Звезда и цербер: Юджин

Глава 1.

В тесном пространстве репетиционного зала, зажатом между зеркальными стенами и гудящими кондиционерами, стоял аромат угасающей жизни. Это был коктейль из застоявшегося пота, дешевого антисептика и выдохов, в которых не осталось и следа съеденной пищи — лишь кислый привкус желудочного сока и мятных леденцов, которыми купировали голодную тошноту.
Юджин существовал в состоянии хрустальной легкости. Голод перестал быть мукой; он превратился в разреженный воздух, в котором тело, лишенное жира и мышц, обретало пугающую маневренность. Его ребра, обтянутые тонкой, почти пергаментной кожей, напоминали клавиши ксилофона. Каждый вдох был коротким, осторожным, словно он боялся расплескать ту драгоценную пустоту, что скопилась у него под сердцем. Это была красота анатомического атласа: чистая, функциональная и совершенно мертвая.
Рядом, в таких же пропотевших майках, двигались остальные трое. Группа Bloom. В глазах фанатов они были богами, сотканными из лунного света и обещаний вечной любви. Но здесь, в клетке из зеркал, они были лишь биологическим материалом, доведенным до изнеможения.
— Эй, Юджин, — подал голос Кай, чей таз выпирал из-под штанов острыми углами. — Если ты еще похудеешь, мы сможем использовать тебя вместо микрофонной стойки.
Раздался сорванный, сухой смех. Это был юмор висельников, лишенный тепла. Годы воздержания и запрета на любую близость превратили их либидо в нечто уродливое и подспудное. Сексуальная энергия, которую они так щедро расплескивали со сцены, внутри коллектива гнила и превращалась в вульгарность.
Лиам, самый старший, с синяками под глазами, которые уже не скрывал никакой консилер, резко хлопнул Юджина по заду. Звук получился сухим, как удар ладони по сухому дереву.
— Гляньте, у него там совсем ничего не осталось. Даже ухватиться не за что. Как ты будешь крутить бедрами перед этими малолетками? Им нужно мясо, а не твои мослы.
— Заткнись, — беззлобно отозвался Юджин. Его голос звучал так, будто шел из глубокого колодца.
Они повалились на пол — четверо изможденных парней, чья близость была вынужденной и душной. Они знали запахи друг друга, тембры храпа и циклы рвоты после переедания. В этом не было братства, лишь общая камера. Они обменивались сальными шутками о фанатках, называя их «дойными коровами» или «мясом в юбках», вымещая на невидимых девушках обиду за собственное кастрированное существование. Это было гадко — слушать, как эти «ангелы» с обложек обсуждают, что бы они сделали с толпой, если бы их тела не принадлежали Контракту.
Но вот зажегся красный индикатор над дверью. Сигнал.
В одну секунду Юджин преобразился. Это было подобно тому, как мертвую лягушку бьют разрядом тока. Пустота в его желудке мгновенно заполнилась фальшивым восторгом. Он выпрямился, и его истощенное лицо, мгновение назад напоминавшее череп, озарилось той самой кроткой, нежной улыбкой, за которую миллионы были готовы отдать последние деньги.
Он посмотрел в зеркало. Там стоял Юджин из Bloom — сияющий, целомудренный, пахнущий пудрой и мечтами. Настоящий же Юджин, тот, что мечтал лишь о том, чтобы его кости наконец перестали тереться друг о друга при каждом шаге, спрятался глубоко внутри, в той темной щели, где еще ныли не зажившие шрамы на запястьях.
За дверью послышались тяжелые шаги. Группа выстроилась в идеальную линию.

Глава 2.

