Любовь на Полынной улице

Сора Наумова, Мария Дубинина Украденная жизнь

Заброшенное дзиндзя[55] притаилось в самой глубине леса, надежно скрытое от любопытных глаз мшистыми стволами сосен и елей и обласканное тенями их раскидистых крон. Тропу к нему люди давно позабыли, и она поросла травой и была изрыта древесными корнями, то тут, то там торчащими из земли, подобно застывшим змеям. Плесень поселилась на некогда оберегающих подход к святилищу каменных фигурах комаину[56], будто стремясь пожрать их. Силуэт храма угадывался сквозь тории[57], чудом уцелевшие под дождями и снегами, сменяющими друг друга уже много-много лет, что это место не слышало молитв верующих. Уныло повисла под перекладиной конопляная симэнава[58], давно сгнили на ней бумажные зигзаги сидэ[59].

Забвение и тлен поселились здесь, но девушка, проделавшая нелегкий путь в полном одиночестве, надеялась найти не только их.

Простые сандалии не защищали ноги от коряг и корней, стремящихся остановить ее, а скромное кимоно[60], доставшееся еще от матери, не согревало слабое тело. Прическу украшала лишь деревянная шпилька. Ветер, недовольно качая еловые лапы, подгонял тучи, и те отвечали ворчанием — то вдалеке гремел гром, оповещая о скорой буре. Девушка оступилась и, испуганно охнув, повалилась наземь. Звук ее голоса потонул в новом раскате — уже ближе, чем до этого. Она подняла голову, но небо было не разглядеть, лишь серая дымка проглядывала в прорехи между макушками деревьев.

«О боги, не дайте мне сгинуть раньше, чем я преклоню пред вами колени!» — мысленно взмолилась она и устало закрыла глаза. Ненадолго все вокруг нее стихло. И, сделав глубокий вдох, девушка поднялась и продолжила путь.

Вот под ноги легли поросшие бурьяном каменные ступени, и тень дзиндзя упала на нее, поглощая и без того жалкие крохи вечернего света.

Шаг — и девушка оказывается под еще одними ториями, второй — и дорога назад потеряна. Впереди — только источающий холод черный провал за открытыми настежь дверьми. Девушка не находит ни колокола, ни воды, чтобы совершить обряд омовения тэмидзу[61]. И только внутри, во мраке, ей мерещится чье-то незримое присутствие. Лишь на мгновение усомнившись, она поднимается и входит в молельный зал.

Вдруг вспыхивает молния, по залу проносится ветер, и десятки оплавленных свечей загораются вслед за ним. Кроме них, здесь только круглое бронзовое зеркало, установленное на пустом алтаре. Смотреть в него страшно, а не смотреть — невозможно. Девушка опускается на колени и как завороженная глядит на свое искаженное отражение. Тени пляшут вокруг, будто сотня демонов явилась сюда, чтобы забрать ее измученную душу.

— Я… — голос дрожит, и заготовленные слова тут же выветриваются из памяти. — Я, Момо́ко из семьи Киха́ра, прошу хозяев этого храма исполнить мое желание.

Свечи вспыхнули ярче, и одна вдруг погасла, вытянув к потолку извилистую струйку дыма. Дрожь пробрала Момоко. Она знала, что не богов просит, но и боги ей никогда не отвечали. Может, ответит тот, кто стал хозяином заброшенного святилища после них?

Она набрала в грудь побольше воздуха и повторила:

— Я прошу о помощи! Готова на все что угодно! — Боль пронзила сердце, и Момоко заплакала от отчаяния. — Разве я не заслужила немного счастья? Разве я не заслужила?

Слезы капали на стиснутые на коленях кулаки. Кап-кап-кап… Момоко уже не надеялась ни на что, лишь выплакивала тишине все свое девичье горе. А потом заметила, что отражение в зеркале ведет себя вовсе не так, как ему положено, не повторяет за ней, а смотрит прямо, с вызовом и с лукавой улыбкой на бледных губах.

Под грохот грома точно над крышей дзиндзя зазвонили невидимые колокольчики. Пламя свечей затрепетало, как и сердце насмерть перепуганной Момоко.

— Все что угодно? — раздался голос у нее за спиной. Момоко хотела было обернуться, но тело будто окаменело. — Подумай еще раз, Кихара Момоко. Исполнение некоторых желаний приносит лишь больше слез.

Голос окружал Момоко, разливаясь по залу, будто с ней говорила каждая досочка, каждый сун[62] пространства. Разве это не то чудо, ради которого она рискнула прийти сюда?

— Всё! — воскликнула она и прижалась лбом к полу.

То ли гром, то ли стук собственного сердца оглушил Момоко. Снаружи неистовствовала буря, но по эту сторону тонких стен казалось, что она далеко: ее шум едва-едва касался слуха, и только потрескивали свечи, истекая расплавленным воском.

— Будь по-твоему! — провозгласил голос, и бедная Момоко сильнее сжалась на полу. Не человек говорил с ней, оттого и звучал он так жутко. — Но есть одно условие…

Момоко внимательно выслушала и закивала, не разгибая спины.

Громовой раскат заглушил ее ответ. Белая вспышка на миг озарила и лес, и заросшую тропу, и брошенное святилище. А после все погрузилось во мрак…

Кихара Момоко родилась в небогатой семье ремесленника последней, и из всех детей зонтичных дел мастера ей здоровья досталось меньше всего. Она росла слабой, постоянно болела и только и могла, что помогать отцу расписывать зонты. Хотя бы этим талантом боги наградили ее сполна, и даже аристократы из столицы не брезговали купить красивую вещицу женам и дочерям, когда старик Кихара возил свои товары в город. А еще боги подарили Момоко скромный нрав, доброе сердце и любовь, которой никогда не суждено было стать взаимной.

Его звали Акихи́ро, и даже звучание этого имени, произнесенного шепотом в глубине душной ночи наедине со свечой, щекотало грудь Момоко, точно крылья бабочки. Летний дом его семьи был больше и богаче жилища семьи Кихара, и, когда он наполнялся жизнью, Момоко представляла себе, будто видит своего ненаглядного Акихиро там, за высокой стеной, грезила его улыбкой, обращенной не к ней. Но ведь однажды он посмотрел и на нее, такую жалкую и некрасивую. Посмотрел мягко, без презрения, и вложил в ее ладонь монеты — за зонтик с нежными цветками персика.

