Звёзды над Парижем

Глава 1. О женских глупостях и не только (Колетт Тату)

Ты — никотин у меня в груди.
Ты — все виды алкоголя и пропасти,
Не веди меня по всем своим демонам —
Отпусти, отпусти.

Мы оба таем, и сердце в такт.
Но я то знаю — мне с тобой не светит никак,
Нет сил удержаться, нет сил так прощаться,
Вновь о тебе вспоминать…
(Монада)

Что такое женская глупость? Как часто женщины их совершают? Совершают, а после — думают? Почти всегда. Но, всегда ли, именно женские глупости совершаются на пустом месте? Всегда ли возникают вопросы там, где не может быть сомнений?

Нет. Редко.

Переоценить свои силы и потом, осознавая это, прятаться от того, кому и старался вдолбить, что «бояться отношений не нужно» — это нормально?

Нет. Колетт знала это.

Она знала это тогда, когда торопливо одевалась, стараясь не смотреть на Эго, даже не говорить с ним. И вообще, пыталась сделать вид, будто всё, что у них произошло, — это случайность и ошибка. Она знала это и тогда, когда он предпринял попытку остановить её на выходе, но она убежала. Знала, что проклянет себя за это. Но убежала. Не ответила ни на один его телефонный звонок. Плакала в подушку дома, прячась и от отца, который не находил себе места. Она знала, что сама сейчас сжигает тот мост, который они с Эго едва возвели совсем недавно.

Но — что сделано, то сделано.

Если бы её спросили, чего она испугалась, то Колетт бы надолго задумалась. И правда — а чего? Раз уж Эго не отступил, то почему она ретировалась от него, будто он был монстром?

Колетт понимала, насколько глупо всё выглядит, но внутри у неё засела крепкая заноза неуверенности в себе, ещё в тот момент, когда она уговаривала Антуана не сомневаться. Да, она уговаривала его не сомневаться, а сама, черт дери, засомневалась.

«Вдруг» — чёртово слово.

Чертов предлог.

Чертов барьер.

Вдруг ей в голову полезла всякая чушь: про то, что скажут люди, узнав о том, что у них с Эго начались отношения; о том, как будет трудно пробивать эти «стены» из стереотипов; и ещё — червячок сомнения, как и у всякой женщины, заполз ей в душу в тот момент, когда Эго отказался от шанса удовлетворить свои мужские потребности. Нет, конечно, он мог нервничать и того пуще, но… Колетт ещё никогда не сталкивалась с подобным. Это выводило из равновесия. Злило. Получается, что он хотел её не до конца. Если вообще хотел.

Когда заболела голова от слез, Колетт смутно поняла, чего она на самом деле испугалась: того, что «вдруг» слухи о его ориентации — правдивы. Колетт не так часто сталкивалась с гомосексуалистами, чтобы знать наверняка, предпочитают ли они исключительно мужчин или могут быть и с женщинами. Ради интереса. А, вспоминая давний разговор с Байо, Колетт пришла к выводу, что, скорее всего, что и тот говорил ей правду — Антуан Эго может подстраиваться под ситуацию. Лишь бы ему было удобно. Он жутко не любит выходить из зоны своего комфорта — она худо-бедно успела изучить его повадки.

Колетт вскочила с кровати и едва не пнула ту. Внутри клокотала злоба. И обида. Ну, какого, спрашивается, черта, она решила, что раз они с Эго сблизились, то можно пойти дальше — нужно было подождать. Проклятые импульсы. Женские импульсы. И ведь Колетт — давно не девочка, у которой гормоны с ума сходят по понравившемуся мальчику…

Но вышло именно так — через задницу.

— Колли, что случилось? — отец постучал по стенке шкафа, за которым устроилась Колетт. Ему она любезно уступила большой диван. Там же спали и дети. — Ты плакала?

— Нет, пап. — Тату пришлось валиться на кровать и зарываться в подушку. — Всё в порядке.

— Да знаю, как в порядке, — буркнул мужчина. — Я полночи слушал, как ты всхлипываешь, будто конец света наступил! Что случилось, отвечай!

— Не сыпь мне соль на рану! — огрызнулась Колетт.

Отец горестно вздохнул. Колетт всегда благодарила его за то, что он проявлял максимум такта в любых вопросах. И не лез к ней в душу. Но сегодня, видимо, был не тот случай.

— Он обидел тебя? Твой Эго?

Колетт захотелось снова разреветься — от бессилия. И от этого словосочетания «твой Эго». Как бы ей хотелось, чтобы он на самом деле был… её. Нет, не только как человек, как личность, но и как мужчина, к которому её тянет. К которому она испытывает нечто такое, чего раньше никогда не было. Ни к одному из тех, с кем она встречалась.

— Нет, это я виновата.

— Очень интересно, — пробубнил отец. — Колли, лисенок, я, если не сильно отстал от жизни, то мужчина в отношениях всегда должен быть на своем месте, а женщина…

— Пап. Не надо, — морща нос, сказала Колетт. — Я поняла, о чем ты. Но тут всё несколько сложнее — Эго, не такой, как другие мужчины.

Колетт сама не поверила, что произнесла это. На самом деле — она же знала, что будет так. Что Эго — не такой как другие мужчины. Так, зачем, мать её, она обижается? И, может, все куда проще? Может, это она — полная дура, и накрутила себе бездну, хоть на самом деле всё не так?

— Я лишь хотел сказать, что, будь он настоящим мужиком, то не позволил бы тебе всю ночь прореветь. Позвонил бы и…

— Он звонил — я скидывала…

Какого черта она так сделала? Зачем она не дала ему даже шанса поговорить?! Колетт всю трясло — осознанная собственная глупость может пробрать и довести почище всякого стресса.

— Ах, вот так? — мужчина почесал седеющий затылок. — Ну, значит, есть причины… Колли, я ж просил тебя — не кидайся ты, очертя голову…

Глава 2. О трудности принятых решений (Антуан Эго)

Глубоко-глубоко, между венами,
Мы друг другу останемся первыми.
Зачеркнули всё и не исправили,
Только раны друг другу оставим мы.

Параллельными, но не Вселенными;
Пополам разделили небо мы, —
И разбились на части и вдребезги…

Глубоко-глубоко, между венами,
Мы друг другу останемся верными.
Почему ничего не исправили;
И под кожей шрамы оставили?

Эти шрамы останутся вечными.
Мы друг другу сердца искалечили,
И разбились на части и вдребезги…
(Данте)

Антуан повертел в руке мобильный, собираясь снова — в который раз, он уже сбился со счета, — позвонить Колетт, но резко передумал. Зачем навязываться — с ним же явно не желают разговаривать. Эго поморщился и, щелкнув по кнопке «блокировка», отодвинул гаджет от себя по гладкой столешнице. На душе кошки скреблись. Кажется, так гадко ему последний раз было… Да, очень давно. Антуан уже начал забывать о том инциденте. Или очень хотел забыть. Последний раз он чувствовал себя также отвратительно в тот день, когда его мать заявила, что собирается замуж. И его мнение её не волнует. Это было сродни выстрелу в упор. Тому самому, что произвёл недавно проклятый Клаус. Антуан до сих пор не мог понять, что его тогда все же удержало от драки. От ещё одной драки, в которой он так или иначе бы огреб, но…

А ещё Антуан помнил, что именно тогда он сказал матери самые отвратительные и обидные слова, которые только можно вообразить. Он сказал, что ненавидит её, и ушёл, хлопнув дверью. Он думал, что не пожалеет об этом. Никогда.

Сейчас Эго будто снова переживал тот день — настолько он оказался обескуражен поступком Колетт. Бередить себе раны и вспоминать про мать сейчас никак не хотелось, но Эго вдруг понял, что неосознанно, почти не анализируя, уже провел параллели между ними. Между двумя женщинами, которые были ему ближе всех.

Да, Колетт, определенно, добилась немалых успехов в общении с ним.

И Эго готов был это признать.

Однако, если бы он знал, чем всё обернётся — стал бы подпускать её так близко?

Нет. Не стал бы. Ни за что.

Антуан не мог понять одного: что он сделал не так? Да и вообще: если она сама довела его до точки, за которой последовало совершенно новое предложение в их истории, то какой смысл был сбегать? Ставить это идиотское недосказанное и выматывающее своей неизвестностью многоточие? Да, он оказался не вполне готов к такому натиску с её стороны, но ведь, в конце концов, не отступил. Для него это почти подвиг. И Колетт сама его уговаривала не отступать. И он послушался. Зачем, спрашивается? Зачем она это сделала? Для того, чтобы оставить его, уязвимого и смущенного куда больше её самой, стоит заметить, одного?!

И после этого кто-то будет говорить, что женщины не эгоистичны?

Антуан усмехнулся — он давно понял, что все они, в лучшем случае, лицемерны. В худшем — меркантильны и насквозь фальшивы. Однако, в случае с Колетт Тату никакие первичные выводы не сработали. И как бы он ни старался себя убеждать, — не стоит она того, чтоб он переживал, — ничего не получалось.

Эго окончательно запутался.

То, что он удовлетворил её, но отказался удовлетворяться сам — разве это повод? Чтоб так сбегать? Или он совершенно не разбирается в психологии. Совсем. Ни капли. Хотя, если вспомнить все факты о женщинах, которые так или иначе приводят все известные глянцевые журналы, то можно заметить тенденцию к навязыванию стереотипов, якобы «женщины очень щепетильно относятся к сексу, а особенно они беспокоятся и бесятся в случаях, когда спутник проявляет больше такта и сдержанности, когда они ждут прямо противоположного…».

Антуан помнил кошмарные истории своих приятелей-женатиков, которые рассказывали, что есть тип дамочек, которые просто не понимают в чем разница: сам мужчина удовлетворяет свои потребности или он делает это исключительно с женщиной. Почему-то считается нормой, если женщина отказывает в сексе, а мужчина, решивший сказать, что «сегодня не то настроение» сразу будет обвинен во фригидности и бог знает в чем ещё. Хорошо, если не в измене.

Так, например, делала Люси. И Антуан отлично помнил, как она доставала его этим. До удушья. Контролем, который сводил с ума. Но он терпел. Терпел, надеясь, что ситуация изменится. Но всё лишь усугубилось. После того, как он стал отказывать ей в сексе. Тогда она быстро и молча нашла ему замену, но в отместку стала требовать больше денег.

Антуан никогда не считал себя героем-любовником. Напротив. Он был робким и нерешительным в этих вопросах. Об этом знали единицы. Но всё же. За все годы его женщин можно было пересчитать по пальцам одной руки. И ещё меньше среди них было тех, к кому бы он испытывал влечение. Не только сексуальное. Секс в отношениях Антуан ставил едва ли не последнее место, хотя и признавал — без близости никаких полноценных отношений быть не может. Особенно, с женщинами.

Эго стиснул руку в кулак и едва не саданул им по столу.

Хотелось что-нибудь разбить.

Вдребезги.

Поорать и побуянить.

Чтобы избавить себя от боли.

Боли, которая сидела внутри.

Переполняла его.

Всё, что было хорошего в его жизни, увы, к женщинам почти не имело отношения. Не вязались его воспоминания сперва о матери, а потом и о любовницах, со светлым бредущим. Никак. И только мысли о Колетт выбивались их этих стандартов. Из этих рамок, которых давно начал придерживаться Антуан Эго. Колетт удалось за довольно небольшой срок сделать невозможное — заставить его поверить в то, что не все женщины настолько пропащие. Что среди них есть и те, кому захочется дарить любовь и заботу. Дарить всего себя.

