Магия найденных вещей

Глава седьмая

В воскресенье, ровно в четыре часа дня мы с Джадом подходим к подъезду бруклинского дома наших друзей, Сары и Рассела, и разглядываем вокруг все так, как разглядывают Бруклин жители Манхэттена: как будто нас занесло в место, где умирают мечты.

Здесь даже дышится по-другому. Вокруг столько зелени. Ощущается острая нехватка выхлопных газов. Не слышно сирен и визга тормозов. По тротуарам степенно шагают семейства с колясками, дети постарше едут рядом с родителями на самокатах.

– Мы тоже поселимся в Бруклине, когда решим завести детей? – спрашивает меня Джад. – В смысле, это приятный, зеленый район… но на метро до Манхэттена все же далековато.

– Видимо, это правило, – говорю я ему. – Ты живешь в Манхэттене, пока не решишь завести потомство, а потом обязан переехать либо в Бруклин, либо в Нью-Джерси. Но мы будем сопротивляться. У нас неплохие квартиры, просто надо решить, в какой остаться.

– Всегда готовы нарушить правила! – улыбается он. – Вот за что я нас люблю.

Я немного тоскую по тем временам, когда все наши друзья жили в Манхэттене. Пока часть нашей компании не перебралась в Нью-Джерси, нас было восемь человек, четыре пары, и мы собирались все вместе не реже двух раз в месяц: ходили на авангардные бродвейские постановки, посещали крафтовые пивоварни в Ред-Хуке, ездили на полуостров Рокавей, где загорали и ели мексиканскую еду на пляже. Однажды мы всей компанией съездили к Ниагарскому водопаду. Это было чудесно, но еще и чертовски неловко, как я теперь понимаю. Все остальные были влюблены и только и делали, что искали, где бы уединиться, чтобы заняться горячим сексом, и лишь мы с Джадом были просто друзьями. Парочки расходились по своим номерам, а мы с Джадом сидели в баре, пили мартини и смотрели спортивные матчи.

Он нажимает на домофоне «3B» и шепотом говорит мне:

– Сейчас мы отпразднуем появление нового человека. Будем надеяться, что Рассел и Сара еще не поубивали друг друга.

– Когда я с ней говорила в последний раз, все к тому и шло. Рассел – противник пустышек и одноразовых подгузников.

– И он говорит, что она на него постоянно орет, – добавляет Джад.

– Я не уверена, что Рассела можно хоть как-нибудь окультурить.

– Мы с тобой справимся лучше. – Джад улыбается, но даже не пытается меня поцеловать. Меня это не то чтобы задевает, но, когда человек говорит подобное, ожидаешь, что он чмокнет тебя хотя бы в лоб.

Нам открывают входную дверь, и мы поднимаемся на третий этаж. Судя по количеству колясок и детских автомобильных кресел на лестничных площадках – и по звукам, доносящимся из квартир, – бруклинцы размножаются и плодятся весьма активно.

– Это так умилительно – столько колясок в одном месте, – замечает Джад. – Видишь эту? Специальная спортивная коляска для пробежек трусцой! Наверное, нам тоже стоит купить такую, чтобы бегать в парке с младенцем.

– Знаешь, как я представляю себе идеальную семейную прогулку в парке? Ты идешь на пробежку с ребенком, а я сижу на скамейке, пишу свой роман и жду, когда вы вернетесь.

– Твой роман? Тебя волнует исключительно твой роман? – Джад слегка дергает меня за руку. – Разве роман – это главное в жизни?

– Может быть, и не главное, но очень важное. Я постоянно над ним работаю.

– Ладно, – говорит он. – Значит, ты пишешь роман. А когда ты его закончишь?

– Слушай, я двигаюсь в хорошем темпе. Учитывая, что работаю с утра до вечера и прихожу домой жутко уставшая. Это, знаешь ли, очень непросто – писать роман. И у меня нет никого, кто читает черновики.

– Божечки, – смеется Джад. – Сколько убедительных оправданий!