Этот взгляд и мимолетное касание его пальцев поддерживали в Момоко угасающий дух. И так повторялось из года в год: летом она жила, дышала полной грудью, стремилась из тени родительского дома на свет, туда, где могла хоть краешком глаза увидеть его. А по осени снова увядала, как нежная хризантема на морозе. Никто не мог ей помочь, да она и не искала помощи: ей хватало того, что Акихиро где-то есть и знает о ее существовании.

Так было до того дня, когда она услышала, что Акихиро ищут невесту…

«Лучше мне умереть, чем жить так!» — в сердцах воскликнула Момоко, в одиночестве сидя у пруда, где ее утешали плети ивы и шелест камышей, окаймляющих поросшие высокой травой берега. Слезы срывались с ресниц и разбивались о воду, легкой рябью уродуя отражение плачущей девушки.

— А если я скажу тебе, красавица, что есть способ унять твою тоску?

Момоко едва не упала в воду, услышав за спиной дребезжащий голос. Седой старец в видавшем виды залатанном кимоно опирался на кривой посох и смотрел на Момоко слепыми прищуренными глазами. И до того пробирающим был этот взгляд, что она прижала ладонь к губам и собралась убежать, но старик вытянул руку, безошибочно разгадав ее намерение. Да и так ли он был слеп, как казалось? Момоко чудилось, что он видит не только каждое ее движение, но и даже каждую ее мысль.

— Не торопись, дитя. Чую, много слез ты выплакала, много молитв обратила к небесам, да всё без толку. Года не пройдет, как твой возлюбленный станет мужем другой, а сама ты ляжешь в землю…

Ужаснулась Момоко, схватилась за сердце — неужто жуткий старик даже о ее хвори все знает? Она боялась умереть рано и оставить родителей горевать, но продолжать свою несчастную жизнь не могла тоже.

— Что же мне делать, одзи-сан?[63]

— Я расскажу. — И он поманил ее сухой ладонью. — Слушай внимательно. Есть в глубине леса древний храм…

Не иначе как тот старик был хитрым ёкаем[64], решившим подшутить над бедной девушкой, ведь отчего-то Момоко сразу ему поверила. И не просто поверила, но и той же ночью, несмотря на надвигающуюся бурю, сбежала из дома и, не испугавшись темного леса, нашла святилище неизвестного божества. Ужас, что она там пережила, лишил сознания, и ее разбудили первые солнечные лучи.

«Но есть одно условие. Никогда больше не смотри на себя в зеркало после захода солнца».

Момоко мигом все вспомнила: и как под громовой раскат она приняла условия сделки, и как рев бури гнал ее по лесу обратно, и как ветки и коряги стремились задержать ее, цепляясь за одежду и вырывая волосы. Но вот как она в итоге оказалась у того самого пруда, Момоко не помнила. Приведя себя в порядок, она поспешила домой, пока родители не заметили пропажи. Все случившееся ночью теперь казалось сном, но чем быстрее шла Момоко, тем радостнее и легче на душе ей становилось. Вот уже она почти летела к родным воротам на дальней окраине деревни, но тут в глазах потемнело, и она повалилась посреди дороги прямо в пыль.

Она не знала, сколько прошло времени, когда услышала топот копыт и голоса, окружившие ее со всех сторон. Среди них один узнала мгновенно — любимого Акихиро.

— Разойдитесь! — велел он звонко. — Ей нечем дышать!

Момоко и впрямь задыхалась. Сердце билось так часто и громко, что, должно быть, вот-вот вырвалось бы наружу. Кто-то позвал комоно[65], чтобы помочь ей добраться до дома, однако она туда больше не хотела. В тот миг, как их взгляды с Акихиро пересеклись, все перестало иметь значение.

«Разве я не заслужила немного счастья? Разве я не заслужила?»

— Как вас зовут? — спросил Акихиро, помогая ей подняться. — Вы из этой деревни? Прежде я вас никогда не встречал.

«Но как же? — подумала Момоко. — Ведь я приносила вам тот зонтик…»

— Эта девушка не местная, — за нее ответил комоно.

Она знала его с детства, он всегда выполнял работу за важного доусина[66], присланного из столицы. Он тоже знал ее, но почему-то сделал вид, что нет.

«Это же я, Момоко, дочь Кихары Ясуо!» — захотела она воскликнуть, но снова промолчала.

Восхищенно смотрела Момоко на Акихиро, любуясь его благородным лицом с высоким лбом, острыми скулами и блестящими глазами. Рядом с ним стоял слуга, держа за повод скакуна, нетерпеливо перебирающего копытами.

— Никто не знает эту девушку? — спросил комоно у собравшихся.

Все здесь были знакомы друг с другом, но почему-то не узнавали ее. Момоко неверяще поднесла ладони к лицу и провела по коже, такой гладкой и приятной на ощупь, что казалась чужой, а после снова посмотрела на ворота своего дома. Они были закрыты.

— Если здесь у нее нет родных, я позабочусь о ней, — решил Акихиро и улыбнулся ей. — Как твое имя? Если не скажешь, я буду называть тебя Ка́гуя[67].

Момоко не нашла в себе сил произнести хотя бы слово, но в протянутую руку Акихиро вложила свои пальцы. Что бы ни произошло минувшей ночью, этот день станет началом новой жизни, а значит, старая Момоко должна умереть.

Как невзрачный бутон однажды распускается навстречу солнцу, так и она распустится прекрасным цветком. В мыслях простившись с матерью и отцом, она позволила родиться Кагуе.