Антуан снова усмехнулся. Он плохо представлял себя, гуляющим за ручку или носящим к дверям возлюбленной цветы. Глупо улыбающимся или, — боже упаси, — делающим предложение. Он же вырос из этой романтики. Давно вырос. И перерос.

Глава 3. О перепадах температур (Антуан и Колетт)

Я завожу мотор и пускаюсь в ночь.
Я хочу к тебе, я хочу помочь.
Ты делаешь назло, ты тянешь меня вниз.
Твой новый не твоё, оглянись.
И ты напрасно меняешь замки —
Я проникну в тебя, как дым;
И окутаю всё, что я не успел, стану вновь твоим.
Это вирус, и я не убью его — как бы я не хотел.
Я убил бы любовь, но она так желает тепла наших тел.
(LX24)

Напрасно Эго думал, что будет трудно начать разговор. На самом деле, куда труднее оказалось просто посмотреть на Колетт. Антуан не припоминал случая, чтобы он был так смущен. Обычно он прикрывал смущение едкой ухмылкой или колкой фразой, но сейчас ни того, ни другого и на уме не было. Больше того, Антуану показалось даже неприличным рассматривать Колетт. Она стояла, не поднимая головы. Смотрела себе под ноги. Её отец некоторое время тоже оставался неподалёку, сверля спину Эго пристальным взглядом, но потом, деликатно кашлянув и кивнув дочери, исчез где-то в недрах небольшой квартирки. Эго было неудобно также разглядывать чужое жильё, но он сразу отметил, что места тут с гулькин нос. И как вообще на такой маленькой территории могут поместиться четыре человека — для него оказалось загадкой.

Однако, обо всём этом Антуан думал почти параллельно с тем, как лихорадочно соображал, с чего же ему начать. Больше всего его удивила реакция Колетт — она до сих пор молчала. Не проронила ни слова. Только в первые секунды, когда они встретились глазами, она застыла в явном недоумении и легком испуге. Наверное, не ожидала. Что он решится приехать.

Эго сглотнул и произнес всего два слова, которые дались ему тяжелее всех когда-либо сказанных им:

— Как ты?

И он тут же спохватился: обращение на «ты» вдруг показалось неуместным. Каким-то фамильярным. Эго всё ещё казалось, что за ними наблюдает её отец. И ещё, — как он успел услышать по голосу, — Байо, который, слава богу, пока не высовывался.

Колетт не ответила. Она всё ещё стояла перед ним как к казни приговоренная. В домашней одежде и босиком. Эго было непривычно видеть её такой. Он чуть неодобрительно качнул головой, подумав о том, что пол может быть холодным. Он четко осознал, что беспокойство за неё даже в таких мелочах стало для него почти обыденностью. Словно они знакомы много лет, и он знает её как облупленную. Это чувство, острее, явственнее ощущающееся сейчас, будто придало ему сил.

— Извини, что без приглашения…

— Нет, всё в порядке, — наконец Колетт заговорила. Голос у неё был сиплым. — Как ты меня нашел?

Эго снова обратил внимание на босые ноги Колетт. Ему всегда казалось, что женщины не умеют одеваться по погоде, и он порой замечал то же самое за Колетт. Ходить без шапки, или в легонькой куртке в угоду моде — в этом все женщины.

— Это было не сложно, — он, конечно, чуть слукавил.

Колетт посмотрела на него, явно ожидая продолжения столь увлекательной истории. Но Эго замолчал. И чем дольше он молчал, тем напряженнее становилась обстановка. Колетт быстро поняла это. И уже собиралась что-то сказать, но Эго опередил.

— Я хочу поговорить, — Эго выпрямился и вновь посмотрел на Колетт.

Она вдруг отвела глаза в сторону.

— А сейчас мы что делаем?

Эго резко стало не по себе — не лучшее начало важного разговора. Отговорки. Да и вообще — Колетт выглядела как-то иначе. Чувствовалось, что она старается не показывать своего смущения и страха, но это не так хорошо выходит, как ей того хочется.

— Было бы смешно, не будь так гадко, — заметил Антуан. — Верно?

Колетт не могла не согласиться. И её кивок стал для Эго ещё одним подтверждением мыслей, насчет того, что этот разговор вряд ли закончится примирением. Хотя — они разве ссорились? Антуан снова готов был развернуться и уйти.

— Я хочу поговорить о том, что случилось, в смысле — почему ты… ушла. — Эго изо всех сил старался уместить всё в одно цельное связное предложение, но получилась рваная каша. — Точнее, не ушла, а сбежала…

Колетт не ответила. Снова молчала и смотрела себе под ноги. Как маленькая девочка. Эго в это время кое-как собирал мысли в кучу. И готовился к ещё одну вопросу. Вопросу, ответа на который боялся. И хоть стыдно было себе в этом признаваться — готов был даже заткнуть уши, лишь бы не слышать его.

— Ты считаешь, что мы… поторопились? — тихо спросил Эго.

Колетт покусала губы. И покачала головой.

Антуан чуть успокоился. И снова поднял на неё глаза. Теперь он пометил такие детали, о которых раньше не задумывался, например, теперь он мог определить по её мимике и, особенно, — по движению губ, — что она чувствует. Пусть не досконально, но всё же. Одни могут кусать губы, когда задумываются. Вторые — от нервов. Третьи — стараются таким образом держаться, чтоб не заплакать. И Эго теперь наконец-то знал, что Колетт Тату относится, скорее, к третьей категории. А ещё он отчетливо уловил, насколько она выглядит беззащитной. Он бы никогда не задумался над этим, если бы сейчас не находился так близко. Антуану резко расхотелось выяснять отношения. И хоть он намеревался получить конструктивный ответ на свой вопрос, вдруг стало абсолютно всё равно, продолжит она молчать или скажет что-нибудь, — ему вдруг захотелось просто обнять её.

Антуан сразу подумал о том, что такой порыв пока стоит держать при себе, ведь они не одни. Да и выяснить детали не помешает.

Едва отругав самого себя за столь ханжеское и сентиментальное настроение, Эго снова выжидающе посмотрел на Колетт. Он понимал, что они оба сейчас ведут себя как дети. Зачем? Отчего? Почему? И какого долбанного хрена он обдумывает каждое слово по десять раз, если может просто сказать всё как есть?!

Глава 4. О ревности, ответственности и второй власти (Франсуа Байо)

Мой корабль в огне, мой корабль терпит бедствие,
И принёс в письме плохие вести буревестник —
О том, что нам с тобой не свидеться,
С тобой не встретиться;
Ни берега, ни дна — только на небо лестница…

Я замерзаю, будто зимой — нутро на излом.
Жара и зной, но меня морозит и бьёт озноб.
И непонятно, почему судьбой связан я с тобой,
Я люблю тебя тебе назло…

Бог нам дал любовь, с ней — словно крылья за спину —
И сошла с ума Маргарита вслед за Мастером;
Но людская зависть захотела украсть её.
Но навсегда осталась в сердце Мастера часть её.
(Баста)

Уже выйдя из подъезда, Франсуа осознал, как отвратительно себя повел. Но на удивление — стыда не было. Была только жгучая злость. А ведь он давал себе слово, что будет сдерживаться, если даже увидит Эго рядом с Тату. И не ничего пикнет против, даже если будет точно знать, что у его нынешней-почти-подруги и уже-бывшего-друга-товарища наклевывается «любовь-морковь и все дела».

Франсуа Байо давал себе слово, что не будет пытаться воплотить в жизнь одну из самых невоплотимых, казалось бы, идей — завоевать сердце Колетт Тату. Эту мысль ему в голову вложила, как ни странно, Люси. Хоть он и считал её недалёкой, но быстро понял — она права. Она видит куда больше него, потому что — видит со стороны. После их поездки к Адсорбт, Франсуа начал всё чаще думать над тем, чтобы привести совет, данный стервой-Дассо, в действие — начать ухаживать за Тату. По-настоящему. Сделать всё, чтобы она поняла: рядом не просто друг, а надёжный мужчина. Любящий, готовый ради неё на многое, мужчина.

Франсуа не помнил, кто именно изрек слово о том, что «стоит какой-либо идее завладеть вашим мозгом — избавиться от неё уже невозможно», но отчетливо понимал — это правда. Самая настоящая правда. А для него правда была в том, что Колетт — это единственный человек, которого он не хотел терять. И не мог потерять — иначе, это бы означало, что ему больше и жить-то, в общем, незачем.

Нет, конечно, Франсуа чувствовал ответственность за своих детей.

И за Элоизу.

Кстати, о ней…

Байо уже почти перестал удивляться самому себе, что вспоминал про Элоизу в самую последнюю очередь. Или — почти в последнюю. Раньше ему казалось, что он иногда даже скучает по ней, вспоминая об их отношениях, но теперь — он был рад сбежать куда угодно. Из душащей его своей обреченностью, белой и, оттого, наверное, вызывающей жжение в глазах, больничной палаты. Дело осложняли ещё и её постоянные истерики. Истерики, приводящие к капельницам и тоннам успокоительного. Нет, Байо вполне мог понять Элоизу, которая, едва дожив до тридцати, медленно, но всё равно неизменно, умирала, — однако же, всему должен быть предел. И терпению тоже. Особенно, мужскому.

Байо, конечно, сильно нервничал из-за состояния её здоровья, нервничал из-за того, что ничем, по сути, не может помочь. Нервничал, оттого, что всё, что у него есть сейчас, — это деньги, которые он украл, — да, блядь, — позорно украл у Антуана Эго. Но даже они грозились скоро закончиться. Лучший во Франции онкологический центр — это не только лучший медицинский сервис, но ещё и огромные деньги. Нет, просто нереальные деньги. И даже не ежедневно — ежечасно. А денег у Байо оставалось с каждым днем всё меньше…

— Ты что, нахер, таксистом подрабатываешь?! — набросился на водителя Франсуа. — Я тебя жду двадцать минут! Забыл, кто тебе платит?

— Прошу прощения, босс, — водитель выскочил, открыл дверцу, и, злой, как черт, Байо уселся в салон. — Вы же сами меня отправляли к мадмуазель Лантен… Я передал продукты. И ещё она… просила вас срочно заехать.

— Что, мать её, за срочность?! — нахмурился Байо. — Я должен на работе хоть иногда бывать, как считаешь?

— Да, босс, сто пудов, должны, — кивнул водитель, заводя машину. — Так куда — в офис? Или сперва к мадмуазель Лантен?

— Мне плевать, ты вкурил? — усмехнулся вдруг совершенно безразлично Франсуа. — Поехали. Куда отвезешь — там и буду.

— Понял, босс…

Байо уставился в окно, вставив в уши наушники. Водитель не смел пререкаться. Но всё же, долго смотрел в зеркало заднего вида и даже сожалеюще качнул головой. Если бы хоть кто-нибудь сказал Франсуа Байо, хотя бы полгода назад, что всё в его ультра-шоколадной жизни окажется так стрёмно, он бы, наверное, посмеялся. Или послал на три буквы. Франсуа не был циником чистой воды, но слишком часто реагировал на проблемы ближних своих — коллег, друзей, — отстраненно. Так, словно они его никак не касались. Вообще. Никак. С одной стороны — так и было. Он же не обязан всем и каждому? А с другой — теперь он пожинал плоды своего безразличия, когда другим резко «перехотелось» помогать ему.