Отмечаю для себя, что он не спешит предлагать свою помощь в чтении черновиков. Впрочем, это и к лучшему. Я сама понимаю, что у меня получается плохо – пока еще плохо. Я крепко застряла с сюжетом. Женщина в моем романе однажды приходит домой с работы и застает мужа в постели с другой, и мне хочется, чтобы это была веселая история, даже духоподъемная, но она постоянно скатывается в уныние. Я дала этой женщине отличную работу и прекрасных друзей, даже оборудовала для нее замечательную современную кухню, но она все равно постоянно плачет. На последнем десятке страниц она только и делает, что жалуется своему психотерапевту, что она больше не верит в любовь.

У нас с ней столько общего, и все из-за измены одного человека. Поверьте, я знаю, откуда здесь ноги растут.

Джад бодро шагает вверх по ступенькам и наносит короткие, резкие удары по воздуху, словно участвует в воображаемом боксерском поединке.

Ладно, говорю я себе, что с того, что он никогда не прочтет мои черновики и не поймет, чего я пытаюсь добиться? Он будет подбадривать меня на свой лад. И что лучше всего: с ним безопасно. Я никогда не влюблюсь в него до безумия и не буду страдать из-за него. Никогда не напишу книгу о нем. Такого просто не будет. Мое сердце не разобьется.

Я касаюсь рукой его плеча, он оборачивается и улыбается.

Чем ближе мы к нужной двери, тем громче шум. Нам открывает Рассел. Он держит на руках истошно орущего младенца, а сам похож на статиста из фильма «Ночь живых мертвецов», только волосы идеально расчесаны и уложены гелем. Его фирменная прическа.

В квартире настоящий разгром, как в зоне бедствия, – это совсем не похоже на Сару. Конечно, до появления Рассела у нее дома тоже частенько бывал беспорядок, но это был радостный хаос в стиле «Секса в большом городе»: винные бокалы на журнальном столике, разбросанные повсюду номера «Космополитена», небрежно скинутые туфли на шпильках, лежащее на виду кружевное белье. И даже после того, как они с Расселом поженились, беспорядок в их доме тоже был стильным и приятным для глаз: их свитера и толстовки валялись на диване в гостиной почти в обнимку, словно сама их одежда состояла в счастливом браке.

Но такого, как сегодня, не было никогда. Перевернутые детские бутылочки. Пролитое молоко. Запах слез, бессонницы и лихорадочных мыслей: «Мы уже на пределе» и «Почему нас никто не предупредил?» Запах взаимных упреков и сожалений.

У меня слегка кружится голова.

В прихожей появляется Сара: у нее красные глаза, и она похожа на изголодавшегося вампира. Мне хочется ее утешить, сказать, что такова жизнь и со временем станет легче, но я боюсь, что она вытащит из-под кипы газет монтировку и забьет меня насмерть.

Я даже не успеваю полюбоваться малышкой. Только снимаю пальто, как Сара разражается слезами и тащит меня в спальню. Она говорит, что Рассел – самый никчемный человек на свете и что она совершила ужасную ошибку, когда вышла за него замуж. Он даже не знает, как включается стиральная машина. Он твердит, что ему нужно вдохновение. Пристает к ней с вопросом, когда у них вновь будет секс. Сара опускается на кровать.

– Почему вы не стали меня отговаривать, когда я выходила за него замуж? – всхлипывает она.

Я думаю, сейчас лучше не напоминать ей, что Рассел – музыкант и художник и она влюбилась в него до безумия. Так, что даже не заметила, что он не умеет нормально завязывать шнурки. Он неплохой парень, просто немного не разбирается в простых бытовых вопросах, за исключением видов геля для волос. Он не тот человек, который моментально повзрослеет и возьмется за ум лишь потому, что преуспел в такой мелочи, как произведение потомства.

Разумеется, ничего из этого я не говорю. Семейная жизнь – сложная штука. Мы все равно не сумеем решить проблему с Расселом прямо сейчас.

– Погоди, – говорю я, подняв руку. – Лучше скажи, как долго ты не спала.

Она удивленно смотрит на меня.

– Сон, – повторяю я. – Здоровый сон.

– Я… я не знаю.

– Ты даже не помнишь, что это такое. Тебе надо выспаться. Прямо сейчас. Давай-ка ложись.

– Я не могу спать. У меня гости.

– Мы с Джадом не гости, мы свои. Давай раздевайся, ложись в постель. Я выключу свет, и ты будешь спать.