Никогда бы Момоко не подумала, что станет желанной гостьей в столь изысканном и богатом месте, как летняя резиденция семьи Ямада, чьи предки воевали за императора многие поколения. Все здесь дышало красотой, и даже неловко было ступать по идеально разровненному песку перед главным домом. Его широкая веранда скрывалась под сенью выступающей крыши с разлетающимися, как крылья огромной птицы, карнизами. Причудливо изогнутые сосны отбрасывали ажурные тени на песок и прятали за собой крытые галереи, соединяющие множество зданий поменьше. Момоко представила, как, должно быть, приятно прогуливаться по ним в дождливую погоду или пить чай на веранде. Конечно же, вместе с Акихиро.

Она так и не вымолвила ни слова, пока служанки мыли и одевали ее в новую одежду из яркой ткани с узорами в виде диковинных птиц. Момоко хотелось заговорить с девушками, но она так и не решилась. И лишь когда ее усадили возле круглого зеркала из отполированной бронзы, она издала удивленный возглас и прижала ладонь ко рту. Из отражения на нее смотрела совсем другая девушка — красивая, нежная, благородная, с кожей такой белой, словно снег на вершине Фудзи, и шелковистыми волосами, черными, как воронье крыло. Лишь усмирив биение сердца, Момоко поняла, что это — она сама.

— Оставьте меня, — попросила Момоко, впервые заговорив. Служанки покорно повиновались.

Едва за ними с шорохом закрылась створка сёдзи[68], Момоко приникла к зеркалу, разглядывая себя со всех сторон. Прежде у нее были лишь крошечное зеркальце, в котором она могла увидеть разве что свой нос, да отражение в пруду, слишком зыбкое, чтобы как следует себя рассмотреть, но было очевидно — теперь у нее другое лицо.

— Старик не обманул, — прошептала она, гладя себя по волосам. — Мое желание сбылось…

От восторга она едва не засмеялась в голос, но вовремя опомнилась.

— Кагуя, — повторила она перед зеркалом имя, данное ей Акихиро. — Принцесса Кагуя.

И улыбнулась.

Акихиро был лучшим мужчиной, какого только могли создать боги. Момоко просыпалась и засыпала с этой мыслью, желая лишь, чтобы первые солнечные лучи, просачивающиеся сквозь ветки деревьев в саду, каждое утро золотили его кожу, когда вместе со своим слугой он отрабатывал удары и меч был продолжением его рук, а лицо с капельками пота казалось совершенным до слез. И Момоко плакала, все еще не понимая, что он теперь был рядом.

Она бродила по комнатам в сопровождении молчаливых служанок, примеряла наряды, что заказал пошить для нее Акихиро. Пальчики, не знавшие прежде такого удовольствия, как струящийся шелк и набивная парча, изучали замысловатую вышивку: пестрых бабочек, пышные бутоны хризантем и тяжелые соцветия глициний. Все это было ново для дочери небогатого ремесленника, чья семья не бедствовала, но и не могла позволить покупать всем дочерям новые кимоно взамен старых. Но не только это кружило голову Момоко. Никто в поместье ни разу не задался вопросом, кто она и откуда, даже настоящее имя ее больше не пытались узнать. Для всех она так и осталась Кагуей, как небесная принцесса, найденная сборщиком бамбука…

Однажды она сидела в беседке и любовалась цветением пионов и солнечными бликами, играющими на поверхности декоративного пруда, как на крутом мостике через него появилась высокая фигура. И до того она была залита светом, что Момоко на миг прикрыла лицо рукавом, а когда опустила его, перед ней стоял Акихиро. Должно быть, он только вернулся — на широких плечах сидела парадная накидка-хаори. Улыбнувшись девушке, Акихиро сказал:

— Кагуя-химэ[69], вот уже столько дней ты живешь здесь, но я до сих пор не знаю, обычный ты человек, как я, или в самом деле сошла с небес. Если однажды ты захочешь вернуться в небесный дворец, я не посмею тебя удержать, но… — Акихиро опустился перед ней на колени и трепетно взял за руку. — Здесь, на земле, я готов отдать все что угодно за одну только твою улыбку.

Сладкий аромат пионов сделался нестерпимым, и у Момоко закружилась голова. Даже в самых смелых своих мечтах она не могла и помыслить, что услышит от него такие слова. Тихо журчала вода, и, наполнившись, громко стукнул о камень бамбуковый желоб содзу[70]. Акихиро смотрел на Момоко и сжимал ее вмиг похолодевшие пальцы, а она не знала, что сказать.

— Акихиро-сама[71]…

— Выслушай меня, прошу! — вдруг перебил он пылко. — Которую ночь я лежу без сна, зная, что ты где-то рядом, но в то же время так недоступна. Едва тебя увидел, понял, что ты предназначена мне в жены судьбой. Если ты ответишь согласием, я стану самым счастливым мужчиной!

Снова раздался стук содзу, напугав Момоко. На мгновение ей почудилось, что все это не по-настоящему, что она спит и видит чудесный сон, что не было ни старика у пруда, ни страшного брошенного храма в ночном лесу и бури тоже не было.

Но это бы означало, что и Акихиро не касался сейчас ее рук и не говорил эти слова, а Момоко бы такого не пережила.

— Я согласна стать вашей женой, — прошептала она и заплакала от счастья.

Акихиро обнял ее, и, когда она посмотрела ему в лицо, их губы соприкоснулись в первом целомудренном поцелуе.

Лишь после этого Момоко опомнилась и отпрянула, в смущении заливаясь краской.

— Но как же ваша невеста?

— Невеста? — удивился Акихиро. — Ни с одной женщиной меня не связывают никакие обязательства. Верь мне, Кагуя-химэ!

И Момоко верила, но тень тревоги не покидала ее лица весь день, пока новость облетала поместье и выходила за его пределы. Единственный сын чиновника Ямады, благородный Акихиро, наконец-то выбрал себе жену. Момоко больше не сомневалась в том, что обитатель заброшенного святилища совершил для нее чудо, но ее начали терзать другие мысли.

— В качестве свадебного подарка узнайте для меня кое-что, — попросила она Акихиро во время прогулки по галерее в сопровождении его личного слуги.

Снаружи шел теплый летний дождь, капли срывались с широких карнизов, в воздухе пахло мокрой листвой и благоухающими цветами.

— Что угодно моей госпоже? — с улыбкой произнес Акихиро.