Франсуа почти на автомате дошёл до своего кабинета. Его стационарный телефон разрывался — секретарша то и дело бегала с докладами, мол, очередной постоянный клиент сказал, что «сваливает». Байо не реагировал, ведь знал — это цветочки. А иные ещё и требовали неустойку за не вовремя оказанные услуги. Байо не отрицал — он сильно сдал. И времени у него на работу почти не было. Он ездил в больницу, потом — к детям. И так по кругу.

— Мсье Байо, вам почта.

— Спасибо, положи тут, — он даже не смотрел на конверты, где, наверняка, были иски в суд. — Я потом разберу.

— Мсье Байо, извините, но… ваш контракт с фирмой «Свенс» истекает через два дня… вы не провели переговоры по продлению…

Глава 5. О повышении градуса и способах убаюкать Эго (Колетт и Антуан)

Растворяя свет в ночи,
Говори со мной, не молчи,
Окрыляешь только ты.
Только ты мне нужен один.
Оставляешь мне мечты —
Воплоти все мои сны,
За тобой рискну идти
Я по краю лезвия любви…

Рисковать не вредно нам,
Верю лишь твоим словам,
Я нужна твоим губам —
Чтобы в них согреться.
Параллели не про нас —
Пересек меня не раз,
Мы исчезнем, как мираж,
Обнажая сердце.
(Ю. Караулова)

Болезнь Колетт протекала по всем обычным своим стадиям: сперва была только температура, потом к ней прибавилась заложенность носа, кашель и ужасная слабость. И напрасно Тату надеялась, что уже на следующий день будет порхать. Потому что, на следующий день стало хуже: температура поднималась по нескольку раз за короткий период, порой доходя до критических отметок.

Антуан не раз порывался вызвать врача, но Колетт просила не делать этого — боялась, что её увезут в больницу. А она, по её словам, только-только начал отходить от прежнего «заточения». На самом деле, для Колетт больница была тем самым кошмарным местом, которого сторонятся — она рассказала Эго историю из детства, когда её, маленькую, с ветрянкой родители вынуждены были отправить в инфекционное отделение, а самих их пускали не часто.

Всё, что оставалось Эго — это пичкать её лекарствами и ждать улучшения. Конечно, он не одобрял такого подхода, но спорить с Колетт, которая неожиданно слегла, он не мог.

Ему раньше частенько казалось, что больные люди склонны чуть переигрывать и выпрашивать себе заботу, и внимание. Антуан, хоть и не хотел, но порой вспоминал, что когда Люси, — а такое пару раз было, — температурила, то он, Эго, буквально сходил с ума. Она вела себя отвратительно: ныла без видимых причин, буквально привязывала его к спинке своей кровати и просила развлекать её историями. Она так выводила его, что Эго было влом даже банально чашку чая ей принести. Не говоря о том, чтобы волноваться. Отдувался Розенкранц. Конечно, и ему доставалось. Кончалось всё тем, что Эго просто покупал все возможные лекарства и вываливал эту гору на Люси, а сам срочно запирался в кабинете. И срабатывало: когда той становилось невмоготу от скуки, она прекрасно сама справлялась. Почему? Стонать на ухо было некому. Вот и весь ответ.

С Колетт всё было иначе: Антуан взял на себя почти все обязанности по её лечению. И даже возможность самому заразиться не пугала.

Первая ночь в его доме прошла, увы, совсем даже неспокойно — высокая температура вкупе с ушибленной рукой дали о себе знать. Колетт почти безжизненной массой лежала на кровати. Она ни на что не реагировала. Антуан сперва чуть в панику не впал. Больше всего его пугало её тяжелое дыхание. Он даже перелистал все справочники, ища медицинские объяснения её состоянию. После многих недугов перенесенных в детстве, Эго сейчас уже начал забывать, каково это — простудиться. Но ему всё время казалось, что это не просто ОРВИ. Розенкранц успокаивал тем, что у всех людей болезнь протекает по-разному.

Судя по всему, Колетт простыла неслабо — Антуан даже хотел серьезно поговорить с ней на этот счет. Естественно, после того, как она поправится. Потому, что видеть её в таком состоянии было невыносимо.

Эго с Розенкранцем по очереди сидели с Колетт. Без конца перемеряя температуру. Эго пришлось даже растирать Тату под утро спиртом, так как все остальные методы не сработали. Эго устроил Колетт в свою старую спальню, которой теперь пользовался намного чаще — после расставания с Люси ему никак не хотелось возвращаться в некогда-их-общую спальню. До тошноты.

Эго отзванивался отцу Колетт, чуть привирая и говоря, что дело движется к выздоровлению. Антуан знал — если он будет говорить правду никому от этого лучше не станет. А старику и так проблем хватает — спасибо безалаберному идиоту-Байо.

На вторую ночь Эго снова прикладывал Колетт холодные компрессы и отпаивал горячим чаем с молоком, медом и лимоном. Было чуть полегче, но всё равно Колетт, чуть ожившая, призналась, что ей всё ещё плохо. Эго не смог позволить себе лечь и отдохнуть. И хоть Колетт отправляла его спать, дескать, справится сама, он настаивал на том, что будет лучше, если он побудет с ней.

На удивление, Эго это не доставало. Он и сам был несколько ошарашен, придя к такому выводу. Может, это временный эффект, или он пока не понял, с чем имеет дело, но никакого раздражения не было. Он просто измерял ей температуру, когда это требовалось, кормил питательным куриным супом, приносил таблетки. Мысли, что грели Эго во время этих манипуляций были о том, что он впервые за долгое время делает то, что хочет сам. Делает с искренним желанием. И нет противного ощущения «ты мне — я тебе», которое буквально преследовало его на протяжении всего времени, проведенного с Люси. Антуан так давно ни о ком не заботился, что даже не всегда знал, что нужно сделать в той или иной ситуации. Простые, казалось бы, вещи вдруг приобрели иные характеристики. И сперва Эго был жутко смущен. Но потом он успокаивал себя тем, что просто нужно привыкнуть. И отпустить себя. Просто не думать. А делать.

Антуан всё ещё нервничал, если дело доходило до прикосновений или объятий. Колетт, конечно, отказывалась от близкого телесного контакта, ссылаясь на то, что «не хочет его заразить». Но, когда выяснилось, что и Эго уже схватил насморк, все эти «осторожности» как-то сами собой рассосались. Конечно, они всё ещё краснели, если вдруг им случалось оказаться слишком близко и не в самой удобной позе. Или, когда Колетт, после высоченной температуры вылезала из-под одеяла, чтобы переодеться.

Когда её обе майки, что она успела прихватить с собой из дома, были благополучно постираны, то в ход пошли рубашки Эго. Колетт, прежде никогда не имеющая моды мерять чужие вещи, особенно мужские, здорово смутилась. Но потом она поняла, как это удобно — поскольку Эго был высоким, то и рубашки у него оказались длинными. Доходили ей до середины бедра, а то и ниже. Да и вообще — качественные вещи имеют свойство хорошо сидеть. На любой фигуре. Конечно, Колетт выглядела в рубашках, как Пьеро. Но болтающиеся рукава можно было закатать. Чем, собственно, Колетт и занималась. Антуан наблюдал за этим издалека.

Глава 6. О французских живописных шедеврах и коварных замыслах (Макс Де-Трой)

В темном небе летят
Одинокие птицы в ночи,
Наши губы дрожат,
А сердце всё громче стучит.

Но что же ты творишь,
Творишь, со мной, Париж?
За тобой летят одинокие тучи…
(С. Лобода)

— Что там такого? Чё он залип? — тихие шепотки за спиной заставили Макса стряхнуть с себя оцепенение и наконец-то отвести глаза от картины. Её доставили только что — он даже не всю упаковочную пленку успел разорвать. — Эй, босс, всё путем?

Макс чуть обернулся, но не стал отвечать. Что толку распинаться перед кучкой людей, которые даже не весь алфавит знают? Что они могут понимать в искусстве? Тем более — в раритетном искусстве. Тем более — в живописи.

— Подумаешь, картинка в рамочке… это точно не фотообои? — теперь кто-то явно хихикнул. — А, пацаны?

— Будь это фотообои, дебил, то она бы не стоила как два Лас-Вегаса вместе с вшивыми людишками! — громовой бас Клауса узнавали все. Вся шобла притихла, и только Макс скептично хмыкнул. — Что, босс, куда повесим?

Только ноздри Де-Троя дернулись в раздражении. Сам он молчал. И смотрел чуть наискось. Большего показать было опасно — Клаус умел затылком чувствовать. Одно неверное слово могло стоить чьей-то жизни. Некогда большой обставленный по последнему слову техники гараж теперь служил им всем «хатой», — да, именно так сказали бы его немногочисленные подневольные, — Де-Трой только усмехнулся.

— Я не хочу оставлять её здесь, — сказал наконец Макс. — Надо будет переправить домой.

Клаус прищурился и сделал ещё один шаг по направлению к Максу.

— Ты забыл, что у тебя больше нет дома, а?

— Я выкуплю отцовский особняк в Монако и свалю туда.

— Сперва мы завершим работу, — Клаус собственнически подошёл к столу, на котором лежала драгоценная посылка. — А это…

Он вдруг взялся за картину, — Макс едва инфаркт не схватил, видя, как небрежно верзила обращается с таким дорогим шедевром, — и содрал пленку, бросая её на пол.

— … пока побудет здесь. Под моим присмотром. Понял?

— Ты забываешься!

— Как ты сказал? — Клаус подцепил пальцем тонкую золотую цепочку, висящую на шее Макса и потянул его на себя. — Думаешь, что уже вырос? Мальчик?

Послышались смешки. В самом воздухе повисла напряженная пауза. Рослая фигура Клауса заслоняла весь свет, льющийся с потолка. Макс Де-Трой много раз задавался вопросом: а когда же человек вырастает? Становится по-настоящему взрослым? Когда самостоятельно принимает решения? Или, когда умирает его единственный родственник, имеющий хоть какое-то влияние на тех, кто остаётся рядом? Или, когда осознаёт, что вляпаться в дерьмо куда проще, чем потом отмыться? Макс не мог точно ответить, но знал — даже если он перечислит Клаусу все варианты, и там, среди них, окажется верный, тот все равно посмеется. Посмеётся ему в лицо.

— Ты лучше воду не мути — и так намутим, — Клаус отпустил Макса. И вернул картину на столешницу. — Пора бы обсудить детали нашей сделки. Слышь?

Когда пауза затянулась, Макс почувствовал, как его толкнули в плечо. Руки у Клауса были весьма и весьма сильными. Казалось, он в одиночку мог утянуть за собой «Камаз». А постоянные тренировки только усиливали его «ореол» неуязвимости. Как и полагается телохранителю, Клаус много времени тратил на поддержание формы. Физической. А вот читал он в последний раз — Макс не мог вспомнить, когда бы видел, чтоб его телохранитель интересовался хоть чем ещё, кроме боксерских навыков.

— Я уже сказал тебе, — Максу пришлось чуть повысить голос, — я не буду ничего обсуждать. Ты меня с этой ёбаной грязью не смешивай. Ты накосячил — сам отвечать будешь. И мне плевать на то, что ты…

Клаус не стал дослушивать — ударил по лицу. Довольно сильно. Так, что Макса отбросило к столу. Он влетел в него, ударившись спиной, и съехал на пол. Клаус невозмутимо вытер кулак об себя и наклонился.