Гул за стеной нарастал, превращаясь в монотонный, вибрирующий в костях рев. Для Юджина этот звук был лишен человеческой природы; так звучит рой насекомых или раскаленная печь, требующая новой порции дров.
Они стояли в узком коридоре, ведущем к свету. Четверо юношей, чей биологический возраст был бессовестно обманут. В свои девятнадцать Юджин должен был обладать тяжестью мужского плеча и крепостью челюсти, но корпорация объявила войну самому времени. Его тело было заперто в лимбе вечного отрочества. Чтобы остановить превращение в мужчин, их подвергали изнурительным, многочасовым тренировкам на выносливость — не для силы, а для того, чтобы выжечь даже намек на тестостерон, чтобы мышцы оставались длинными и тонкими, как у борзых.
Каждое лицо в группе было шедевром хирургического обмана. Под слоем театрального грима скрывались следы ювелирных надрезов: суженные крылья носа, подправленные подбородки, убранные комки Биша. Юджин чувствовал натяжение кожи на скулах — плод работы скальпеля, превративший его в эльфийское подобие человека. Они были выставкой достижений пластической индустрии, прекрасными мутантами, чья свежесть была результатом диет и медицинских манипуляций, а не здоровья.
— Улыбайся, мясо, — прошипел Лиам, поправляя микрофон. Его лицо, гладкое и фарфоровое, не отражало ни капли той желчи, что звучала в голосе.
Свет ударил в глаза.
Переход из сырой темноты закулисья в сияние софитов был подобен вспышке магния. В это мгновение Юджин перестал быть истощенным юношей с ноющими суставами. Он стал Идеей.
Он шагнул на сцену, и его тело, вопреки тяжести в коленях, отозвалось заученной легкостью. Голод, этот вечный спутник, на сцене превращался в подобие экстаза. Когда в желудке нет ничего, кроме желчи, голова становится пустой и звонкой, как хрустальный бокал. Он парил. Его движения были текучими и нежными — имитация юности, доведенная до гротеска.
С трибун на них смотрели тысячи глаз, жаждущих этой стерильной, кастрированной красоты. Юджин пел о первой любви, о чистоте и вечности, в то время как его собственный рот отдавал приторным вкусом липового цвета и химической свежести спрея для горла. Он смотрел в зал и видел не людей, а колышущуюся массу, чье обожание ощущалось на коже как липкая, влажная пыль.
Они кружились в синхронном танце — четверо мальчиков-призраков, чьи жизни были поставлены на паузу ради этого момента. Юджин поймал свое отражение в одном из мониторов: широко раскрытые глаза, влажные губы, невинный взгляд. Это было так красиво, что вызывало тошноту. За этой картинкой скрывался запах гноящихся швов после последней коррекции век и тихий хруст позвоночника, который каждое утро умолял о покое.
Он был звездой. Он был идеален. И он никогда еще не чувствовал себя таким мертвым, как под этим триумфальным дождем из конфетти, пахнущим жженой бумагой и дешевым клеем.

Глава 3.

Когда последний аккорд захлебнулся в реве толпы и занавес, тяжелый и пыльный, отсек их от океана обожания, магия испарилась. В ту же секунду, как гаснут софиты, их тела обмякают, превращаясь в груды тряпья и грима.
В фургоне, пахнущем кожзаменителем и застарелым страхом, воцарилась тишина, прерываемая лишь свистящим дыханием. Здесь, в тесноте, контраст между их паспортным возрастом и внешним обликом казался преступлением против природы. Лиаму было двадцать шесть — возраст мужчины, чей голос должен был обрести баритональную густоту, а кожа — грубость. Но он выглядел как хрупкий херувим, чье лицо было законсервировано хирургами в состоянии вечного испуганного шестнадцатилетия. Юджину было двадцать четыре, остальным — по двадцать два. Они были перезрелыми плодами, чью кожу натянули и подкрасили, чтобы скрыть начинающееся гниение.
Лиам сидел в углу, вцепившись пальцами в колено. Его лицо под слоем пудры стало землистым. В коленном суставе, разбитом годами акробатических прыжков, поселилась острая, пульсирующая боль — она пахла для него ржавым железом и битым стеклом. Лиам знал: стоит ему хромнуть чуть заметнее, стоит «Церберу» из корпорации учуять запах лекарственной мази — и механизм уничтожения будет запущен. Расторжение контракта означало не просто забвение. Это был долговой омут. Кредиты на обучение, счета за пластику, проценты за проживание — всё это обрушится на его нищую семью, оставляя их без крова. Лиам улыбался через силу, и в этой улыбке было больше страдания, чем в лике святого Себастьяна, пронзенного стрелами.
Юджин смотрел на него с холодной отстраненностью. Внутри самого Юджина росло нечто иное — темное, липкое, напоминающее запах сырого мяса в жаркий полдень. Годы принудительного целомудрия, годы, когда любая эрекция считалась нарушением дисциплины, превратили его естество в извращенный сгусток ярости.
Он поймал себя на мысли, что готов наброситься на кого угодно — на спонсора с его сальными глазами, на сокомандника, на случайного техника. Это было не влечение, а жажда разрядки, физиологическая потребность зверя, запертого в тесной клетке. Он почувствовал омерзение к самому себе. Его рука невольно дернулась к запястью, где под вольфрамовым браслетом прятались старые шрамы.
«Нужно продлить контракт», — холодная, как змея, мысль проскользнула в его сознании.
Юджин знал о тайном пункте, о котором шептались в кулуарах. Пять лет. Пять лет дополнительного рабства в обмен на иллюзию жизни. Корпорация, этот великий кукловод, понимала, что пар парней нужно спускать, иначе котел взорвется. Если они подпишут «Золотое дополнение», им предоставят инструмент.
Это называлось «сопровождающий персонал». Профессионально подобранная женщина — без имени, без истории, без прав на чувства. Она будет числиться ассистентом, стилистом или мастером по гриму. Она будет пахнуть стерильностью и молчанием. Она будет тенью, скользящей в их гостиничные номера по ночам, чтобы забрать их ярость и оставить взамен лишь опустошение, необходимое для новой репетиции. Корпорация не терпела случайных связей — они пахли скандалами и потерей прибыли. Корпорация предпочитала предоставлять услуги любовниц как часть технического обслуживания, наравне с заменой батареек в микрофонах.
Юджин закрыл глаза. Пять лет его жизни за возможность коснуться теплой кожи, которая не была бы частью этого зеркального ада. Цена была чудовищной, но голод внутри него — не тот, что в желудке, а тот, что пониже живота — выл всё громче, заглушая остатки разума.
Фургон подскочил на выбоине. Лиам едва слышно вскрикнул от боли в колене, но тут же заткнул себе рот ладонью. В темноте салона пахло поражением.