— В деревне есть семья зонтичных дел мастера по фамилии Кихара. Можете ли вы узнать, как они поживают?

— Тебе знакомы эти люди?

— Они… Когда-то они были добры ко мне, но это было очень давно.

Ложь, пусть и кажущаяся невинной, причиняла Момоко боль. Ни умиротворяющий шум дождя, ни приятные ароматы, ни даже близость любимого не могли больше разгладить тревожную морщинку меж тонких бровей. Сердце Момоко, отвыкшее от страданий, снова забилось часто и беспокойно.

К вечеру того же дня слуга, посланный Акихиро узнать новости, вернулся и сообщил, что муж и жена Кихара все так же живут в деревне, их старшие дочери уже вышли замуж, а младшая по имени Момоко скончалась ровно год назад.

— Говорят, она была тяжело больна и, должно быть, сама ушла ночью в лес, чтобы не отягощать собой пожилых родителей, — так передал слова слуги Акихиро, лично явившись в покои Момоко. — Жаль. Я помню эту девушку, она показалась мне доброй и хорошей, но очень несчастной. Наложила на себя руки… Бедное дитя.

Момоко сидела перед ним, такая невероятно красивая, в расписных шелках, со сложной прической, украшенной шпильками с драгоценными подвесками, но Акихиро печалился о девушке, которой она прежде была. Заговорил бы он с ней снова, сложись все иначе? Уже не узнать…

— Умерла? — вдруг встрепенулась Момоко, и кровь отхлынула от ее лица. — Но… Когда это случилось?

— Ровно год тому назад, в лесу. Ты знала ее?

Момоко молчала, пораженная. Ровно год минул с тех пор, как она отправилась к заброшенному святилищу за исполнением своей мечты, но для нее прошло всего несколько дней. Что же происходило с ней все эти месяцы? И как она могла умереть, когда вот же она! Живая и здоровая.

— Ты побледнела, Кагуя-химэ, — забеспокоился Акихиро и сжал ее ледяные пальцы. — Мне послать за доктором?

— Все хорошо, — бесцветно отозвалась она.

— Скоро наша свадьба, и я исполнил твою просьбу. — Акихиро улыбнулся, и полутемная комната будто озарилась мягким солнечным светом. — Недавно я был в городе и купил для тебя подарок.

Он протянул ей тканевый мешочек хакосэко, в который по традиции невеста клала обереги и держала при себе. Все тревоги отошли на второй план, когда Момоко взяла в руки этот мешочек — доказательство того, что скоро она и правда станет законной женой Ямады Акихиро.

Он смотрел на нее с обожанием, и Момоко с замиранием сердца потянула за тесемки и достала из мешочка омамори[72], а за ним — маленький блестящий кругляшок. Момоко перевернула его и посмотрела в гладкую отполированную поверхность.

Это было зеркало.

В миг, когда взгляд Момоко остановился на ее отражении, разом погасли все огни в комнате от ледяного порыва ветра, и в последний момент перед полной тьмой Момоко увидела в зеркале череп с пустыми черными глазницами.

Это была она сама…

Момоко громко закричала и, отбросив зеркало, упала без чувств.

С тех пор все изменилось.

Пока поместье готовилось к скорой свадьбе, Момоко сидела в темной комнате, боясь показаться жениху на глаза. Сказавшись больной, она терпела визиты многочисленных докторов, даже иностранных — один голландец настолько плохо говорил по-японски, что его в итоге так никто и не понял. Встревоженный Акихиро подолгу сидел по ту сторону закрытых сёдзи и пытался узнать, что случилось. В тот роковой вечер, после захода солнца, он был рядом, и Момоко боялась, что он увидел в отражении то же, что и она.

— Кагуя-химэ, — уговаривал он, — покажись мне. Дай увидеть, что с тобой все хорошо.

Момоко прижималась к тонкой перегородке ладонью, желая ощутить успокаивающее тепло Акихиро и вместе с тем считая себя недостойной этого.

— Мое сердце страдает, не в силах понять, как помочь тебе, — продолжал он. — Кагуя-химэ… Неужели ты передумала становиться моей женой?

— Нет! — воскликнула она и испуганно зажала себе рот. Даже мысль о том, что им придется расстаться, разрывала ее на части. — Я люблю вас, Акихиро-сама!

На следующий день она вышла из комнаты, и серое пасмурное небо встретило ее тусклым светом, а душный предгрозовой воздух неприятно коснулся лица. Момоко посмотрела наверх, туда, откуда приближались темные тучи, как в тот вечер, когда она решилась отправиться за своим заветным желанием — любовью Акихиро…

— Кагуя-химэ! — Он спешил к ней навстречу со счастливой влюбленной улыбкой. — Я так рад, что ты поправилась!

Момоко опустила взгляд на свои сцепленные на животе пальцы. Ей еще предстояло научиться снова смотреть на Акихиро без стыда, но даже просто слышать его голос и быть с ним рядом было прекрасно.

И все же тень набегающих туч уже коснулась их беззаботной жизни.

На днях в поместье ожидали господина и госпожу Ямада, родителей Акихиро. Они еще не видели избранницу сына, но в письме отзывались о ней весьма одобрительно. Момоко решила сделать им подарок и попросила раздобыть ей бумажный зонт, кисти и краски. Когда желаемое доставили, Момоко занялась привычной работой. До самых сумерек она расписывала зонт птицами и цветами, а после отвлеклась, чтобы зажечь фонарь. Теплый желтый свет залил комнату, Момоко опустила на место абажур и вдруг услышала за спиной стук, будто палкой по деревянному полу.

Тук-тук-тук…

Момоко застыла, сидя на коленях, не в силах найти в себе смелости повернуться. Она была совсем одна, служанку, что ей помогала днем, сама же и отпустила. А стук все не смолкал…

Момоко обернулась и охнула, едва не потеряв сознание: возле ее законченной работы прыгал каса-обакэ![73] Истрепанный сложенный зонтик с единственным круглым глазом посередине скакал на месте, и из щели рта, похожей на неровный разрез, почти до пола вывалился темный язык.

