Любовь длиною в жизнь

Глава 18

Корали

Миткаль.

Прошлое

Мне следовало бы знать, что отец заметит, как округлился мой живот. Но я не ожидала, что он набросится на меня с кулаками. Месяцем раньше, когда я была всего на третьем месяце беременности, все еще довольно плоская и хорошо скрывала свою утреннюю тошноту, моя учительница рисования загнала отца в угол в продуктовом магазине и сказала, что мое последнее задание в ее классе выиграло мне поездку в Нью-Йоркский институт искусств в качестве потенциального стипендиата. Он не мог сказать ей, что не отпустит меня, так как все расходы были оплачены. Каллан только что поступил в Колумбийский университет на факультет фотожурналистики, так что мы оба мечтали о совместной жизни за пределами Порт-Ройала.

Я ждала такси у входной двери, которое должно было отвезти меня в аэропорт, и не заметила, как Малкольм подкрался ко мне по коридору. Он завопил, как баньши, схватив меня сзади, зажимая рукой мой рот, не давая мне издать собственный крик.

— Ты омерзительна, знаешь это? — выплюнул он мне в ухо. — Грязная, лживая маленькая шлюха. Ты ничего не сможешь от меня скрыть, Корали. Будь уверена в этом. — Он ударил меня кулаком в живот, яростно рыча.

Через открытую входную дверь я видела, как желтое такси остановилось у тротуара, готовое увезти меня, но я больше не собиралась ехать в Нью-Йорк. Меня тащили в подвал, и мой отец собирался избить меня до полусмерти.

Теперь вокруг темно. Не знаю, потому ли это, что я все еще в подвале, или потому, что мои веки распухли. Малькольм несколько часов ходил взад-вперед, а я лежала на голой земле, почти без сознания. В конце концов, к счастью, провалилась в темноту. Теперь, когда очнулась и ничего не вижу, не могу точно сказать, здесь ли он все еще или нет, просто лежу молча, выжидая. У меня все болит.

Меньше чем в пятидесяти футах от меня Каллан, вероятно, помогает матери готовить ужин. Или он наверху, в своей комнате, с плотными черными занавесками, задернутыми на окне, полотенцем, подсунутым под дверь, проявляет некоторые из своих негативов. Он, наверное, думает о том, как мы планируем рассказать Джо о ребенке, как только я вернусь из поездки.

Наверху скрипит половица, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи. Оживает низкий гул телевизора, и меня охватывает облегчение. Его нет здесь со мной. Он наверху, в гостиной, без сомнения, сидит с пивом в своем кресле, как будто ничего не произошло. Напрягаюсь, чтобы открыть глаза. Веки распухли почти до такой степени, что я вообще не могу их открыть, но мне удается приоткрыть их достаточно широко, чтобы разглядеть очертания верстака моего отца в почти кромешной тьме. Мне требуется некоторое время, чтобы подняться, а потом еще больше, чтобы встать на ноги. Острая, стреляющая боль пронзает мой живот, заставляя сгибаться пополам каждый раз, когда появляется новая судорога. Агония захватывает дух. Я считаю шаги, которые делаю, прежде чем, наконец, достигаю нижней ступеньки лестницы, ведущей на первый этаж дома. Там есть выключатель, который я легко нахожу. На секунду я впадаю в панику, предполагая, что отец просто вывернул лампочку из светильника, чтобы наказать меня еще больше, но когда маленькая комната заливается светом, я испытываю облегчение.

То есть до тех пор, пока я не смотрю на себя и не вижу кровь.

Она повсюду, почти черная, пропитывает мои джинсы между ног. На земле в нескольких футах от меня, вероятно, там, где я лежала минуту назад, в грязи скопилось темно-красное пятно, наполовину высохшее, наполовину еще влажное... ее там так много. Подношу руки к лицу, чтобы прикрыть рот, чтобы не закричать от ужаса, но мои руки тоже в крови, кожа в ярко-красных пятнах и липкая, и это последняя капля. Падаю на землю, сгибаюсь и прижимаюсь лбом к прохладной земле, всхлипывая, струйки слюны и соплей стекают по моему лицу. Я обхватываю руками живот, теперь понимая, почему мне так больно.