— Так. Сопляк. Запоминай. Не смей. Никогда. Со мной. Так. Разговаривать, — каждое слово заставило Макса болезненно скривиться и дёргаться, будто он был куклой на выручках. — Иначе я, блядь, из тебя шаурму сделаю. Голыми руками.

Макс отчетливо почувствовал, что из носа капает кровь. Густая и вязкая, она стекает по губам. Тонкими струйками. На подбородок. Перед глазами у него потемнело. Всё, что он различал, — это силуэты стоящих позади Клауса ищеек. Людей, которые были готовы на всё ради денег и благополучия «большого босса». То есть — его отца. Того они признавали. И поклонялись. Но будут ли признавать его, Макса? Да, этот «титул», что теперь приходилось носить Де-Трою, был ему великоват. И это ещё мягко сказано — Макс пугался даже элементарных обязанностей криминального авторитета, не говоря уже о чем-то большем.

— Че ты, бля, такой задохлик-то?! — Клаус рывком поднял Макса на ноги. — Приди в себя!

— Да куда ему в мясорубку соваться — прихлопнут и не заметят! — кто-то высказался весьма нелестно. — Слышь, Клаус, может, ну его нахер? Давай сами выбираться?

— Не, мы заодно, — Клаус попытался даже улыбнуться, но от этого у Макса едва завтрак наружу не полез. — Мы в одной связке. Своих не бросаем. Не боись — прорвемся. Да?

Макс очень смутно знал, что в Париж потянулись другие любители власти. Из других городов и даже — стран. После смерти Звездочёта стало совсем неспокойно. Каждый день Клаус с кем-то созванивался и получал отчёт о том, «кто и сколько потерял» в очередной разборке. Счёт велся на десятки людских жизней. Максу, который и близко не участвовал в подобном, становилось страшно. На самом деле — до ужаса страшно. С каждым днем их «клан» всё больше притесняли. Грозясь и вовсе выпихнуть с когда-то занятой его отцом высоты.

Глава 7. О сомнениях, сказках и решительных действиях (Колетт Тату)

Если вдруг тебя не станет,
То моя любовь растает.
Если вдруг тебя не будет,
Кто тогда меня полюбит?

Прости, прости, прошу, прости,
Всего шаг от любви до ненависти.
Знаешь, сердцу покоя не обрести,
Одному мне брести по дну пропасти.

Прости, прошу, прости, прошу,
Я тебя наберу, я тебе напишу,
Я тебе позвоню, я тебя позову,
Я тебе расскажу, как люблю.
(Потап и Настя)

Когда Колетт проснулась, то Антуана рядом не было. Её состояние понемногу улучшалось: голова хоть и побаливала, но температуры, скорее всего, не было — Тату мыслила куда яснее. Стало легче. Ночь прошла на удивление быстро — Колетт даже не помнила, как уснула. Судя по всему, едва Эго лег рядом, она отключилась, потому что не помнила даже, разговаривали ли они. Если и да, то, скорее всего, ограничились парой банальных фраз, вроде: «Спокойной ночи».

Да, Колетт не помнила, как усыпала, но зато сейчас отчетливо осознала — вчерашний инцидент не исчерпан. В голове все ещё куча мыслей. А на душе гадко. Наверняка, и Эго до сих пор ходит на взводе. Колетт поняла — он явно не желает разговаривать на тему своего прошлого. А она, несмотря на то, что сумела запихнуть свою обиду поглубже и даже старалась улыбаться, всё равно думает над тем, чтобы вытащить Эго и панциря и задать ему ряд интересующих ее вопросов.

Напряжение.

Вот, что чувствовала сейчас Колетт.

Напряжение, которое повисло между ними с той самой минуты, когда руки Колетт обнаружили эту треклятую рубашку. И надо ж было ей так «удачно» слазать в его шкаф.

Колетт корила себя за это.

Можно же было просто спросить.

Хотя — почему она должна была спрашивать?

Что такого случилось?

Кроме того, что Эго получил повод расстраиваться и вспоминать любовника, а она, дура такая, получила порцию неуверенности в себе, да и головной боли вагон и маленькую тележку, — ничего не случилось. Ничего. Ах, да — ещё попало Розенкранцу. Больше всего в этой ситуации Колетт жалела именно его. Но ведь это всё ещё полбеды. Верно? Да. Колетт знала, что, чаще всего, в подобных случаях люди начинают медленно, но верно отдаляться. День за днем. Час за часом. Хоть и не говорят об этом вслух. Никогда не говорят. А потом, когда опомнятся — всё. Руины. Чем неустойчивее отношения — тем проще их разрушить. Сломать как карточный домик.

Колетт совершенно не представляла, что теперь будет. Как ей себя вести, что говорить и что, — главное, мать его, — теперь делать. Она не представляла, как смотреть Эго в глаза. Смотреть в глаза человеку, с которым она хочет быть всю оставшуюся жизнь, но, — вот в чем дело, — она не знает, надо ли ему это. Нет ничего хуже. А ещё она ведь знает всю правду, но вынуждена изображать наивную дурочку. Возможно, что Эго догадается раньше, но, разве, он решится сказать об этом?

Но Колетт уже поняла — нет.

Ещё вчера, смотря в его глаза, она поняла, что ни черта он не скажет. Даже под дулом пистолета.

Больше всего её беспокоил вопрос: «Почему?»

Потому, что он боится осуждения с её стороны?

Или, потому, что на самом деле те отношения для него больше ничего не значат?

А может, Эго боится её, Колетт, потому, что все ещё любит Сореля?

Может, он боится самому себе признаться в этом?

Или просто играет с ней как кот с мышкой?

Почему он не хочет с ней поговорить — это так сложно? Он думает, что она откажется даже вслушаться? Колетт усмехнулась — вряд ли Эго нужен был «слушатель» когда-то. Ему было плевать на мнение окружающих. Тогда. Когда он только заводил эти непростые отношения. Эго не такой. Он не пасует перед трудностями. Ну или — не показывает этого.

Колетт не понимала, почему Эго не может дойти до такой простой истины, что намного лучше поговорить до того, как один поймет второго неправильно. Ведь они это уже, кажется, прошли…

Колетт много думала также и о том, что сказал ей Розенкранц. Насчет того, что время всё расставит по местам. Другой вопрос — что этого самого «времени» у неё не было. Колетт понимала, как никогда ясно — это её последний шанс. Да, грустная тенденция у женщин после тридцати пяти оставаться в одиночках, не могла её обойти стороной. Увы. Да и глупо было бы отрицать очевидное: если не с Эго, то с кем? Да ни с кем. Колетт проклинала себя за то, что она, как ни пыталась, но не умела выбирать себе мужчин. Никогда не умела. А тут — такой подарок судьбы. Да, подарок, конечно, с подвохом, но… Колетт была рада хотя бы тому, что с Эго она не притворяется — ей впервые не хочется этого. Больше того — она не задумывается над этим. Она доверяет сердцу. Хороший знак? Возможно. Только за искренность придется платить… дорого платить.

Колетт преследовало угнетающее чувство вины. Она не могла внятно его сформулировать словесно, но внутри что-то будто ныло. Днем и ночью. Постоянно. Как дупло от вырванного зуба. Или старая рана. Она чувствовала себя как охотник. Загоняющий добычу. Будто она — это хищник, сидящий в засаде, а Эго — бедный, ничего не подозревающий травоядный.

Колетт понимала: вечно так продолжаться не может. Рано или поздно — придется поговорить. Откровенно. И не факт, что она выйдет из этого поединка победительницей. Или Эго окажется в правых. Нет. Всё может быть прозаичнее — они просто не поймут друг друга. Не смогут. Каждый смотрит ведь со своей колокольни.

Колетт, хоть и выглядела куда увереннее в этих отношениях, но в глубине души и она боялась.

Во-первых, она боялась показаться навязчивой. Колетт считала, что люди не имеют права цепляться друг за друга если хотя бы одному из них некомфортно. А уж если некомфортно обоим — и подавно нужно разбегаться.

Глава 8. О серьезных обещаниях, скелетах в шкафу и ссорах (Колетт и Антуан)

Побереги свою печаль — она нужна мне будет очень,
Когда утонут корабли и парус мой порвётся в клочья.
Побереги мою любовь — она научит не бояться,
Побереги мою ладонь — тебе её не раз касаться.

Побереги свои мечты. Иди вперёд — тебе так надо.
Я позади оставлю сны. Я не боюсь с тобой быть рядом.
Побереги свои слова — ты мне их скажешь на прощание.
Я так устала без тепла. Побереги — дай обещание.
(Е. Майер)

Колетт, чтобы хоть чем-то себя занять и отвлечься от мрачных мыслей, помогала Розенкранцу. Он сперва отказывался, но потом согласился, правда, с условием, что она не станет рассказывать об этом Эго. Колетт ответила согласием, понимая, как может отреагировать Антуан.

И всё-таки, понять до конца, что именно так злит его в Розенкранце, Колетт не смогла. Она помнила, как дворецкий рассказывал ей о том, что они с Эго дальние родственники. И, может быть, в этом было всё дело, но Тату неоднократно уже смогла убедиться, что Розенкранц — порядочный, и не имеет никаких претензий к имуществу Антуана или, — упаси боже, — к деньгам. Но может ли быть так, что Эго подозревает его в сговоре с тем же Клаусом? Нет, это уж точно бред. Ведь думать исключительно на то, что Розенкранц представляет угрозу, для Колетт было абсурдно.

Колетт хотелось поговорить об этом с Розенкранцем, но она понятливо прикусила язык, когда тот выразил явное неудобство от этих бесед. Зато — сам начал спрашивать её, о том, что она собирается делать, есть ли у неё четкий план на случай, если вдруг появится Сорель. Колетт смутилась ещё больше — что она должна была отвечать? Бахвалиться и фыркать, мол, ничего не случится? Или душу изливать? Она выбрала что-то среднее — ответила, что будет действовать по обстоятельствам.

На что Розенкранц лишь грустно улыбнулся:

— Вы на самом деле хотите знать, почему я остаюсь с мсье Эго, не смотря на всё, что приходится терпеть?

— Очевидно, что у вас есть причины, — сказала Колетт. Ей не хотелось, чтобы Розенкранц думал, будто она заставляет его выдавать какие-то тайны. — Вы имеете право не рассказывать…

— Да, одна точно есть, — кивнул Розенкранц. — Я давал обещание его матери. Ещё восемь лет назад. Мсье Эго ничего об этом не знает, конечно…

— Какое обещание? — нахмурилась Колетт. — Всю оставшуюся жизнь провести в роли золушки? Розенкранц, но ведь это… неправильно…

— Нет, я обещал ей, что… буду оставаться рядом с мсье Эго до тех пор, пока он не встретит своего человека. Того, который на самом деле сможет о нем позаботиться. Который полюбит его…

Колетт, поражённая таким фактом, качнула головой. И поудобнее перехватила полотенце, которым протирала хрустальные посудины. Розенкранц затеял грандиозную уборку. Он подавал ей вымытые салатницы, хлебницы, бокалы, — она протирала и ставила назад в старый сервант. Колетт отметила, что раритетные вещи есть в доме Эго. Пусть их и не так много. Но каждая из них сейчас была на вес золота.

