты в мёртвой зоне, создавали транспорт, способный двигаться там, где земля отказывалась быть твёрдой. Они не сражались с эонами напрямую, но без них не было бы оружия, укрытий, буров, барьеров — ничего, что позволяло бы красным идти вперёд, а синим — сохранять жизнь. Жёлтые стали архитекторами выживания, теми, кто превратил отчаяние в форму, а хаос — в работающую систему, благодаря которой человечество всё ещё существовало.