– Малышка проголодается…

– Для этого Бог изобрел детские смеси.

– Все не так просто… молоко…

– Все очень просто. – Разумеется, я понятия не имею, о чем говорю. – Тебе надо выспаться. Я считаю до двадцати и выключаю свет.

Она все же ложится, и я укрываю ее одеялом.

– Побудь со мной, – жалобно просит Сара. – Ложись рядом.

– Хорошо. – Я снимаю туфли и пристраиваюсь рядом с Сарой. – У тебя очень красивая дочка.

На самом деле я даже толком не рассмотрела малышку, потому что она вопила как резаная, а Рассел расхаживал с ней по прихожей со скоростью чемпиона по спортивной ходьбе.

– Да. Я подолгу любуюсь ею.

– Может, поэтому ты такая уставшая. Всё любуешься на малышку вместо того, чтобы спать.

– Может быть.

Мы замолкаем, просто лежим. Вопли в гостиной тоже затихли, хвала небесам. Надеюсь, Саре удастся немного поспать.

– Она успокоилась, – говорю я.

– Я все равно ненавижу Рассела.

– Я понимаю. Можно задать тебе один вопрос, пока ты не уснула?

– Да, – бормочет она в подушку.

– Как ты думаешь, стоит ли мне выходить замуж за Джада, даже если мы просто друзья?

Она поднимает голову и смотрит на меня:

– Ты серьезно? Он зовет тебя замуж?

– Ага. Он считает, что лучшим друзьям легче справляться с родительскими обязанностями. Что романтическая любовь – это обман.

– Ну… – говорит она. – Может быть, я сейчас недостаточно психически здорова, чтобы высказать свое мнение по этому поводу, но думаю, что он будет отличным мужем. По крайней мере, Джад знает, как стирать одежду в машинке.

– Он не разделяет светлые и темные вещи при стирке.

– Фронси. Заткнись к чертям и выходи за него замуж. По крайней мере, он знает, где в доме стоит стиральная машина.

Она засыпает, причем так крепко, что ее сон больше похож на кому. Но я все равно выхожу из спальни на цыпочках.

В гостиную Джад держит малышку. Держит так, словно всю жизнь только и делал, что баюкал младенцев. Надо признаться, что есть что-то трогательное и милое в большом, мускулистом, красивом мужчине с малышом на руках. Он улыбается мне и смотрит на Уиллоби – она сладко спит. Рассел тоже уснул на диване и тихонько похрапывает с открытым ртом. Его прическа по-прежнему безупречна. Я иду на кухню, мою посуду и протираю столы. Кипячу воду для макарон, чтобы сделать лазанью, которую собиралась приготовить Сара. Обжариваю говяжий фарш с луком и добавляю к нему томатный соус, ищу в холодильнике рикотту и моцареллу, но их там нет, и я говорю Джаду, что мне нужно сгонять в магазин за сыром. Он указывает на малышку, спящую у него на руках.

– Я сам схожу в магазин, – предлагает Джад. – А ты пока присмотри за ребенком.

Я собираюсь возразить, ведь она так сладко спит у него на руках, и потом… А вдруг, когда ее возьму я, она проснется, заплачет, и тогда мы все поймем, что из меня не получится хорошая мать? Но Джад уже передает девочку мне. Она издает милые звуки: то ли ворчание, то ли вздохи, – а потом, к моему изумлению, малышка сжимает крошечные кулачки, выпячивает губы и доверчиво утыкается в мою грудь. Я и не знала, что новорожденные умеют сжимать кулачки. Наверное, она научилась у Сары.

Как только за Джадом закрывается дверь, я замираю в приступе паники. Это маленькое личико, эта приятная тяжесть в моих руках, эти тихие мяукающие звуки, которые малышка издает во сне… А вдруг она перестанет дышать? Странные ощущения. Мне хочется свернуться калачиком вокруг Уиллоби, чтобы ее защитить, и в то же время – броситься следом за Джадом и вернуть малышку ему. Он-то уж точно ей нравится.

Пока его нет, я хожу по квартире и пытаюсь успокоиться, негромко напевая малышке. И тут происходит самое страшное: она просыпается, смотрит на меня одним глазом, и до нее постепенно доходит, что ее отдали в руки какой-то чужой тетке. Ее личико уже покраснело и сморщилось, и единственный способ не дать ей закричать – ходить кругами по комнате со скоростью пять миль в час и напевать «У любви нет гордости» [5], потому что слова всех других песен напрочь вылетели у меня из головы.

