Звонок из гроба

Глава 1

Я не знаю, зачем положил этот чертов телефон ей в гроб. Серьёзно. Всё, что было на похоронах, покрыто мутной пеленой, сквозь которую пробиваются лишь обрывки: запах лилий, стук каблуков по кафелю и её лицо. Спокойное, будто она спит.

Судьба — или та тварь, что прячется за её спиной — щелкнула пальцами, и в субботу Лена не проснулась. Просто не открыла глаза. Не обняла меня. Не поцеловала. Мир не рухнул, нет. Он просто выключился, оставив меня одного в тишине, которая была громче любого крика.

Я, дурак, побоялся её будить. Пошел на кухню, наспех приготовил завтрак, принес поднос. Помню, как шепнул: «Открывай глазки, соня». А она молчала. Я смотрел на её грудь — идеально спокойную, на застывшие ресницы — и где-то в глубине сознания уже завыла сирена.

Ковер возле кровати. Белый, пушистый. Теперь на нем огромное пятно от кофе, которое никто никогда не отстирает. Поднос выпал, когда до меня дошло: она не дышит.

Дальше — вспышки. Карусель. Я трясу её за плечи. Кричу, делаю массаж сердца, чувствуя, как кожа отдает мне обратно мое же тепло. Я бегу к телефону, запинаюсь ногой о ножку кровати, ползу, хватаю трубку. Дрожащие пальцы, цифры, женский голос в динамике: «Ждите, бригада выезжает». А потом я сижу рядом, прижимаю её голову к груди и качаюсь, как маятник, чувствуя, как внутри меня что-то необратимо ломается.

Врачи равнодушно констатировали: «Она мертва». Полиция смотрела на меня волками, задавала одни и те же вопросы, словно пыталась поймать на лжи. Я не врал. Я просто умер вместе с ней.

А потом, в морге, мне сказали про оторвавшийся тромб и про беременность. Первый месяц. Крошечная жизнь, которая умерла, даже не начав жить. Я бы сейчас всё отдал, чтобы смерть ошиблась адресом. Всё.

Я просидел в траурном зале всю ночь. Смотрел на неё. Косметологи постарались — она была прекрасна. Словно живая. В белом платье, похожем на свадебное. То самое, что я подарил ей в прошлом месяце, на годовщину. Она кружилась в нём по комнате, смеялась... Стоп. Хватит. Нельзя.

И вот тогда, в моем воспаленном, прокуренном и залитым горем мозгу родилась эта дурацкая, дикая мысль. Я сунул её старенький смартфон под платье, к холодной груди. На подсознании сработал какой-то древний ужас: а вдруг? Вдруг она проснется там, в темноте? Сможет позвать? Спастись? Глупость, конечно. Люди просыпаются только в страшных сказках, чтобы принять смерть окончательную и бесповоротную.

Похороны я помню смутно. Водка тогда показалась единственным лекарством. Помню только, как упал на колени перед гробом и вцепился в её руку. Её не хотели отпускать мои пальцы. Их пришлось отдирать силой.

Ночью меня вырвал из черноты телефонный звонок.

— Слушаю, — прохрипел я в трубку, не глядя на экран.

— Коль, — голос Лены. — Я тут вкусняшек купила. Поставь чайник. Я уже у подъезда.

— Лена, — прошептал я, чувствуя, как немеют губы. — Купи ещё пива. Баночку. Голова раскалывается.

— Хорошо, — просто ответила она и отключилась.

Я отбросил телефон. Встал. Голова гудела, комната плыла. Побрел на кухню, спотыкаясь о привычные углы, как чужой. Зачем-то посмотрел на часы. Три ночи. Потом перевел взгляд на стол. Там стояла фотография Лены. В траурной рамке. С черной лентой.

Вспышка. Удар током прямо в мозг. Память вернулась, ударив под дых.

Лена мертва.

Я вбежал обратно в комнату, схватил телефон. История вызовов. «Любимая». 02:57. Длительность: 23 секунды. Звонок был.

Я нажал вызов. Гудки. Длинные, тягучие, как патока. Я включил громкую связь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь этим монотонным «гууу... гууу...». Потом щелчок. Сброс. Я набирал снова и снова. Час. Два. Тишина.

Я убедил себя, что это был сон. Галлюцинация. Налил сто грамм, выпил, закурил прямо на кухне. Принял душ, надеясь смыть липкий ужас. И когда я вышел, завернутый в полотенце, в дверь позвонили.

Сердце кольнуло. Я распахнул дверь.

На пороге, шатаясь, стоял мой друг Сергей. С бутылкой.

— Коль, — икнул он. — Даша меня выгнала. Пустишь?

Я молча открыл дверь шире.