— Не слишком ли… серьёзное обещание?

— Я тогда не задумался об этом, — Розенкранц усмехнулся. — Так бывает — ты просто говоришь то, что хотят от тебя слышать. Чтобы не расстраивать больного человека. Чтобы сделать всё, чтобы не винить потом себя…

— Вы были рядом с его матерью, когда она заболела?

— Мы общались время от времени.

— Она знала об отношениях…

— Хоть мсье Эго тщательнейшим образом скрывал свои отношения с Сорелем, его мать всё знала, — кивнул Розенкранц. — И кстати: Клаус — это лишь одна из причин их затянувшегося конфликта. Увы. Ещё одна — это как раз Жан Сорель.

Колетт только вздохнула — стоило ли говорить, что она подозревала, что всё так и было? Чем больше она думала об отношениях Эго с Сорелем, тем больше убеждалась — просто так ничего не бывает. Только не у таких, как Антуан Эго.

— Как его мать реагировала на Сореля? — всё же решилась спросить Колетт. Хотя и так знала ответ.

— Мадам Де-Ришаль, царство ей небесное, была женщиной вполне свободной от предрассудков, — сказал Розенкранц. — Она лишь хотела, чтоб её сын был счастлив. А уж с кем — с мужчиной или с женщиной, — не так и важно.

— То есть, его мать не верила в чувства Сореля к Антуану? — уточнила Колетт. — Раз они из-за него ссорились?

— Нет почему же — вполне верила, наверное, — пожал плечами Розенкранц. — Но её не устраивало другое…

— Она думала, что Антуан вцепился в Сореля в отместку ей за отношения с Клаусом?

— Да, сперва я тоже склонялся к этому… Но нет — она сама сказала, что всё не так.

— А как же тогда?

— Сорель, скорее всего, действительно любил мсье Эго, но был ветреным. Есть такой тип людей. Мда уж. Им постоянно нужно гореть, чтоб не впадать в хандру. Сорель — такой человек. Увлекающийся. Но, однако же, способный и на сильные чувства, только не умеющий себя контролировать. И поддающийся на чужие влияния…

Колетт не поверила своим ушам — она не думала даже, что Сорель, оказывается, частенько изменял Эго. И потом кто-то будет удивляться, что от него залетела какая-то там девка?! Похоже, что Байо не знал всей картины. Как и она.

— А Антуан, разве, не такой? Разве ему не нужно всё время гореть, чтобы…

— А вот мсье Эго горит лишь рядом с тем человеком, которого выбрал. И если вдруг так случается, что человек… исчезает, уходит, перегорает… то исчезает и запал мсье Эго. Он гаснет. Он хоть и пытается делать вид, что всё в норме, но… я-то знаю, как трудно это.

Глава 9. О неизбежности смерти и человеческой слабости (Франсуа Байо)

Поберегите слёзы, горсти земли, и те фразы,
Что произносят, когда время приходит прощаться.
Да, наше детство — это сплошь чердаки и подвалы.
Сидим на трубах, греем руки холодным февральским.

Мои пятнадцать — яркой кляксой на сером паласе.
В двадцать — гоним по трассе, курим, не глядя не знаки.
Тридцать — реальность давит, камни, суставы, усталость.
Сорок уже не за горами, брат. Скоро узнаем…
(KREC)

— Привет. Что у тебя опять за срочность? — Франсуа вошел в палату, почтительно здороваясь с врачом, выскальзывающим после утреннего обхода и спешащим по другим делам. — Лиз, ну правда — я же на работе.

Элоиза не ответила. Она полусидела, полулежала на высокой кровати. Спинку у которой регулировать не было смысла — Элоиза все равно подстраивала её так, как удобно, никого не спрашивая. Палата была одноместная и довольно большая. Со всеми возможными удобствами.

Франсуа заметил, что Груня, карликовый пинчер, примостился у хозяйки в ногах и сладко сопел.

Каким образом в палату разрешили привести собаку?

Байо знал — это деньги. Конечно, только деньги могли бы решить столь важный и щепетильный в рамках больничного учреждения вопрос. И пусть Байо было по-барабану, — Лантен и в этом случае тоже сделала, так как хотела, — всё же он намеревался увезти собаку. Отдать её в приют. Или на худой конец — усыпить.

Но заговорить об этом вслух Байо до сих пор не решился.

Почему?

Потому, что он понимал — в её положении любая незначительная радость — радость огромная. И уж если ей легче, когда рядом есть живое существо, лижущее тебя по утрам и носящее тапочки — почему бы и нет? Говорят, что собаки тоже лечат. Правда, забывать о нормах, установленных для пациентов, всё равно не стоит.

— Лиз, ну, елки-палки, хоть бы псину убрала куда-нибудь с глаз долой, осмотр же был, — Байо качнул головой и оставил пакеты с гостинцами на тумбочке. — Как себя чувствуешь? Что врач сказал?

Байо снова глянул на Элоизу — она опять не прореагировала.

— Что случилось? — теперь он забеспокоился.

Её лицо, исхудавшее и бледное, исказилось в гримасе боли. Элоиза сделала несколько прерывистых вздохов и посмотрела Байо в глаза. Он не мог долго выдерживать её взгляд. В последнее время особенно. Всегда отворачивался.

— Операции не будет.

— В смысле? — растерялся Байо. — Как не будет? Почему?

— Сказали, что не поможет… сказали… что лучший выход — это просто… дождаться…

— Лиз, погоди. — Байо помотал головой, стараясь остановить поток её слов, и подошёл к кровати. — Почему не поможет? Кто это сказал? Почему сейчас?! Завтра ведь уже должны…

— Всё отменилось. Вот… читай…

Байо увидел на простыни смятую медицинскую карту. Он открыл её, хоть отлично понимал — нихера не поймет в заковыристых формулировках врачей. Но, пробежавшись глазами по строчкам, пришел к выводу — противопоказаний было куда больше, чем показаний. Франсуа никак не хотел думать о том, что такой исход вероятен. Он гнал от себя эти мысли, не давая им и малейшего шанса. Гнал вот уже несколько месяцев. Только они возвращались как бумеранг. Ведь в глубине души он знал — если операция отменится, то Элоизе долго не протянуть. Он и представить себе не мог таких кошмарных обстоятельств.

— Лиз, может, это…

— Это не ошибка, — Лантен съехала на подушку и вцепилась дрожащими руками в одеяло. — Курс лечения почти завершен. Без операции продолжать его не имеет смысла.

— А альтернатива есть?

— Какая? — усмехнулась Лантен.

Франсуа почувствовал, как по спине ползет холодный пот.

— Я довела сердце гормонами — наркоз уже не выдержать. Теперь — всё, — Элоиза с отвращением посмотрела на каракули в строчках. — Песенка спета. Надо запасаться морфином и…

— Лиз, стой. — Байо дотронулся до её руки. Кожа была шершавая. — Я поговорю с врачом. Пусть они рискнут.

— Я не хочу, — Элоиза вырвала руку из теплых пальцев Байо. — Это бесполезно. Забери меня.

Франсуа опешил.

— Что?

— Забери меня домой.

— Лиз, нет, — он сказал это не потому, что не хотел помочь, а потому, что просто не представлял, каким образом будет вытягивать её сам. Без медицинской помощи.– Нельзя.

Лантен отвернулась, бесцеремонно спихнув с себя собаку. Груня пискнул, спрыгнул на пол и, оглянувшись, удрал в ближайший угол.

— Лиз, не веди себя, пожалуйста, как капризный ребёнок.

Лантен сложила руки на груди, снова садясь и со злостью отшвыривая от себя одеяло. Байо смотрел на неё выжидающе. Он хотел верить, что она понимает, о чем просит. А ещё он хотел, чтобы этот чертов сон, этот жуткий нереальный кошмар, закончился. Чтобы он сейчас закрыл глаза, а когда открыл — ничего этого не было.

— Тебе не понять, Байо…

В глазах Элоизы блеснули слезы.

Франсуа тяжело вздохнул:

— Лиз, не вали с больной головы на…

— Я не могу больше оставаться здесь.

Байо, только взглянув на неё, понял — это правда.

— Лиз, ты…

Байо замолк — ну что он ей хотел сказать? Чтобы она «потерпела»? Ещё немножко? Да, совсем немножко — до похоронного, блядь, марша? Или кучи венков на крышке гроба?!

— Забери меня…

— Нельзя.

Байо почувствовал себя черт знает кем — тираном, который не хочет пойти на уступки больному человеку. Бессердечной сволочью, которая не желает и не ведает такого чувства, как сострадание. Он в очередной раз удивился тому, как женщины иногда умеют стыдить мужиков. По щелчку пальцев. Только — разве он виноват?! Виноват в том, что сейчас ему приходится отказывать?! Нет. Он делает это не от хорошей жизни, и Лантен должна бы понимать.

Глава 10. О дружбе и разговорах с родителями (Колетт Тату)

Мы живём во сне своих желаний,
Смотрим в прошлое на расстоянии.
Губы шепчут фразы, признания —
Все в надеждах, все в ожидании,
Мы такие разные, но мы созданы
Со своими шипами и розами…
(Master Spensor)

Колетт было непросто уехать от Эго. И она признавала то, что сама устроила эту почти-ссору. Точнее — всё же ссору. Да. По взгляду Антуана можно было определить, что это уже не просто «аля-разговор-на-повышенном-тоне». Нет. Он был зол. И, кажется, даже равнодушен к тому, что она вызвала такси.

Во всяком случае, когда Колетт выходила, то он не проронил ни слова.

Не сделал и движения.

Всё, как он и говорил — «не стал удерживать».

Антуан Эго… человек слова?

Или садомазохист?

Черт бы его побрал — Колетт очень бы хотелось, чтобы на несколько минут они поменялись ролями.

Чтобы он ощутил на себе всё то, чем так щедро наградил её.

Безразличие.

Или это лишь маска отстраненности?

Из-за страха показаться слабым?

Всё вышло на самом деле паршиво.

Колетт винила в этом Эго.

Ну и себя, отчасти.

Наверное, ей стоило быть мудрее. А ему — сдержаннее?

Но что теперь гадать как было бы лучше — поздно.

Колетт, садясь в машину, всё же с надеждой подняла глаза на окно его кабинета. Жалюзи были опущены, света не было. Однако она не сомневалась, — едва она скроется за поворотом, — Эго засядет в свою «берлогу». Хорошо, если не до утра.

Колетт всю дорогу размышляла над тем, что теперь, возможно, Эго сам не сделает шага ей навстречу. Не будет сам звонить, приходить к ней домой и говорить, что «волновался». Не будет. И что, блядь, делать дальше?! Как они смогут уладить этот конфликт? А если — не смогут? От одного этого обстоятельства хотелось забиться в панике.

Конечно, она очень ценила его поступок. Очень взрослый поступок. Когда он, не смотря на её заскок, сумел перешагнуть через свою гордость и прийти поговорить. И, может, не стоит винить его, что он не в силах пока рассказать ей о Сореле? Может, нужно время? И он созреет для этого?

Колетт очень хотелось, чтобы это оказалось правдой.

Но она знала — сама довела до того, что он назвал её «кем попало». Однако же, Тату отчетливо понимала — молчать она не сможет. Делать вид, что не ревнует Эго к его прошлому — тоже. И лучше, если всё закончится, едва начавшись, чем будет тянуться год, и после — больно, как бумеранг, ударит её по лицу? Серьезно?