Момоко отшатнулась, едва не опрокинув напольный фонарь. Ёкай принялся прыгать вокруг нее, и в шелесте, что он издавал, ей слышались слова:

— Не сдержала… не сдержала… не сдержала…

Момоко вскрикнула и, взмахнув руками, потеряла сознание.

Наутро в комнате она была одна. Масло прогорело, фонарь погас. Момоко опасливо огляделась. Зонтик, что она готовила в подарок свекрови, лежал смятый, а рисунок на нем изображал страшную морду демона-они[74]. Момоко прижала ладони к лицу и расплакалась.

Днем прибыли родители Акихиро, и Момоко, бледная и отстраненная, встретила их рука об руку с женихом. Подарок — законченный в спешке зонт с теми же персиковыми цветками, что она уже когда-то рисовала, — был вручен по всем правилам. День пролетел для Момоко в тумане, в серой дымке непогоды, накрывшей некогда светлое, красочное поместье. Акихиро был мил с ней, а его родители уже души не чаяли в будущей невестке, но стоило Момоко вспомнить череп в отражении, как внутри все покрывалось инеем. Улучив момент, она отправилась куда глаза глядят, пока в самой дальней части сада, позади главного дома, не заметила старый колодец. Она и не знала о его существовании, однако в поисках спокойствия и уединения направилась к нему. Но чем ближе подходила, тем сильнее ее сковывал необъяснимый страх. Стало темно, и в ненастном мраке Момоко вдруг увидела призрак женщины с длинными волосами. Она зависла у колодца, едва касаясь земли дымкой, которой заканчивалось ее белое одеяние. Призрак вздохнула, да так тяжко, так печально, что Момоко едва не заплакала от тоски вместе с ней.

— Украли… — вздыхала призрачная женщина. — Украли…

Момоко подошла немного ближе, чтобы разобрать, что она еще скажет, но тут порыв ветра взметнул нечесаные волосы, и на Момоко уставился голый белый череп!

В ужасе отпрянув, Момоко налетела спиной на Акихиро и сжалась в его объятиях, как перепуганная птичка. Сердце ее билось так же заполошно.

— Что с тобой? — спросил он, бережно обнимая ее вздрагивающие плечи. — Кто напугал тебя?

Момоко обернулась — призрак все еще был у старого колодца и смотрел в их сторону. Акихиро его не видел.

— Наверное, птица вспорхнула, а я, глупая, испугалась, — солгала Момоко, и призрак тотчас растаял с тихим протяжным стоном.

— Тот зонт с персиковыми цветами, — заговорил вдруг Акихиро. — Он получился очень красивым.

Момоко лишь рассеянно кивнула в ответ. Мысли о призраке не выходили у нее из головы. С того случая у колодца она стала видеть тень женщины повсюду. Даже в солнечные дни, прячась от света, та наблюдала за Момоко из-за деревьев, зависала над полом в самой темной части веранды, плыла по воздуху сквозь бумажные стены, слепо выставив перед собой полупрозрачные руки. Момоко научилась делать вид, что ничего странного не замечает, и считала дни до свадебной церемонии. Акихиро постоянно находился рядом, и это стало для бедной девушки спасением. С ним ей не было страшно. Любовь делала ее сильной.

Но стоило наступить ночи, как жуткие видения набрасывались на Момоко и мучили до самого рассвета. Она слышала громкий хохот невидимых тварей, ощущала ледяные прикосновения покойников, но страшнее всего было то, что после заката зеркало в комнате начинало дрожать. Чтобы вновь не увидеть устрашающего отражения, Момоко набрасывала на него свое кимоно, но в час Быка[75] неизменно просыпалась от стука.

Кто-то пытался прорваться с той стороны зеркальной поверхности…

Момоко стала рассеянной и нервной. С каждым днем призрак женщины подбирался все ближе, а в ненастную погоду всюду слышался ее тихий шепот. Она требовала что-то вернуть, но Момоко ничего у нее не брала! Как же ей теперь быть? Она не могла позвать оммёдзи[76] или священника, ведь пришлось бы признаться, что никакая она не Кагуя, и тогда Акихиро непременно отвернется от нее.

Так, в сомнениях и страхах, Момоко проводила свои дни и бессонные ночи, пока однажды не проснулась от того, что на грудь давит что-то ледяное и чьи-то пальцы сдавливают беззащитное горло. Ужас обуял ее. Момоко не могла столкнуть с себя призрака, ведь он словно соткан из дыма, однако прикосновения его были реальны. И тогда Момоко впервые спросила:

— Чего тебе от меня нужно?!

Череп в обрамлении змеящихся в воздухе волос разомкнул челюсти, и Момоко услышала:

— Верни… Верни мое тело…

— Невозможно! Нет! — закричала Момоко. — Оставь меня в покое!

Призрак со вздохом исчез, но еще долго Момоко ощущала холод. Просторная комната на восемь татами[77] вдруг показалась ей могилой. Едва дыша, она на четвереньках подползла к укрытому пестрым кимоно зеркалу и рывком сдернула шелковую завесу. Растрепанная, бледная, испуганная, с опухшими глазами — из глубин зеркала смотрела сама Момоко, однако стоило только вглядеться, как черты ее лица начали меняться — и вот уже на нее смотрит покойница: отвратительная, с полусгнившей плотью и клоками сухих волос, с просвечивающими сквозь мертвую оболочку костями черепа.

Момоко не смогла даже закричать. Беззвучно плача и обнимая себя, она раскачивалась из стороны в сторону, а за ее спиной бесновались демоны.

— Верни! Верни! — кричали они.

— Лгунья! Лгунья! — выли они.

— Мертвая! Мертвая! — хохотали они.

Момоко зажала ладонями уши и согнулась, не в силах вынести правду. Ей не хотелось задумываться, как так вышло, что она стала другим человеком и все вокруг приняли ее без сомнений и вопросов. Это чудо, говорила она себе. Боги откликнулись на ее мольбы о счастье, вот и весь секрет. Но боги ли это были? Или то, что не могли подарить ей небеса, смогли те, кто от них дальше всех?