За столом я рассказал ему про звонок. Он смотрел на меня с жалостью, как на больного. Потом уснул прямо за столом. Я же листал галерею на телефоне. Наши фото. Её смех. Экран намок, и я перестал понимать, где соль, а где вода.

Утро. День. Снова выпивка. Сергей ушел мириться с женой, наказав мне «взять себя в руки». Я остался один. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Мыслей не было. Была только пустота и вакуум. Я стал куклой. Оболочкой.

Три часа ночи. Тишина давила на уши, в них стоял звон.

Звонок. Реальный. Я схватил телефон. Экран светился в темноте, как призрак. «Любимая».

— Лена! — заорал я, трясущимися пальцами включая громкую.

— Коль? Ты уже дома? — Её голос. Живой, уставший, родной.

— Дома, Лена, — слёзы хлынули градом. — Я дома.

— А я только с работы выехала, — легкий, будничный тон. — Ты в магазин заезжал?

— Нет, — всхлипнул я.

— Ты чего? Плачешь? — в голосе появилось беспокойство.

— Я рад тебя слышать, — выдавил я из себя. — Думал, что больше никогда...

— Глупенький, — её тихий смех обжег мне душу. — Куда же я денусь? Я же люблю тебя.

— И я тебя...

— Ладно, — в голосе появилась привычная суета. — Я заскочу в магазин на минуту и домой. Буду тебя лечить. Целую.

— Подожди! — закричал я. — Не вешай трубку! Пожалуйста, Лена, давай ещё...

Гудки. Тишина. Экран погас.

Я набрал снова. «Абонент недоступен».

— Ты с кем там разговаривал? — в дверях стоял Сергей, протирая глаза.

Снова он у меня. Так и не смог достучаться до жены.

— Лена звонила, — ответил я.

Он смотрел на меня, и в его взгляде плескался липкий, первобытный страх.

— Коль... — голос его сел до шепота. — Съезди к врачу. Пожалуйста.

— Ты думаешь, я сошел с ума? — спросил я, и в этом вопросе уже не было обиды, только обреченность.

— Я этого не говорил.

Глава 2

Очнулся — и голова взрывается. Больнее, чем с похмелья, намного больнее. Пытаюсь пошевелиться — и не могу. Руки намертво примотаны к телу. Опускаю взгляд. Смирительная рубашка. Твою мать.

Кто им дал право? Это самоуправство. Чистой воды. Я не псих. Я не настолько чокнутый, чтобы делать то, что они там навешали на меня в карте. Да, моя жена мертва. Да, я это понимаю. Лучше бы таблеток выписали, чем в клетку пихать.

Ладно. Друг знает. Я сказал ему, куда еду. Если не выйду на связь — он поднимет тревогу. Как только выберусь отсюда, я засажу их всех. Каждого.

— Эй! — кричу я во всю глотку. — Развяжите!

Сажусь. Свешиваю ноги с койки. Встаю — все вокруг кружится. Подхожу к решетке. Вслушиваюсь в тишину. Ни звука. Смотрю вперед — соседние клетки пусты. Двери распахнуты настежь.

— Что за хрень? — шепчу сам себе.

— Есть кто?! — кричу громче.

Тишина давит на уши. А потом — РЫК. Низкий, грудной. На тигра похоже, но злее. Грубее. И следом — шаги. Шаркают. Кто-то идет. Медленно. Кровь стынет в жилах.

— Я здесь! — жмусь к прутьям, пытаясь разглядеть. — Выпустите!

Шаги срываются на бег. Я отшатываюсь от решетки. И в ту же секунду к ней подлетает ОНО.

Пациент. Тоже в рубашке. Но лицо... Господи. Глаза — белые, как вареный белок. Словно туманом затянуло. Половины носа нет. На щеке рваная рана от человеческих зубов. Он смотрит сквозь меня. Крутит башкой, принюхивается и прислушивается, как зверь.

Я — статуя. Боюсь вдохнуть. Даже сердце, кажется, остановилось. Что здесь случилось? Может, это укол до сих пор не отпускает? Проверять не хочется. Совсем.

Из коридора — женский крик. Мертвяк (а как его еще назвать?) дергает головой на звук и убегает.

Слепой. Но как тогда бежит? Не время об этом думать. Надо валить.

Тяну руки, упираюсь в стену, трусь спиной. Бесполезно. Затянули — будто навсегда.

Взгляд падает на пол. Под кроватью — бейджик валяется. И что толку?

— Есть кто? — слышится испуганный шепот.

— Я здесь! — отвечаю и снова вжимаюсь в решетку.

Девушка. В халате, пропитанном кровью. Волосы мокрые, прилипли к лицу. Глаза бешеные, мечутся. Страх — кожей чую.

— Освободи меня, — говорю.