Ребенок. Ребенка больше нет.

Не знаю, сколько я так пролежала. Через некоторое время боль в животе становится такой сильной, что думаю, что она убьет меня. Я счастлива этим, больше всего на свете мне хочется умереть. Через какое-то время впадаю в забытье. Когда просыпаюсь, бог знает, сколько времени спустя, боль становится еще сильнее, но мое тело начинает чувствовать онемение, как будто мои нервные окончания истощены, неспособные зарегистрировать огромную глубину и ширину боли, которую испытываю.

Стягиваю джинсы и нижнее белье, охваченная внезапной и неоспоримой потребностью тужиться. Кричу, рыдаю и зову на помощь. Умоляю отца вызвать врача. Но дом надо мной безмолвен. Я снова забываюсь в полном изнеможении.

В следующий раз, когда просыпаюсь, один из обеденных подносов уже стоит на земле рядом со мной, а на нем — полстакана воды и бутерброд с сыром. Ничего больше. Никаких обезболивающих. Никакой чистой одежды. Ничего. Я швыряю стакан с водой в стену, рыдая, когда вода проливается и стекло разбивается. Меня слишком тошнит, чтобы съесть бутерброд, поэтому он отправляется туда же. Каким-то образом мне удается подняться на ноги, но к тому времени, когда я достигаю нижней ступеньки лестницы, у меня уже нет сил подниматься по ней. Я ползу.

Наверху обнаруживаю, что дверь заперта, и как бы сильно я ни дергала ее или ни кричала в узкую щели под ней, никто не приходит, чтобы открыть ее.

Думаю о Каллане, живущем по соседству, о его повседневной жизни. Должно быть, прошло уже несколько дней с тех пор, как должна была уехать в институт изящных искусств. Должно быть, он удивляется, почему я до сих пор ему не позвонила. Впрочем, он не будет сильно волноваться. Он будет думать, что просто наслаждаюсь, учусь, сосредоточив все свое внимание на открывающейся передо мной возможности, как он и сказал мне. Я рыдаю часами, потому что знаю, что никто за мной не придет.

Боль, кажется, утихает на некоторое время, но затем возвращается с удвоенной силой через несколько часов. Меня переполняет желание тужиться еще раз, и я делаю это, плача, чувствуя, как моя душа вырывается из тела, когда выталкиваю своего ребенка.

Сначала я не могу смотреть. Это слишком больно. Когда набираюсь храбрости, мое сердце разрывается, глядя на крошечное, наполовину сформировавшееся существо, которое должно было вырасти внутри меня. Какое-то время не знаю, что делать. Странно, но я чувствую себя намного лучше, хотя и невероятно слаба. Нахожу несколько моих старых картин, сложенных одна на другую в темном углу комнаты. Выбираю самую красивую картину — Синюю птицу, полную ярких красок и жизни — и срываю миткаль с рамы. Использую материал, чтобы сделать крошечный саван, а затем хороню своего ребенка в грязи, где я его потеряла. Не знаю, был ли это мальчик, но почему-то уверена, что это так. Я лежу на том месте, где похоронила его, и рыдаю, пока снова не засыпаю.

Молюсь, чтобы не проснуться. Но когда просыпаюсь, то обнаруживаю, что нахожусь в чистой пижаме в своей постели, и солнечный свет льется через окно моей спальни. Отец сидит в моем кресле в другом конце комнаты и читает книгу. Увидев, что я проснулась, он встает и подходит к кровати. Садясь на краю матраса рядом со мной, он прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу. Я замечаю, что костяшки его пальцев покраснели и покрылись струпьями.

— У тебя был жар, — говорит он мне. — Ты проспала три дня. Но сейчас тебе, кажется, становится лучше.

Я хочу отпрянуть от его прикосновения, но мое тело словно налилось свинцом на кровати.

— Какой сегодня день? — хриплю я.