Не выдержав, Момоко разрыдалась и свернулась на полу под вопли и свист, что слышала она одна…

Утром Момоко прогуливалась под зонтом вдоль пруда, любуясь игрой крупных карпов близко к поверхности. О ночных кошмарах напоминал лишь холод, который не удавалось прогнать ни жаровнями, ни солнечным светом, ни горячей едой. Акихиро шел ей навстречу, и при виде его улыбки на душе Момоко потеплело.

— Милая Кагуя! — протянул он к ней руки. — Ты выглядишь нездоровой.

— Все хорошо, Акихиро-сама, — постаралась она его успокоить. — Лишь тревожусь перед свадьбой, как все невесты.

После церемонии он увезет ее в Эдо[78], и тогда, быть может, все закончится.

Акихиро обнял ее, и Момоко прикрыла уставшие глаза. Она заслужила это счастье — быть любимой тем, кто давно занял ее сердце.

— Ни о чем не тревожься, — попросил Акихиро. — Я клянусь, что ты будешь самой прекрасной и счастливой невестой во всем Эдо!

Момоко не могла не верить ему.

Вдруг, когда он отошел на шаг, она увидела, как за пояс его обнимают призрачные бледные руки с темными ногтями, а из-за плеча показывается голова с длинными спутанными волосами и черепом вместо лица. Но даже несмотря на это, Момоко видела, что призрак улыбается.

Едва зашло солнце, как Момоко, измучившаяся за день, первым делом кинулась к зеркалу в своей комнате и упала перед ним на колени. Стянула покрывало и воскликнула:

— Сколько еще ты будешь терзать меня?! Скажи, наконец, что мне сделать, чтобы ты оставила меня в покое?

Едва ее отчаянный крик стих, воздух похолодел, и за плечом Момоко возник призрак женщины. Не в силах ни плакать, ни бояться, Момоко смотрела на нее через отражение, впившись пальцами в тонкий шелк своего кимоно.

«Украла… — раздалось печально в ответ. — Украла… Верни…»

— Но как же я могу? — отчаялась Момоко.

«Верни мое тело!..»

Но разве это не означало бы снова умереть? Момоко слишком привыкла к той жизни, что имела сейчас, и даже непривычный облик уже стал родным, ведь он нравился Акихиро.

— Нет! Теперь оно мое! — вдруг разозлилась она.

«Тогда я сначала заберу все, что тебе дорого, — спокойно ответил призрак. — Когда все, что твое, станет моим, я вернусь за своим телом».

Момоко не сразу поняла, о чем сказал призрак. Все, что ее окружало, дал ей Акихиро, а принадлежавшее ей прежде осталось в прошлом.

— Постой! — Момоко вскочила, но запуталась в складках шелка и снова упала на колени. — О чем ты? Что мне дорого?

В шорохе ветра за тонкими стенами Момоко почудился ответ, и от него она похолодела больше, чем от самого лютого мороза…

Призрак хотел забрать у нее Акихиро. Лишь только мысленно это повторив, Момоко едва не потеряла сознание от ужаса. И некому защитить его, и некому помочь им обоим. Бессильно заплакав, она забылась беспокойным сном до рассвета. А едва проснувшись, захотела хоть ненадолго вырваться из прекрасного поместья, в какой-то момент обернувшегося для нее тюрьмой.

Воспользовавшись тем, что Акихиро был сильно занят делами, она уговорила слуг сопровождать ее на прогулке за стенами поместья. Хотелось побыть одной, но ей ни за что бы не удалось уйти без сопровождения, и Момоко подчинилась, в душе уже зная, каким образом сможет ненадолго убежать от своих заботливых надзирателей. В этот день удача была на ее стороне, и после обеда, когда солнце миновало зенит, она ускользнула от зазевавшейся служанки и заскучавшего охранника и знакомыми тропами пришла к пруду с поросшими густыми зарослями берегами. Здесь она прежде часто сидела в одиночестве, глядя на свое неказистое отражение, и мечтала о несбыточном. Здесь она любовалась Акихиро, приходящим с товарищами напоить лошадей после охоты или конной прогулки. Здесь она была незаметной.

— Год прошел… — прошептала она, склоняясь над водой. Ее лицо было искусно накрашено, волосы умаслены и уложены в сложную прическу с цветочными канзаши[79] и драгоценным гребнем, а рукава шелкового кимоно, длинные, как у всех незамужних девиц, касались земли. Никто бы не признал в ней младшую дочь ремесленника Кихары, даже она сама.

— Доброго дня, красавица, — послышалось за спиной, и Момоко отпрянула от воды и обернулась. — Вижу, исполнилось твое заветное желание.

Нищий старик опирался на посох, с веселым прищуром слепых глаз глядя на девушку перед собой. Для всех прошел год, но для Момоко их первая встреча случилась буквально на днях. Конечно же, она его узнала!

— Одзи-сан! — воскликнула она и, поднявшись, почтительно поклонилась старику.

— Да, исполнилось… — протянул он. — Да вот не весела ты. Что же случилось?

— Ох… — только и смогла вздохнуть Момоко. — Спасибо, что откликнулись на мое горе, но вот в чем дело…

И она поведала о том, как, сама того не желая, нарушила запрет и с тех пор ее преследует призрак женщины, требуя вернуть ей тело.

— Нет мне больше покоя, — жаловалась Момоко, заламывая тонкие руки. — Подскажите, как мне быть? Как избавиться от этой напасти и уберечь Акихиро-сама?

Старик покачал седой косматой головой.

— Неужели не знаешь ответа?

— Да разве ж я мучилась бы так, если бы знала?!

— Обратись к своему сердцу, красавица. Оно уже все решило.

Момоко хотела спросить, о чем он, но старик ударил посохом о землю и вмиг исчез в клубах белого дыма. Она стояла ни жива ни мертва — загадочный старик и впрямь не был человеком, оттого и слова его казались ей теперь еще более запутанными и неясными.