— Тсс! — прижимает она палец к губам.

Она вставляет ключ в замок. Щелчок — громче выстрела. И сразу — этот рык, уже близко. Девушка вбегает ко мне, дверь захлопывается. Ключ падает из ее рук и скользит по полу наружу.

— Ты издеваешься?! — рявкаю я, но она зажимает мне рот ладонью.

К клетке подбегает он. Тот самый мужик. Главный. По чьему приказу я здесь. Волосы выдраны с мясом с половины головы. Очков нет. Он замирает у решетки, вертит головой. Слушает. Минута — и уходит.

— Снимай это с меня! — шиплю сквозь зубы.

— Не могу, — выдыхает она и садится на койку.

— Почему? Вы меня незаконно заперли! Я не смогу помочь, если буду как червяк!

— Ладно, — она встает. — Только пообещай... Не тронешь меня.

— Я похож на психопата?!

Она смотрит на меня с неким подозрением.

— Слушай, — говорю тише. — Я жену похоронил. Пришел к вам, потому что мне начала звонить моя мертвая жена. А вы — в рубашку и сюда кинули.

— Я не при чем, — она развязывает меня. — Я только слежу...

— Вижу, как ты следишь. Что здесь происходит?

— Я не знаю! — голос срывается. — Тряхануло. Окна вылетели. Пришел Владимир Анатольевич... странный. Он напал на санитара. Укусил. Его скрутили. А потом те, кого он укусил... они тоже стали...

Она отворачивается, прячет левую руку за спину. Резко хватаю ее за запястье. Задираю рукав. Под ним — укус. Свежий.

— Тебя тоже... — говорю в пустоту. Отпускаю. — Что за хрень? — хватаюсь за голову. — Я в зомби-апокалипсис попал? Нет. — Мотаю головой. — Это сон. Тот укол виноват.

Подхожу к решетке. Ложусь на пол, тянусь к ключу. Не хватает буквально пять сантиметров. Проклятие.

Разворачиваюсь спиной. Просовываю ногу. Подгребаю его ближе. Беру и открываю решетку.

— Ты идешь? — оборачиваюсь и каменею.

Глаза девушки — белые. Изо рта течет зеленая жижа. Она кидается. Вбивает меня в прутья. Сила — нечеловеческая. Я перехватываю ее руки, держу изо всех сил. Она рвется к горлу. Скалится.

Пинаю ее в колено. Нога ломается с мерзким хрустом. Слишком легко. Колено вгибается внутрь, она заваливается набок. Пользуясь моментом, выскакиваю и захлопываю решетку.

Коридор встречает мусором. Халаты, стулья, бумажки — все перемешано. Свет мерцает, дергается, как в дешевом хорроре. Иду на цыпочках. Каждый шаг — как по минному полю.

Коридор кончается. Выглядываю вправо — пусто. Влево — тоже. Куда? Адреналин решает за меня. Налево.

Первая дверь с окошком. Боковое зрение ловит движение. Заставляю себя повернуть голову. Лицо в стекле. Глаза распахнуты, смотрят сквозь меня. Нижней челюсти нет — только зеленый язык болтается, как маятник. Отвожу взгляд. Иду дальше. Главное — не шуметь.

Коридор сворачивает. Выглядываю за угол — и сердце проваливается в пятки. Трое. Стоят, покачиваются. За ними дверь, а в окошке — стойка регистрации. Выход совсем близко. Но между мной и ним — они.

Делаю шаг назад и упираюсь во что-то мягкое. На плечо капает зеленая жижа. Воняет гнилью. Тихий рык раздается прямо над ухом.

Рывок вперед — поздно. Ручищи обхватывают меня, прижимают к туловищу. Краем глаза вижу обглоданное лицо. Тиски сжимаются. Кости хрустят. Еще секунда — и треснут.

Те трое уже бегут на звук. Первая тварь несется прямо на меня. В голове щелкает. Подпрыгиваю, упираюсь ногами ей в грудь и отталкиваюсь что есть сил. Бугай позади шатается, хватка слабеет. Выскальзываю. Падаю на колени, отползаю назад, между ног за его спину.

Мертвецы врезаются в него. Нюхают. Вслушиваются. Замирают.

Я сижу у него за спиной. Не дышу. Только бы не учуяли. Не услышали, как колотится сердце.

Взгляд упирается в швабру у стены. Медленно, миллиметр за миллиметром, тяну руку. Беру. Поворачиваюсь боком и кидаю подальше в коридор. Грохот по плитке — как взрыв. Они срываются с места, бегут на звук. Я вжимаюсь в стену, скольжу вдоль нее к углу. Заворачиваю. Стою так секунд десять. Пытаюсь хоть немного успокоить сердце.