Глава 4.

Общежитие группы Bloom не было домом; оно было прозрачным контейнером, анатомическим театром, где каждый вдох фиксировался линзами камер, развешанными по углам с бездушной частотой. Воздух здесь был стерильным, перефильтрованным и пах застоявшейся водой из кулера.
Они вошли в гостиную, и их движения тут же стали механически-правильными. Камеры транслировали их жизнь в режиме реального времени для «Золотых подписчиков» платформы, и даже здесь, в тишине после концерта, они обязаны были демонстрировать «уютную дружбу».
Лиам опустился на диван, стараясь, чтобы его искалеченное колено не дрогнуло в кадре. Его лицо превратилось в маску кроткой усталости, хотя внутри сустава словно проворачивали каленое шило. Юджин замер у окна, изображая меланхоличного принца, в то время как его пальцы судорожно сжимали край столешницы.
Дверь распахнулась. Вошел Менеджер.
Если парни были изящными фарфоровыми куклами, то Менеджер напоминал старый кожаный сапог, изъеденный солью и дорожной пылью. От него пахло дешевым растворимым кофе, застарелым никотином и тем специфическим кислым потом, который выделяет человек, находящийся на грани нервного срыва. Для него «Bloom» не были людьми — они были четырьмя детонаторами, привязанными к его шее. Один неверный жест, одна вспышка болезни — и его карьера, его многолетняя пахота на Корпорацию взлетит на воздух.
Он обвел их взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, лишь брезгливая подозрительность.
— Лиам, — его голос прозвучал как хруст сухого хвороста. — На шестой минуте выступления у тебя дернулся левый уголок губ. Это не была улыбка, это была гримаса отвращения. Ты хочешь сказать фанатам, что тебе противно их внимание? Завтра штрафной вычет из чека за питание.
Лиам лишь ниже склонил голову, его лицо оставалось идеально-неподвижным, хотя колено пульсировало в такт его страху.
Менеджер повернулся к Каю.
— На сегодняшнем интервью... — он сделал паузу, и в воздухе повисла тяжесть гильотины. — Ты сказал, что мечтаешь выспаться. Ты понимаешь, что ты наговорил, идиот? Твой имидж — «энергичный щенок». Твои слова звучат как жалоба на условия контракта. Юристы уже готовят отчет. Если акции упадут хоть на пункт из-за твоей ленивой болтовни, ты будешь отрабатывать это на дополнительных ночных стримах до конца года.
Он ненавидел их. В его глазах они были зажравшимися бездельниками, которым Корпорация подарила лица, славу и будущее, а они смели проявлять человеческие слабости. Он видел в них только трещины. Он замечал, как у Юджина дрожат руки, и подозревал неладное, но боялся копнуть глубже. Его работа заключалась в том, чтобы замазывать эти трещины шпаклевкой, пока товар не будет продан.
— Юджин, — Менеджер подошел вплотную, и запах его несвежего дыхания смешался с ароматом дорогого одеколона айдола. — Твой взгляд сегодня... Он был пустым. Ты смотрел сквозь камеру. Люди платят за то, чтобы ты смотрел на них. Если завтра на фотосессии я увижу это выражение «мертвой рыбы», я лично прослежу, чтобы твой рацион сократили до одного белкового коктейля в день.
Юджин поднял глаза. В них на мгновение вспыхнуло то самое темное пламя, та самая жажда — не то близости, не то убийства. Он вспомнил о своем решении. О контракте на пять лет. О женщине без имени, которая должна была стать его легальным способом не сойти с ума.
Менеджер отпрянул, почувствовав этот недобрый холод, исходящий от своего лучшего подопечного. Он ощутил гадливое послевкусие от этого разговора, словно прикоснулся к чему-то склизкому.
— Спать, — бросил он, направляясь к выходу. — Камеры пишут всю ночь. Если увижу, что кто-то шляется по кухне или шепчется — пеняйте на себя.
Дверь захлопнулась. Четверо парней остались в ярко освещенной комнате, под неусыпным взором стеклянных глаз камер. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. В этой тишине пахло неизбежностью и скорым, гнилостным распадом.