Выйдя на дорогу, Момоко попала в руки своих сопровождающих, перепуганных ее внезапным исчезновением. Стоило ей объявиться, как они немедля повели ее обратно в поместье, а она заметила меж тем, что, хоть и отсутствовала не больше получаса, солнце уже висело совсем низко, одним горячим боком стремясь к горизонту. Воздух похолодел, а закатный свет не грел и только заливал землю кроваво-красным…

Больше ни изящные волны крыш, ни изгибы карнизов, ни покачивающиеся на летнем ветерке бумажные фонари с кисточками, ни уединенные беседки в саду, ни успокаивающее журчание воды и стук содзу — ничто не могло ее больше порадовать. Грустно шла Момоко через двор, как увидела бегущую к ней старую служанку с заплаканным лицом.

— Беда, госпожа! — кричала она. — Беда с господином Акихиро!

Казалось, все силы разом покинули тело Момоко. Как в бреду двигалась она сквозь ставший плотным воздух, едва слыша голоса и звуки вокруг. Лишь сердце ее стучало, как молот, оглушая своим биением.

Момоко замерла перед комнатой Акихиро, опустилась на колени и дрожащими руками раздвинула сёдзи. Да так и застыла.

Акихиро лежал на футоне[80], до пояса укрытый одеялом. Он беспокойно спал, вздрагивая и вздыхая, а над ним парил призрак, гладя его красивое лицо прозрачными ладонями.

Все вспомнила тут Момоко, и слова старика у пруда стали ясны ей. Сердце и правда уже все решило, даже раньше, чем лошадь Акихиро вдруг пришла в неистовство и, сбросив седока, едва не растоптала его копытами. То, чего Момоко так боялась, едва не случилось сегодня. Мертвая женщина обещала забрать самое дорогое, ведь, как бы Момоко ни любила родителей, мысленно уже простилась с ними, как и они с ней. А вот Акихиро она отпустить не могла — только вместе со своей жизнью.

— Ты его не получишь, — прошептала Момоко и отвернулась от любимого.

В эти несколько дней она была счастливее, чем за всю свою короткую жизнь, и, если это все, что боги или демоны могли ей дать, она приняла это с благодарностью.

Пришло время раздавать долги.

Письмо для Акихиро осталось лежать возле свадебного наряда, доставленного накануне. Момоко не взяла ни шелков, ни украшений, ни даже самой простой шпильки, прежде чем тихо покинуть поместье под покровом наступающей ночи. Ветер тревожил листву на деревьях и холодил вспотевшую кожу под стареньким кимоно, доставшимся от матери. Момоко не боялась темноты, ее не пугала гроза, чьи вспышки мерцали вдалеке пока еще беззвучно. Душный предгрозовой воздух наполнял легкие тяжестью, будто пытался остановить беглянку, не дать совершить непоправимого. И все же высокий забор остался за спиной, а Момоко дальше и дальше уходила от темных домов родного селения, все глубже в мрачный неприветливый лес. Ветер гудел в макушках сосен, трещал ветками во мраке, пугал разными голосами, то ли птичьими, то ли звериными, то ли и вовсе человеческими. Момоко уже не в первый раз шла этой тайной тропой, но именно сейчас ее повсюду преследовали желтые огоньки глаз — лесные ёкаи следили за незваной гостьей, а древесные духи подмигивали из густых крон, сбивая с пути. Момоко уже вся исцарапалась, продираясь сквозь сухой бурелом, ранила колени, падая раз за разом, но упрямо шла, пока под грохотанье грома во вспышке молнии не увидела силуэт торий над каменной лестницей.

Поспешила вперед Момоко, пробежала под гнилой симэнавой и будто очутилась в ином мире: старое дзиндзя светилось множеством огней и, казалось, еще пахло свежеструганным деревом.

— Явилась!

— Обманщица!

— Лгунья!

На все лады понеслись крики, исполненные злорадства. Момоко шла ко входу в святилище, а на ее пути по обе стороны от тропы теснились всевозможные диковинные и страшные существа: одноглазый зонтик каса-обакэ, одетый в кимоно толстый тануки, зеленый каппа с блюдцем на макушке, огненно-рыжая кицунэ с человеческими глазами, жуткая горная старуха Ямауба, горящая голова о-куби… Кого здесь только не было! За ёкаями мелькали тени призраков, слетевшихся сюда на шум. Будто на суд шла Момоко, и с каждым шагом тело ее тяжелело, ноги не слушались. Кое-как взобралась она по ступеням и оказалась внутри.

— Заберите свой дар! — закричала она и упала на колени, не ощущая даже боли от удара о дощатый пол. — Молю! Умоляю! Мне ничего больше не нужно!..

Она заплакала, продолжая, как безумная, шептать одни и те же слова. Бронзовое зеркало перед ней со скрипом сдвинулось с места, точно его толкнули, и из желтоватой мутной поверхности выплыл призрак женщины с черепом вместо лица. Но едва Момоко бросила на него взгляд, как белая гладкая кость начала стремительно обрастать плотью.

— Ты пришла вернуть мне мое тело? — спросил призрак.

Она казалась почти живой, почти настоящей, как если бы Момоко разговаривала с сестрой, и все же от парящей над полом фигуры исходил холод подземного царства. Она была мертва.

Как и Момоко.

— Д… да, — выдавила она.

Те, кто жил в этом старом святилище, так и не откликнулись, но это уже было неважно. Момоко протянула руку, отражая жест призрачного двойника, однако в последний момент остановилась.

— Скажи мне только одно. Почему ты? Почему у меня именно твое тело?

— Разве это важно? — печально вздохнул призрак. — Мы появились на свет на расстоянии во много-много ри[81] друг от друга, но у нас одно имя. Родители нарекли меня «персиковое дитя».

Момоко пожалела эту незнакомую ей девушку. Кто знает, какой жизнью она жила и как умерла? И не стала ли Момоко невольной причиной ее гибели?

— Если я выполню твое желание, — сказала она, — ты не тронешь Акихиро?

— Я получу свое тело и наконец обрету покой.

Стыд и сожаление охватили Момоко после этих слов.