— Пятница. — Голос моего отца странно теплый. — Не волнуйся. У тебя есть еще неделя до того, как ты вернешься из Нью-Йорка. К тому времени твои синяки исчезнут. Ты будешь чувствовать себя намного лучше, — он лучезарно улыбается мне, как будто все складывается просто идеально, и он не может быть счастливее. — Конечно, на твоем лице, вероятно, будет пара темных пятен. Тебе придется скрывать их косметикой. Ты ведь можешь сделать это для меня, правда, Корали?

Я молча киваю. Не хочу делать ничего, что могло бы испортить его воодушевленное настроение. По моей коже бегут мурашки, а внутри все кипит от его близости.

— Ты, должно быть, очень голодна, — говорит он, почесывая щетину. — Ты потеряла много крови. И не съела еду, которую я тебе принес, глупая девочка. Мне придется присматривать за тобой, чтобы убедиться, что ты сохраняешь свои силы.

И сделает это. Следующая неделя будет сущим адом. Он не собирается выпускать меня из виду. Даже если бы я была в состоянии встать с этой кровати и направиться к соседней двери — чего определенно не сделаю — он будет парить надо мной, как ястреб. Я застряла здесь до тех пор, пока отец не сочтет необходимым или уместным, чтобы я вышла.

— Знаю, ты, наверное, все еще не очень хорошо себя чувствуешь, дитя, но нам с тобой нужно немного поговорить, тебе не кажется? — Он говорит это, печально улыбаясь, как будто только что застукал меня целующейся с мальчиком в первый раз и собирается рассказать мне о пестиках и тычинках. Я вздрагиваю от перспективы того, что вот-вот произойдет. — Ты солгала мне, Корали. Ты сказала, что хочешь подождать до свадьбы, прежде чем заводить интимные отношения с мальчиком, но это явно не так. Ты все время шныряешь у меня за спиной. Ты хоть представляешь, как мне от этого больно?

Я должна быть очень осторожной. Если не справлюсь с этой ситуацией должным образом, он сойдет с ума. Неважно, что я уже лежу в постели, не в силах даже сесть. Он снова выйдет из себя, и на этот раз я не потеряю своего ребенка. Потеряю свою собственную жизнь.

— Прости меня, папа. Я не хотела причинять тебе боль.

— И все же сделала это, Корали. Ты разбила мое чертово сердце. Но я вижу в себе силы простить тебя. Для нас важно укреплять наши отношения и двигаться вперед, не так ли?

— Конечно. Это действительно важно.

— Хорошо. Тогда давай сделаем так, чтобы это произошло. Скажи мне, кто это сделал с тобой, и мы пойдем дальше.

— Что? — я едва выговариваю это слово. Он хочет знать, чтобы пойти и убить их в их постелях, без сомнения.

— Никто из нас не может двигаться дальше, пока человек, который развратил тебя, не будет наказан, Корали. Я не смогу простить тебя, пока ты не признаешься во всех своих грехах. Мне нужно знать, что он сделал с тобой, где он прикасался к тебе, как он прикасался к тебе. Все до последней детали. Ты должна сказать мне, и тогда я все улажу. — Он говорит недоверчиво, как будто это должно быть очевидно для меня. Как будто это имеет смысл, что ему нужно, чтобы я прошла через это с ним.

— Не думаю, что смогу, папа, — тихо говорю я.

— Почему нет? — В его голосе слышится гнев.

Прищурившись, он смотрит на меня, наклоняясь вперед так, что я вижу, что у него лопнул кровеносный сосуд в правом глазу. Должно быть, тогда, когда он орал на меня.

Я должна действовать осторожно. Боже, должна измерять и взвешивать каждое слово, которое выходит из моих уст. Я борюсь, пытаясь придумать какой-нибудь способ исправить эту ситуацию. Не собираюсь рассказывать ему о Каллане. Ни за что. Вот уже почти два года мы очень осторожны. Я не упоминала его имени, не смотрела на него искоса. Не сделала ничего, чтобы привлечь к нему внимание, даже не дала отцу понять, что знаю о его существовании. Теперь не собираюсь добровольно делиться информацией, это уж точно. Я бы предпочла получить еще одну порку.

Черт! Что, черт возьми, я должна сказать? Что, черт возьми, могу сказать такого, что будет приемлемо в глазах моего отца?

И вдруг в голову приходит мысль, и это не обычная ложь.