Колетт сама не поверила в то, что крутилось в её голове.

Это было также как удар наотмашь. И снова вспомнился тот леденящий кровь ужас, когда она на несколько мгновений представила, что с ним что-то случилось. Тогда, в больнице. Да, она боялась этого. Тогда. И сейчас. Боялась также. До трясучки. Ещё как, — того, что у них с Эго всё закончится, — но ещё больше боялась того, что Антуана снова накроет собой прошлое. Прошлые отношения. Память. О том, что могло бы быть, но по вине мудилы-Сореля рухнуло. Боль. Та самая, которая и не дала ему сказать правду. Очевидно, ложь, насчет рубашки, была почти неосознанная. Это, своего рода, защитная реакция.

Колетт хотелось оправдать Эго хотя бы этим.

А чем она могла оправдать себя? Тем, что влюбилась по уши? Так, как никогда до этого? Или женским эгоизмом? Или тем, что она уловила слабость Эго, и теперь предупреждающе бьет копытом как норовистый жеребец всякий раз, когда чувствует, что объект обожания смотрит налево?

А ещё Колетт думала над тем, что не есть хорошо, что именно Байо позвонил ей. И попросил приехать. Эго может понять неправильно. И, учитывая, при каких обстоятельствах они «попрощались», то, скорее всего, так и будет. Колетт никак не хотелось, чтобы Эго ревновал её. Но судя по его недовольному тону, с которым Антуан всегда говорил о Франсе в последнее время, — мысли в его голове могут уйти в сторону ревности. Если уже не ушли. Колетт пожалела, что не сказала Эго, что у Байо дела совсем плохи и нужно спасать человека. О том, что дружба — явление круглосуточное. И в ней тоже есть доля любви. Но не такой, о которой все сразу думают.

Вид Франсуа отвлек её от около-философских мыслей. И заставил вернуться в реальность. В жестокую реальность, где все люди — не более, чем приспособленцы. Жалкие существа. Хотя, о самой себе и своих близких такого говорить не хотелось.

Колетт могла бы взрываться негодованием или жалостливо начать оправдывать людские слабости тем, что жизнь дается лишь раз, и каждый тратит её как хочет, но она решила, что всё это подождет. Сперва надо было понять, что такого могло случиться, чтоб Франсуа, которому, по идее, вообще нельзя пить, умудрился так надраться. Он же в последние дни все время говорил о Элоизе. И о том, что не хочет её огорчать. Что он должен показать пример. Детям. И вообще — что ему стоит заняться работой. И поднимать семью. Сделать всё, чтобы будущее не казалось туманным необитаемым островом в океане жизни.

Колетт поблагодарила ветеринара за то, что та не выставила Байо на мороз. Что спросила и смогла вытрясти из него её номер. И правда — когда видишь человека в таком состоянии, первой эмоцией бывает отторжение. Злость. Желание послать на три буквы. И ведь помогают пьяным людям единицы. А иногда это может спасти чью-то жизнь. Тату сама очень не любила пьяных. Но она повидала разных алкашей. В дорогой «Гюсто» они тоже захаживали. И в тот день, когда они с Байо познакомились, он не оттолкнул её от себя только каким-то чудом. Во всяком случае, тем, что был не агрессивным.

— Колли! — Байо встретил её стоя, прислонившись, правда, к ближайшей стене. Колетт уловила, что он едва стоит на ногах. — Мне так… херово… ты даже… не представляешь…

Глава 11. О хождении по краю и новых знакомствах (Макс Де-Трой)

Это был неравный бой,
Между небом и людьми,
Между сердцем и судьбой,
Под названьем «се-ля-ви»,
Победитель будет прав,
Проигравший — просто жить,
Остальное лишь игра,
Под названьем «се-ля-ви».
(В. Меладзе)

— Это бардак! — Клаус двинул одному из своих подельников. — Вы — куски идиотов, что, неужели так сложно просто проследить?!

— Да мы не виноваты! Эти говнюки обозрели — решили, что могут с нами играть?

— Да с вами бы и ребенок справился!

— Неправда!

— А какого хуя они тогда дворами ушарашились?!

— Мы думали…

— Заткнись! Тебе не дано! — замахнулся Клаус, и двое сразу замолкли, а вот третий, самый голосистый, продолжал оправдываться.

— А чего нам было делать? Мы и так следили исправно — чтоб не упустить! И вообще: у них какой-то хитровыебанный план нарисовался! Где они только такой маршрут-то нашли?!

— Нашли, потому что вы — дебилы! — орал Клаус. — Надо было напугать их! А не петлять из стороны в сторону как пьяные, бля!

— Да кто мог знать-то! Они, видимо, давно просекли, что…

— Да я те щас, окурок, пропишу такого, что будешь менять работу!

— Вы что, в край охерели?! Средь бела дня по городу! На паленой тачке! — Макс, отчаянно жестикулируя руками, подключился к спору. Он растолкал Клауса и остальных. — Вы могли напороться на полицаев! Совсем башкой поехали?

— И так почти напоролись! — выплюнул Клаус.

Макс изменился в лице. Так он узнал, что во время слежки за Байо, тот сумел каким-то образом увильнуть. Больше того — он открыто усмехнулся им в лицо, когда поехал сперва по одному маршруту, а затем резко поменял его. И смог прилично оторваться. Ушел дворами и «неведомыми большим джипам тропинками». Да так, что весь запал с банды самого Клауса спал. Однако, как выяснилось, это были не все неприятности — помимо них за Байо следили ещё какие-то людишки. И делали они это куда более профессионально.

— И, блядь, какого черта вы вообще пасете за ними круглыми сутками?! Нас вычислят! — Макс не мог говорить спокойно.

— А такого, — Клаус порылся в телефоне и снова сунул Максу в нос какую-то фотографию. — Знаешь этих мудил?

Де-Трой провел пальцами по дисплею, увеличивая изображение.

— Нет, это не наши.

Клаус только кивнул.

— Что за… это же просто…

— Ага, «ебаный в рот» это называется, — усмехнулся Клаус. — Похоже, наши дружки-пирожки решили нанять себе охрану.

— Охрану? — Макс недоуменно почесал затылок. — Чего?

— Только… эти головорезы… не похожи на блюдящих порядок телохранителей. Короче, я думаю, что наш оппонент пожаловал, — сказал вдруг Клаус. — Это его люди.

— Тот самый авторитет? — у Макса похолодели пальцы. — Уверен? Может, пробить их?

— Пробивали — глухо.

— Как это так? — Макс не мог себе представить такого, чтобы Клаус да не нашел лазейки. — В смысле — глухо, неужели нельзя узнать, кто они?! И прижать?

— Они нам чуть яйца не прижали, босс, — пискнул один из исполнителей. — Вооружены до зубов, тачка, походу, бронированная… пиздец, одним словом… оттеснили нас и сами провожали наших «друзей»… похоже, на вокзал… ну, нам так показалось… кто-то из них съебывается…

— Байо сам вел?

— Сперва вел охранник, потом они поменялись, — мрачно сообщил Клаус. — И вообще, как я понял из рассказа этих недалеких придурков, — Байо всё спланировал заранее.

— Колетт с ним была? — Макс старался придать голосу как можно больше отстраненности и грубости, но вышло наоборот.

— Да куда она от него денется? — Клаус снова показал фотографию, сделанную перед домом. — Этот… чудик с чемоданом — типа, батя… её… вот он и сваливает. Короче, расклад такой, босс, она теперь уязвима — если останется в этой халупе… возьмём её тепленькой. Если че.

— А ты че, в подъезде был? — Макс недоверчиво прищурился. — Ты думаешь, что она уязвима, или знаешь?!

— Да че там думать — видно. Домишка хиленький. Район тихий. Надо всё провернуть. Сегодня-завтра.

— А если она у Байо будет отираться?

— А ты не в курсе? — засмеялся Клаус. — Взяли этого Байо… под жопу. Напросил, пиздюк. Мои постарались.

— Кто? Кого? — Макс окончательно запутался.

— Ребята мои всё ж таки смогли уловить сигнальчики… поехали проверить — нашли. В гаражный кооператив намылился, урод. Там легко затеряться… Но его полицаи сгребли возле гаражей. А с бабой остался охранник. Хлюпик. Но мы пока не рискнули. А, судя по всему, — Байо долго рядом не будет. Теперь она наша. Он так истошно орал, что никого не убивал…

— Кого убивал? — побледнел Макс. — Он кого-то грохнул?!

— Я грохнул, — гордо сказал Клаус. — Его дружка.

— Зачем?!

— Да мешался он только, — отмахнулся Клаус. — И вообще, этот крысеныш-Байо, не так прост, как кажется, Максик. Ты хоть знаешь, что именно он пронюхал о нашем с Эго дельце?

— А у вас с Эго, разве, какие-то дельца бывали? Кроме вражды?

— Байо пронюхал о нашей дележке… алмазов. Тех, что под домом, — пояснил Клаус, наклоняясь и шепча. Чтобы другие не могли услышать. — И быстренько навел справочки, сука… а после — развел бурную деятельность. Бабки-то были. Вот тогда я и начал его шантажировать его детишками и этой Котлеткой…

Глава 12. О сожалениях и прошлом, что нельзя вернуть, а нужно отпустить (Антуан Эго)

Заново, соберу по частям осколки заново.
Время, как вода утекает, только это не моя вина.
Мысли голые, и знакомая старая история.
Новая глава. Может, наконец, ты мне подскажешь, кто в ней я?

Тонкой линией на груди напишу твоё имя я.
Не зови меня, если не навсегда, то зачем тогда?
Тонкой линией на груди напишу твоё имя я.
Если ты моя — мне не нужен никто больше никогда.
(MBAND)

Все попытки не думать о том, что у них произошло с Колетт привели к тому, что Эго снова начал курить по пачке в день и едва удерживался от того, чтобы напиться. Он прекрасно отдавал себе отчет, что это глупо и неправильно, но лишь до того момента, пока не начала анализировать её поведение: она разве поступила с ним правильно? Именно после этого к Антуану вернулось гадостное ощущение, что его облили с ног до головы помоями.

Эго много думал и том, что ему не нужно было врать. А ещё он понял, что Колетт всё знала. И, судя по всему, пыталась смолчать. До определенного момента у неё это получалось, но потом… женщины на то и женщины — они могут долго ходить и делать вид, что всё отлично, а потом — как ножом в спину. Эго больше всего ненавидел в женской натуре именно это — умение так делать мозги.

Повела ли Колетт себя именно так, потому что он скрывал от неё своё прошлое, или же действовала на инстинктах?

Сделала ли она заключение, что он назвал её «кем попало» на эмоциях, или же — думает, что это специально?

Заступилась ли она за Розенкранца потому, что тот с ней был любезен?

Или же, потому что он, Эго, бывал с дворецким слишком уж грубым?

Хотела насолить?

Эти вопросы выводили из себя ещё быстрее, чем осознание, что они на самом деле не поняли друг друга. Каждый доказывал свою истину, и в результате — разошлись по углам. Эго никогда не любил себе голову забивать подобными мыслями. Он не любил думать о том, что кто-то кому-то что-то будет делать назло. Ему казалось это абсурдом в высшей степени. Но, если уж он, всё-таки, начинал копаться в этом грязном белье, то делал это с одной целью — посмотреть на самого себя со стороны. Но чаще всего удавалось посмотреть только на окружающих.