— Выходит, стремясь получить любовь дорогого мне человека, я стольких обрекла на страдания, — ужаснулась она. — Даже эта любовь, о которой я так мечтала, досталась не мне, а Кагуе-химэ, которой никогда даже не существовало на свете! Как же глупа я была! Забери это тело скорее, не хочу больше никого обманывать.

— Постой!

От властного окрика, казалось, даже пламя свечей на мгновение прекратило свой танец. Тень упала на Момоко, и она увидела в дверях своего Акихиро. Лицо его было полно решимости, когда он шагнул к ней.

— Если ты оставишь эту жизнь, в которой мы были вместе, то мне незачем за нее цепляться, — твердо произнес он. — Уйдем вдвоем.

Сердце у Момоко сжалось от тоски.

— Я не заслуживаю вашей любви, Акихиро-сама, — покачала она головой. — Вы всё наверняка слышали. Я не Кагуя-химэ, ее никогда не существовало. Я лишь младшая дочь зонтичных дел мастера, пошедшая на обман от отчаяния и глупости.

— Я знаю, кто ты, — перебил Акихиро, опускаясь перед ней на колени и беря ее за холодные руки. — Старик-бродяга поведал мне твою историю, но я начал догадываться и сам. Ты попросила узнать о семье Кихара, и твои глаза говорили гораздо больше, чем слова. А зонт, что ты расписала для моей матери? Этот рисунок я уже видел.

Момоко и не знала, как ей теперь смотреть ему в глаза.

— Тогда тем более. Прошу, уходите…

— Это место способно исполнять желания. Если так, то и я попрошу об исполнении своего. Нам не удалось познать счастья, поэтому я хочу, чтобы в следующей жизни мы встретились снова как Акихиро и Момоко.

Момоко сжала его пальцы на прощание и позволила призраку обнять себя за плечи. В тот же миг все вокруг исчезло, обернувшись туманом, лишь образ любимого дольше всего стоял перед глазами. Но вот исчез и он. Момоко видела свое отражение в большом зеркале, и та, другая она, улыбнулась ей и помахала рукой, прежде чем уйти. Но недолго Момоко оставалась в одиночестве: перед ней возник образ седого старика с деревянным посохом, и вот ей уже улыбался прекрасный молодой мужчина с белоснежными волосами. Момоко сразу поняла, что перед ней божество, и склонила голову.

— Сложнее всего человеку отказаться от самого ценного для себя ради другого, — услышала она. — Может, потому и заросла тропа к моему святилищу, ведь получать гораздо приятнее и проще, чем отдавать взамен.

— Ками-сама[82], — прошептала Момоко. — Я так виновата перед всеми и готова принять любое наказание, лишь бы Акихиро-сама прожил долгую и счастливую жизнь вместо меня.

Теплая ладонь легла ей на макушку и чуть взъерошила волосы. Кем бы ни был этот прекрасный безымянный бог забытого храма, он знал все, о чем тревожилось сердце Момоко. И жалел ее.

— Людям неведома линия их судьбы, и они пытаются вслепую переиграть ее так, как им кажется правильным. Многие и многие до тебя, глупая Момоко, просили для себя иной судьбы, а получив, делали все вокруг себя хуже, хуже и хуже. Но давно никто не радовал меня такими искренними чувствами. Поддавшись искушению, ты смогла в итоге принять верное решение. Поэтому я скажу тебе кое-что важное. Ваши с Акихиро судьбы были связаны изначально, нужно было просто верить.

Они с Акихиро были предназначены друг другу, но случившегося не исправить, и она готова была принять последствия.

— Зеркала связывают мир мертвых и мир живых. Теперь у тебя лишь одна дорога.

Момоко поклонилась еще ниже и, не поднимая взгляда, шагнула в подернутую рябью зеркальную поверхность с мыслями о своей несложившейся любви…

Наши дни

В это пасмурное утро молодая владелица дизайнерского агентства Кихара Момоко заходила в лифт, будучи очень рассеянной и немного сонной. Перед самым рассветом ей приснился странный сон: словно она — это и не она вовсе, а какая-то другая девушка, а еще в том сне было множество бумажных зонтов, целое красное поле одинаковых круглых шляпок, и какой-то человек. Мужчина, кажется. Момоко казалось очень важным разглядеть его лицо, но в итоге ее разбудил шум дождя. К счастью, пока она завтракала и собиралась на работу, за окном немного распогодилось. Момоко любила солнце, а во время дождя ей почему-то всегда хотелось плакать.

Она перевесила сумку на другую руку и потянулась к кнопке с номером нужного этажа. Двери только-только начали закрываться, как в лифт в последнюю секунду успел влететь парень. Для делового центра, в котором Момоко арендовала офис, он был одет неподходяще: в клетчатую рубашку поверх футболки и широкие джинсы. Момоко даже заметила брызги на носках его кед.

— Простите… — он пытался одновременно говорить и восстанавливать сбившееся дыхание. — Мне на двенадцатый, а вам? Кажется, опаздываю.

Он посмотрел на часы. Момоко посмотрела на него.

— …опоздать на собеседование, — говорил парень, а Момоко казалось, что его голос доносится откуда-то из прошлых лет, из прошлых жизней. Сердце замерло в груди, словно боялось разбиться от неосторожного вздоха.

Кабина лифта была сплошь зеркальной. Каждая из ее стен показывала двоих людей, мужчину и женщину, но не в каждой они выглядели так, как сейчас. И когда парень наконец перестал изучать свои часы, их с Момоко взгляды все-таки пересеклись, как пересеклись два века спустя две одинокие души.

— Акихиро… — еле слышно прошептала Момоко, и в зеркале за спиной парня отразилась девушка в простом кимоно и с деревянной шпилькой в волосах.

— Момоко, — улыбнулся он, и отражение статного молодого мужчины в хаори с фамильными монами[83] наклонилось к девушке и легко коснулось ее щеки.

Когда кабина лифта остановилась на нужном этаже и двери разъехались, двое внутри этого даже не заметили. Момоко прижималась лбом к груди своего Акихиро, а он гладил ее по вздрагивающей спине. А где-то в зеркальном лабиринте, связывающем миры, довольно улыбался бог, забытый людьми, но не забывший о них.