— На меня напали, — шепчу. — Однажды вечером я шла домой из школы, и кто-то схватил меня сзади.

Отец косится на меня. Это было явно не то, что он ожидал услышать от меня. Не то, что он хотел от меня услышать. Он хочет найти виновного в этом преступлении, в этом явном неуважении к нему. Просто забить меня до смерти было недостаточно. Он хочет, чтобы кто-то другой тоже заплатил за это.

— Что значит, на тебя напали?

— Было темно. Я возвращалась из библиотеки, и у меня были наушники. Я не слышала, чтобы кто-то шел за мной. Должна была быть внимательной, но думала о своих экзаменах, и…

— Что он тебе сделал?

Я не могу сказать, то ли он уже раскусил мою ложь, то ли его начинает злить перспектива того, что кто-то приставал ко мне на улице. Однако он скрежещет зубами так, словно собирается стереть их в порошок.

— Он закрыл мне рот рукой. Я не могла кричать. Он... он засунул руку мне под рубашку. — Я начинаю плакать. Очень важно, чтобы он поверил, что я пережила травматический опыт. Слезы приходят быстро и легко.

— И что потом? — требует он.

Я рассказываю историю борьбы и насилия. В моих устах это звучит ужасно и мучительно. Мой отец дергается на краю кровати, впитывая все, что я говорю, пока моя история не заканчивается. Задерживаю дыхание, ожидая, что он вот-вот сорвется и разгромит комнату. Встав, он проводит руками по волосам и, шипя, расхаживает взад-вперед.

— Ты должна была сказать мне, когда это случилось, — огрызается он.

— Знаю. Мне стало стыдно. Я... я была унижена. И не хотела тебя расстраивать.

Затем он говорит то, что ошеломляет меня.

— Ты не сделала ничего плохого, Корали. Ты добрая и чистая. Невинная. Я всегда это знал, — говорит он, грозя мне пальцем. — Всегда знал, что ты хорошая девочка. Но если бы ты сказала мне сразу, я бы убил этого ублюдка. Я твой отец. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно. Это моя работа — защищать тебя.

Если бы не была напугана до полусмерти, я бы сейчас истерически хохотала. Он единственный, кого так долго боялась. Это он постоянно причинял мне боль, год за годом. Это он заставлял меня просыпаться в холодном поту с тех пор, как себя помню, в ужасе от того, что он где-то здесь, притаился в моей комнате, ожидая, чтобы выйти из тени.

— Я знаю, папа. Мне так жаль, — выдавливаю я. — Просто была в таком замешательстве. И... и с тех пор мне очень страшно.

Он кипит от ярости шагая по комнате.

— И ты не видела его лица? Не представляешь, как он выглядит?

Я отрицательно качаю головой.

— Было очень темно. Он все время был позади меня.

— Я хочу содрать с этого ублюдка кожу живьем, — выплевывает он. — Хочу убить кого-нибудь.

Он не признает, что уже убил кого-то. Или, может быть, ему просто все равно. Он не спрашивал меня о том, что случилось в подвале, хотя наверняка знает. Должно быть, он слышал мой крик. Должно быть, видел кровь, когда спускался вниз, чтобы оставить еду и воду. Он предпочитает делать вид, что ничего не произошло и подкрепляет это, говоря:

— Ты все еще девственница, Корали. Несмотря ни на что. Ты все еще благоразумна, на мой взгляд. — Это кажется ему критически важным замечанием. Я просто киваю. — С этого момента я буду забирать тебя из школы каждый день. И ты больше никуда не будешь выходить после наступления темноты. Никогда.

Моя жизнь, по сути, закончилась. Когда я лежу в постели, все мое тело болит и пульсирует, чувствуя пустоту внутри, понимаю, что это конец. Я больше не могу здесь оставаться. И должна уйти. Несмотря на хождение взад-вперед и гневные слова, сейчас он относительно спокоен. Хотя я его знаю. Это не продлится долго. В какой-то момент отец передумает, решит, что это моя вина, и в следующий раз я не проснусь. Меня похоронят в подвале, как и моего сына.

И в отличие от него, никто не узнает, что я там.