Глава 5.

В другом районе города, там, где блеск стеклянных небоскребов сменялся щербатым кирпичом и запахом пережаренного масла из уличных лавок, жила Марта. Ее мир не пах пудрой и озоном; он пах раскаленным гудроном крыши, сухой пылью и безнадежностью.
Ей было тридцать четыре. В этой вселенной, поклонявшейся культу гладкой кожи и подростковой звонкости, этот возраст считался порогом утилизации. Она получила диплом гримера и стилиста слишком поздно, совершив роковую ошибку — поверив, что талант может победить дату в паспорте. Но мир моды и шоу-бизнеса был брезглив. На собеседованиях мастера, которым едва исполнилось двадцать пять, смотрели на нее с неловкостью, смешанной с тихим ужасом. Для них она была ожившим напоминанием о том, что красота тленна. Им было тошно давать поручения женщине, у которой в уголках глаз уже залегли первые, едва заметные тени прожитых разочарований. Она была слишком взрослой, чтобы быть «девочкой на побегушках», и слишком неопытной, чтобы быть богом кисти.
Ее каморка находилась под самой крышей старого доходного дома. Лето превратило это пространство в раскаленную консервную банку. Здесь не было кондиционера — этот прибор был для Марты таким же недосягаемым артефактом, как корона империи. Не было даже вентилятора, который мог бы хотя бы просто перемешивать этот тяжелый, ватный воздух.
Марта лежала на узкой койке, чувствуя, как капля пота медленно, словно насекомое, ползет по ее позвоночнику. Она смотрела в потолок, где от жары начали отслаиваться старые обои. Ее жизнь напоминала эти обои — серые, хрупкие, едва держащиеся на честном слове. Временные подработки, ночные смены на складах, мытье полов в парикмахерских в обмен на возможность наблюдать за работой профи — всё это не принесло ей ничего, кроме долгов, которые росли с геометрической прогрессией, высасывая из нее остатки сил.
Каждое утро она просыпалась с кислым привкусом во рту — вкусом поражения. Она была профессионалом, который умел создавать лица из ничего, умела рисовать скулы и скрывать шрамы, но единственное лицо, которое она не могла исправить, было ее собственное — лицо женщины, у которой заканчивается время.
Вдруг ее старый смартфон, чей экран был испещрен трещинами, как паутиной, завибрировал на железном полу. Сообщение от кадрового агентства «Либра», работающего на Корпорацию.
«Вакансия: Специалист по сопровождению (грим/стиль). Специфические условия. Высокий оклад. Полная конфиденциальность. Собеседование завтра в 04:00 утра».
Марта поднялась, и от резкого движения в глазах поплыли серые круги. Она смотрела на мерцающий экран, и в груди у нее, в самой глубине, где уже давно все выгорело и покрылось пеплом, вдруг шевельнулось что-то живое. Это было забытое, почти болезненное чувство — надежда. Она пахла свежестью, дождем, которого так не хватало этой раскаленной каморке.
«Специфические условия» — Марта прочитала это дважды. Конечно, ночные смены, гастроли, работа на износ. Это ее не пугало. В ее представлении это была плата за вход в тот мир, куда ей так долго закрывали двери. Высокий оклад означал, что она сможет купить вентилятор, сможет погасить проценты по займам, сможет, наконец, дышать, не чувствуя, как долговая петля затягивается на горле при каждом вдохе.
Она подошла к зеркалу — единственному чистому предмету в этой душной конуре. Из глубины амальгамы на нее смотрели глаза человека, который только что получил помилование на эшафоте. Марта коснулась своих пальцев — тонких, сильных, профессиональных. Завтра она докажет им всем. Она покажет этим малолетним мастерам, что ее руки стоят больше, чем их дипломы.
Она не видела в этом сообщении ловушки. Она видела в нем Шанс. Корпорация, огромная и величественная, наконец-то заметила ее. Марта даже улыбнулась своему отражению — впервые за многие месяцы. Улыбка вышла неловкой, полузабытой, но в ней была искра жизни. Она еще не знала, что Корпорация никогда не ошибается в выборе и что ее возраст, ее отчаяние и ее одиночество были главными пунктами в их секретном чек-листе.
В ту ночь она так и не смогла уснуть, но теперь не из-за жары. Она слушала, как поют цикады в асфальтовых джунглях, и представляла, как завтра ее жизнь изменится навсегда. Она была счастлива. И это счастье, чистое и наивное, было самым горьким, что случалось с ней за всю жизнь.