И да: с Люси у него на самом деле не возникало таких дилемм: он всегда знал, как именно с ней «разговаривать», чтобы не доводить до скандалов и ссор — дать денег. Если ей становилось уж очень скучно, то она выводила его из себя банальным: «не дозвонился — паникуй», «не вернулась домой до ночи — думай, что нашла любовника» и так далее. Сперва работало. Он переживал. Пытался объясниться. Но скоро всё это привело к тому, что Антуану стало абсолютно плевать, где она и что с ней. Он вдруг ясно понял, что от этих переживаний его извилин у Люси не прибавится. Наоборот — она будет думать, что он — подкаблучник.

Был ли он на самом деле им?

Антуан жутко не хотел, чтоб этот вопрос, каким-либо образом всплывая в памяти, влиял на его дальнейшую жизнь. Потому — он старался не думать об этом. И если, и «был», то это время прошло. Оно «прошло» довольно быстро. Буквально, через полгода, после начала отношений с Люси, Эго додумался — он не любит её. И даже больше — она ему нисколько не симпатична. А почему ж он за неё ухватился? Ответ прост — хотел забыть Сореля. И наконец-то, как черным по белому, он просто понял — боль от потери любимого человека она не заглушит.

У Эго сложилось впечатление, что он бегает по замкнутому кругу: стоит начать думать о Тату, он сразу вспоминает Люси, Сореля и прочие свои передряги.

Почему?!

Что такого в Колетт, что она, находясь на расстоянии, без труда бередит ему раны? А когда рядом — лечит их.

Каким, вашу мать, образом это происходит?!

Антуан пожалел лишь о том, что вместо того, чтобы сказать ей что-нибудь на прощание, он промолчал с таким видом, будто совершенно не возражает, что она уходит. Уезжает к чёртовому Байо. По одному его щелчку. Он там нажирается — она летит к нему как на крыльях. Если бы Эго не знал, что у них нет ничего, то явно бы подумал, что есть. Точнее — он думал. Но старался не задумываться. Ибо знал — начнется приступ бешенства. Спрашивается: какого хрена Байо ей всё время звонит и просит помощи? Взрослый же мужик! Должен же научиться решать проблемы сам.

Антуан опять не вовремя вспомнил их отношения с Сорелем: он, Эго, точно также не мог сказать всего, что чувствует, а Сорель уходил. Громко хлопал дверями. Не отвечал на его звонки. Нельзя сказать, что они не ссорились — ещё как ссорились. С оскорблениями матом, едва не до мордобоя. За столько лет нахождения рядом, казалось, они должны были успеть изучить друг друга досконально, но нет. Сорель все время хотел, чтобы Эго научился говорить о чувствах. Искренне. Не выдавливая из себя слова. Просто отпуская их. Сорель хотел, чтобы Антуан Эго научился признаваться в любви и не только.

А Эго хотел, чтобы Жан Сорель понял — можно доказать любовь поступками. В конце концов, Сорель же не женщина, чтобы «любить ушами». Да и вообще, Эго казалось, что он много делает для того, чтобы наконец признаться самому себе — да, он любит, и мнение окружающих его не колышет.

Сперва все ссоры начинались лишь из-за того, что он, Антуан, не позволял на публике показывать каким-либо образом, что у них есть отношения. Кроме дружеских. В то время, как Сорелю, по его же собственным словам, нужно было спокойствие и уверенность: «Дескать, смотрите все — мы пара». Потом дошло до того, что Сорель начал специально флиртовать в присутствии Эго с другими мужчинами или с женщинами — знал, что это будет злить ещё больше. И ведь каким бы красноречивым и уверенным для других ни был Эго, для самого себя он оставался закомплексованным маленьким мальчиком, которому рано пришлось узнать, что люди, в большинстве своем, склонны к вранью с самого раннего возраста — Антуан не мог высказать Сорелю все претензии открыто. Разве что — тихо уйти. Но даже это удавалось с переменным успехом. И тогда, когда Антуан узнал, что Сорель скоро станет отцом, он искренне порадовался. За него. Но не за себя. Он всё равно не мог сказать о своих чувствах. И потому написал письмо. Письмо, после прочтения которого, Сорель прибежал к нему и едва ли не рыдал в ногах. Умоляя позволить остаться. Эго же сумел собрать волю в кулак и решительно отказать. Настолько решительно, что даже Сорель со временем поверил…

Глава 13. О том, что делать в экстремальных ситуациях (Колетт Тату)

Колетт вернулась домой расстроенной. Разговор с Эго не «склеился», что называется. Она так и не смогла внятно произнести всё то, что хотела, а он, видимо, решил, что откровения подождут. Ещё чуть-чуть. Может, и правильно? Хотя, Колетт уже поняла: дела и все эти «кто если не я?» разведут их по углам ещё быстрее чем какие-то там подробности прошлого. У Эго был завал с рестораном, а у Колетт — вообще по жизни. Она совершенно не знала, что делать. Работы у неё не было. Жить скоро могло стать банально не на что. За ней, — теперь это точно было известно, — следили, и к тому же — ко всему этому добавился ещё и Франсуа Байо. Со своими проблемами. Пострашнее, конечно, какого-то там отсутствия работы, но… Колетт была рада хоть тому, что она смогла уговорить Антуана на несколько дней поручить Розенкранцу возню с малышней. Сперва она подумала, что, либо Эго будет категорически против, либо Розенкранц упрется рогом, дескать «не моя обязанность». Но нет — всё прошло, на удивление, гладко: охранник, который, исполняя приказ Байо, не желал отлипать от Колетт ни на секунду, сразу отвез детей в дом к Эго. А Тату едва смогла убедить его, что с ней всё будет нормально — она считала, что дома ей ничего не угрожает, да и должен же человек отдыхать?

Избавившись от опеки охранника, Колетт смогла вздохнуть чуть свободнее — на не привыкла к такому контролю и вообще — человек довольно новый и чужой, по сути, — с ним тоже следовало быть на чеку. Хоть Байо и говорил, что он надежен, Колетт всё же попросила у охранника паспорт, дабы удостовериться, что тот у него не поддельный и там нет каких-либо красных штампиков о судимости, например. Конечно, она не была экспертом, но пока охранник не вызывал подозрений. Даже наоборот, — однако ни в чем нельзя быть до конца уверенным. Колетт пришлось усвоить это правило. Точнее — попытаться. Единственное, что реально смущало — это внешний вид. В том плане, что физическая подготовка у охранника явно хромала. Он выглядел очень щуплым. И не смотря на кобуру с пистолетом, который, по его же словам, применять ещё не приходилось, Колетт бывало страшновато: если вдруг на неё нападут, то что он, дохляк, будет делать? Стоило его об этом спросить, как он ответил, что «не телохранитель и защитить работодателя любой ценой, — даже ценой своей жизни, — то есть, грудью прыгать на амбразуру, — не его стратегия». И вообще — его другому учили. Он действует в таких случаях иначе. И снова Колетт стало страшно. Но на этом они тему «безопасности» закрыли. Охранник предлагал остаться на ночь, но Тату наотрез отказалась — ещё чего ей не хватало.

Отдыхать всё равно было некогда: Колетт засела за поиски адвоката. Она помнила слова Франсуа, что к его коллегам лучше не соваться — иначе вся пресса будет гудеть об этом деле. К его отцу — тем более, даже на пушечный выстрел не подходить.

Тату не понимала, почему отец и сын так плохо ладили. Ведь, в конце концов, они работали вместе. Франсуа однажды рассказывал, как они даже обмывали удачную сделку, конечно, не без разногласий, но сумели договориться. И поделить деньги. Да, человеком его отец был не самым приятным: циник, не признающий никаких реликвий и человеческих теплых порывов. Импульсивный трудоголик, жесткий диктатор, внимательный и скрупулёзный манипулятор — с одной стороны, он совмещал несовместимые качества, а с другой — только такие ему и подходили. Он не мог быть вялым, при этом — держать в кулаке весь юридический отдел. Ну, кто бы его тогда слушать стал? Он не мог не быть жестоким — выгодно пройтись по головам своих бывших клиентов, — тут сноровка нужна. Но была в этом и положительная сторона: Байо-старший был отменным адвокатом. Довольно известным по миру. Про таких говорят: «Юрист от Бога». Вот откуда у Франса был талант. От отца. Впрочем, тот мог бы построить любую карьеру и даже стать не защитником, а нападающим — то есть, прокурором. И вот тогда бы мир содрогнулся, — как верно подмечал Франсуа, — потому, что такие люди у самой власти — это катастрофа.

Колетт хотела бы пойти к нему. Сперва к нему. И поговорить. Просто донести до сведения, что его единственный сын может загреметь за решетку. За то, чего не совершал. Неужели, он не поймет? И не поможет? Должна же родная кровь что-то да тронуть в его душе. С другой стороны — Колетт знала, что ей придется объяснять старику всё, включая и то, кто она такая, зачем пришла, что их связывает с Франсом. А этого никак не нужно было. Колетт была на сто процентов уверена, что её примут за его новую пассию. И вообще — рассказывал ли ему Франс об Элоизе? О детях-внуках? Вот здорово получится, если рассказывал, а она заявится и начнет размазывать, мол, я — всего лишь подруга. И никаких личных целей нет. Да кто в это поверит? Уж его отец точно не поверит.

Колетт пришлось прогонять навязчивые мысли — так или иначе, но искать юриста нужно было. Франсуа не мог защититься сам — его слова могли быть использованы против. Ведь его подозревают вовсе не в краже, а в убийстве.

Пока она думала над тем, как же всё-таки это вышло, вспомнила, как пришла к выводу, что именно Байо стащил у Эго деньги. Да, Антуану эту версию она озвучивать побоялась, а он не заявлял лишь потому, что считал виновным исключительно Клауса. И странно, что до сих пор не заикнулся про Байо. Получается, что и Клаус бывал у Эго? Раз Антуан так уверен, что это его рук дело? Или это обычный страх сказать правду самому себе? Однако от мысли, что Клаус знает квартиру Эго досконально, вплоть до сейфа, Колетт стало не по себе. Даже представлять себе это было ужасно. И тогда она основательно зацепилась за свои подозрения — деньги украл Байо. И выронил зажигалку тоже он. Зажигалку, которая принадлежала Хорсту. Или… не ему? Колетт отчетливо помнила, как горели глаза у Клауса, когда он пытался её покалечить. Но вмешался… да, именно Байо — это были его руки. Те самые сильные руки, которые она вспомнила сразу после того, как очнулась под капельницей.

Глава 14. О том, как важно не упустить момент (Колетт и Антуан)

Я и днём вижу сны — честно,
Но тебя никогда в них нету.
И тебе, вероятно, тесно
Быть в чужой голове и куплетах.
Ты смотрел на меня и не верил,
Что так сильно тебя полюбили.
Если мы попадем на телик —
Мы испортим хорошие фильмы.
(Elvira T)

Пока они ехали, Колетт несколько раз хотелось удариться в истерику. Или просто — поплакать. Каким чудом она сдерживалась — неясно. То ли было стыдно перед чужими людьми, то ли — она подсознательно чувствовала, что это никаких результатов не даст. Наоборот — будет хуже. Но дорога от её дома до дома Антуана казалась просто вечностью. Тату уже считала секунды до тех пор, пока не увидит его. Сейчас почему-то стало совсем неважно, что они не поговорили. Не важно, что она переживала по этому поводу. Неважно, что он ей тогда сказал. Всё отошло на второй план.

Теперь важным было только одно — увидеть его.

Колетт поймала себя на мысли, что она давно не чувствовала себя такой одинокой. И жалкой. Словно никому в мире нет до неё дела. Конечно, она знала, что есть — родителям, Франсу, Антуану, в конце концов, но… как и любой женщине ей время от времени хотелось лишь того, чтобы её обняли и принялись уговаривать как маленького плачущего ребёнка — мол, всё будет хорошо. Стресс, с которым она жила вот уже третий месяц, сказался — Колетт была уверена, что её состояние вызвано именно тем, что скотина-Де-Трой перешел черту. Какого черта её хотели похитить?! Неужели, это не сон?! Зачем? Неужели, родители были правы: в таких «играх» чаще всего всё заканчивается смертью всех, или почти всех, участников? Колетт только теперь начала понимать, что всё намного серьёзнее, чем могло показаться. Даже тогда, когда им с Франсуа угрожали в подворотне, Тату не было так страшно. Ей казалось, что это угрозы, которые не будут воплощены в жизнь. Но, как показывает практика, угрозы от реальных уголовников, как правило, приводятся в действие ещё быстрее, чем созревают в их башках окончательные планы по «завоеванию мира».

Каждый раз, когда машина останавливалась на светофорах, Колетт оглядывалась, очень боясь, что увидит погоню. Но нет — город почти опустел. Разве что центральная улица ещё гудела — поддатая молодежь, как обычно, вывалилась на своих разномастных тачках и понтовалась друг перед другом. Раз в неделю такие «выезды», чаще всего, заканчивались чьей-нибудь смертью и мощным ДТП. Увы. Многие просто не думают головой. Не думают о тех, кто ждет их дома.

Наконец, оставался всего один поворот, а Колетт вдруг перепугалась — как она в таком виде покажется Эго?! Глупо, да, безумно глупо, но она вдруг поняла, что не сможет ему сказать, что её пытались похитить. Не сможет. Не сможет показать ему свой страх. Не сможет сдержать эмоции. Да и вообще — она не хочет его волновать — что тут такого? Ничего. Конечно же. Она знала, что пытается саму себя успокоить. Но… как же жалко это выходило.

Колетт попросила остановиться. И разворачиваться. И водитель, и охранник глянули на неё как на сумасшедшую. Наверное, в контексте ситуации, это было уместным — Тату не стала ничего им объяснять. Она требовала, чтобы её везли обратно. Домой. Хотя, никаких гарантий, что там не окопались Клаус или ещё кто похуже, не было.

— Мадмуазель Тату, может, вы всё же… передумаете?

— Нет, — Колетт забилась в самый уголок и не желала даже шевелиться. Она сидела вся в одеяле и шмыгала носом. Слезы сдерживать было всё труднее. — Везите меня домой.

— Вам в таком состоянии нельзя одной быть дома…

— Вас не спросила! — Колетт повысила голос, и он сорвался на хрип. — Хватит болтать — исполняйте!

— Мадмуазель Тату, — обратился к ней охранник максимально мягко. — У вас шок. Это в большей степени моя вина. Да, простите ещё раз. Но, давайте, вы не будете намеренно вытворять глупости и усложнять мне жизнь ещё больше?

Колетт посмотрела на него исподлобья.

— Вы сами хотели, чтобы вас привезли сюда. Так, зачем же сейчас давать задний? — водитель, перемигнувшись с охранником, повернул и въехал на территорию огромного жилищного комплекса, где и располагался дом Эго. — Сюда им вряд ли будет также просто забраться… но… мы останемся подежурить внизу на ночь.

Колетт трудно было что-то возразить. Она уже не понимала: чему верить, а чему — нет. И верить ли себе — тоже. Может, эти двое и правы — здесь будет безопаснее. А то, что Эго придется поволновать — ну, это уж точно лучше, чем быть похищенной. Поэтому она просто кивнула, упираясь лбом в стекло. Голова заболела не на шутку — как при мигрени. Затылок настолько отяжелел, что голова вот-вот готова была свалиться с плеч.

Консьержка внизу выпытала почти всё: кто, зачем, к кому, почему в таком виде и так поздно — отвечать на её вопросы пришлось охраннику. На это ушло какое-то время. Да — дотошные бабушки на пути — это совсем не то, чему его учили. Охранник честно провожал Тату до самых дверей, чтоб сдать с рук на руки. Встряска заставила его собраться. Нажимал на кнопку звонка он тоже сам, поддерживая Колетт за локоть — мало ли.

— Почему не спрашиваете, кто идет?! — выпалил охранник, когда двери открылись и на пороге показался заспанный Розенкранц. — Жить надоело?

— Я просто… ох… вы… кто? — Розенкранц протер глаза. — Мадмуазель… Тату?! Что с вами?

— Её пытались похитить, — безо всяких там предисловий. Колетт только отошла от ступора, и захотела дать охраннику пинка. — Дома ей оставаться опасно, сами понимаете… она сказала, что Эго… примет…

Глава 15. О личном выборе и судьбоносных встречах (Альфредо Лингвини)

Альфредо проснулся от грохота. И ему захотелось выматерить весь белый свет — сон, один из самых счастливых за последнее время, — его сон был нарушен. Бесцеремонно оборван на самом интересном месте!

Судя по всему, разбились цветные глиняные тарелки, стоящие как декоративный элемент на полке. Сперва Альфредо подумал, что это просто гвозди прохудились и полка под собственной тяжестью свалилась. Вставать никак не хотелось — за окнами было ещё темно. Телевизор уже прекратил показывать — бегали только черно-белые полосы. Лингвини потянулся за пультом и выключил ящик.

Усыпать под какой-нибудь фильм стало его привычкой. С детства. Он хорошо помнил, как раньше, когда была жива мать, они по вечерам вместе смотрели мелодрамы или комедии — плакали, смеялись, — и ему казалось, что так будет всегда. Пока он не узнал, что мать болеет. Она умудрилась не говорить ему о страшном диагнозе… да, почти девятнадцать лет. Порок сердца, — она приобрела его после того, как переболела гепатитом, заразившись через донорскую кровь, — развился в опухоль. Для Лингвини, который никогда и не задумывался о смерти близкого человека, её уход стал трагедией. И даже больше — непреодолимым барьером. Стеной. Стеной, за которой он не видел будущего. После её смерти он перестал учиться — из строительного колледжа его поперли за несдачу годовых экзаменов, потом — были какие-то халтуры, где-либо не платили, либо — он со своими одиннадцатью классами не соответствовал нормам спецификации, и работал за еду.

В «наследство» от матери Лингвини получил малюсенькую халупную квартиру недалеко от центра Парижа. Продать её и уехать — он пытался, потом понял — никуда ему не деваться. Долги за коммуналку перевешивали всё. Лингвини ещё два года вынужден был перебиваться с одной работы на другую. Денег едва хватало на предметы первой необходимости. После того, как он случайно додумавшись обратиться к нотариусу, узнал, что мать оставила ему в завещании ещё немного денег и записку, он решил, что «жизнь налаживается». На те деньги он прикупил одежды, сделал простенький ремонт в квартире, перекрыл долг за электричество и, наконец, — прочитав её письмо, отправился в «Гюсто». Да, то письмо от матери многое изменило в его жизни.

Правда, попасть в ресторан ему удалось далеко не с первой попытки. На это ушло ещё около трех месяцев. Лингвини каждый раз получал от ворот поворот. Его не пускали к шефу, отговариваясь и насмехаясь. Потом он, карауля Живодэра возле черного хода, нашел в мусоре газету, где в колонке «требуется на работу», увидел должность «уборщика с почасовой оплатой». Вакансия была как раз из «Гюсто». Лингвини, сунув газету подмышку, постучался снова — на сей раз ему открыл жонглер-и-по-совместительству-неплохой-повар-Лалу. Пришлось ещё несколько часов выяснять — не ошибка ли. Дескать, никто не давал объявления. Потом Альфредо разрешили-таки «подождать на кухне». И мимо проходящий Ларусс вдруг узнал в нем маленького мальчика, который рос в одном дворе с его племянниками. И начал спрашивать про мать — Хорст, сервирующий блюда к подаче, всё слышал, — ну и, соответственно, когда из дверей с надписью: «Шеф Гюсто» выскочил и засеменил по кухне маленькими ногами Живодэр, — Хорст сказал про Ренату Лингвини и её смерть первым.

В письмо был вложен ещё один конверт поменьше. Где было выведено: «Бенджамину Живодэру лично в руки». Лингвини и предположить не мог, о чем могла бы «разговаривать» его мать с таким типом, — чего уж, — Живодэр чаще не скрывал своей истинной сущности. Он считал, что все кругом обязаны молча принимать его хамство и абсолютное неуважение к другим только потому, что он носит колпак больше и хорошо знает Гюсто.

За первый вечер, включающий почти пять часов работы, когда он уронил кастрюлю с супом, потом набухал туда чего придется, и затем — увидел, что крыса бегает вокруг еды, но, на удивление, не ворует, а готовит, — Лингвини не получил ни копейки. Живодэр на глазах у всех поваров порвал его двадцать евро на мелкие кусочки и швырнул в лицо. Когда за Альфреда попробовали заступиться, Живодэр рассвирепел ещё больше — Колетт и другие получили по выговору с последующим лишением премии. Кстати, премии у нового шефа выдавались безо всякой статистики и справедливости — в зависимости от его личного настроения.

В ту ночь Лингвини, уезжая на велосипеде с банкой, где сидела крыса, не хотел возвращаться больше в «Гюсто» — такой босс кого угодно оттолкнет. Альфредо потом долго ещё вспоминал глаза Живодэра, полностью оправдывающие его фамилию — он смотрел так кровожадно, что, казалось, готов бы и сам зарубить всех, только посмей дорогу перейти. Уже дома, перечитывая письмо от матери, Альфредо понял — если он не останется здесь, то не останется нигде. Да и со спасенной от смерти крысой они, вроде, начали находить общий язык. Кончено, было трудно. Ещё как. Они, совершенно незнакомые между собой, разные виды живых существ, вдруг вынуждены были объединиться — Лингвини подумал даже, что, будь он студентом какого-нибудь престижного института, мог бы написать шедевральный научный доклад. Сделать патент. Или что-то в этом роде. Но, увы — «природа не наградила должным уровнем серого вещества», — как любила говорить его мать. Потому она всегда учила его — уметь работать руками. И относиться к другим так, как хотел бы, чтоб относились к нему.

Каждый новый день на работе всё больше убеждал Лингвини в том, что коллектив, как и рыба, гниет с головы. Колетт позднее рассказывала ему о том, какими дружными они были раньше — при Гюсто. И как все поменялось с приходом к рулю Живодэра. Но были и плюсы. По сути, если бы не приказ шефа о том, что Колетт должна научить Лингвини всему, что нужно знать о высокой кухне, то никто бы и пальцем не шевельнул. Ну и вообще — Альфредо вел себя слишком странно, чтобы к нему набивались в «друзья». Колетт же просто не хотела лишиться работы — потому терпела его странности. Альфредо со временем, но привык к тому, что в «Гюсто» никому нет никакого дела до других — каждый воротит то, что хочет. Но страдает-то статус ресторана! И его первая попытка всех объединить, привела к тому, что снова ворвался Живодэр и начал их отчитывать как котят.