К тому времени, как возвращается Джад, малышка проснулась уже окончательно и размахивает кулачками. Он берет ее на руки, и она сразу же засыпает. Я смотрю на него и думаю, что могу выйти за него замуж. Видимо, у него в генах заложены инструкции, как обращаться с детьми. Инструкции, которые даются не всем. У меня-то уж точно их нет. Или ей просто нравится его запах. Некие феромоны, которые кажутся привлекательными многим дамам. В нашем браке он займется успокоением младенцев, а я возьму на себя стирку. Он будет мыть посуду. Я буду рассказывать детям сказки, а Джад станет учить их, как правильно делать зарядку.

Я наблюдаю за ним весь вечер. Он такой добрый, заботливый и веселый. Мы сидим с Расселом за столом и едим приготовленную мной лазанью. Сара все еще спит. Джад не выпускает малышку из рук и смотрит на нее сияющими глазами. И он знает, как есть лазанью, не уронив ни кусочка на головку ребенка.

Я выпиваю бокал вина и чувствую, как по моим венам растекается смелость. Рассел шутит, что роды – это самый напряженный урок биологии, который только можно себе представить, а Джад ловит мой взгляд и подмигивает. Медленно и выразительно.

Боже мой. Я ощущаю это подмигивание с пронзительной ясностью – оно отзывается трепетом где-то в глубине меня. Джад впервые вызвал во мне трепет – и теперь мысль выйти за него замуж и вправду кажется мне привлекательной. Даже очень.

Может, стоит сказать ему прямо сейчас: «Я согласна». Но, честно говоря, мне пока не хочется раскрывать этот маленький секрет. А если я скажу ему, а он в ответ заговорит о чем-нибудь постороннем, не подхватит меня на руки и не начнет целовать; если окажется, что он не ощущает такого же волнения… Нет, все-таки лучше не рисковать. Я не хочу на него злиться, а потом чувствовать себя же за это виноватой, потому что романтика и поцелуи не входят в наши договоренности, и я это знаю – в глубине души.

На обратном пути я чувствую напряжение. Мы говорим об Уиллоби – какая она очаровательная и чудесная. И какой бестолковый Рассел, и как жаль, что Сара не может нормально выспаться. Мы рассуждаем о том, как долго продлится их брак и чем он, скорее всего, завершится – убийством или разводом.

– Знаешь, – говорит он. – Я тут подумал… Наверное, я мог бы к ним приходить после работы и помогать. Хотя бы два раза в неделю.

Вот видите? В этом весь Джад: он сразу ищет способы помочь. Вот что в нем замечательно: он первым приходит на помощь друзьям, когда они переезжают в другую квартиру, он настраивает им компьютеры и даже чинит машины. Ходит с ними в походы, чтобы их детишек не съели медведи. Он потрясающий человек.

– Да, – соглашаюсь я. – Заодно и проверишь квартиру на предмет потенциальных орудий убийства.

– И это тоже, – улыбается он.

Я беру его за руку.

– Можно сказать тебе что-то важное?

– Да.

– Мне кажется, мы… то есть я… я хочу… – Я закрываю глаза и машу руками. – Ладно, отбой. Я что-то переволновалась.

Он останавливается и смотрит на меня как-то странно.

– Это трудно, – говорю я.

– Да, трудно. Я это понял, когда собирался сказать то, что, как мне показалось, ты сейчас собиралась сказать сама.

– Ты знаешь, что я собиралась сказать?

Он сует руки в карманы.

– Ты собиралась сказать, что согласна выйти за меня замуж, так?

– Да.

– Ну… хорошо, – улыбается он. – Я рад.

– Я сделаю вид, что ты сказал: «О, моя дорогая, любовь всей моей жизни! Умоляю тебя: разреши мне подхватить тебя на руки, отнести в спальню и предаться безудержной страсти!»

Он растерянно моргает.

– Э-э-э… ладно. О, моя дорогая, любовь всей моей жизни! Умоляю тебя: разреши мне подхватить тебя на руки, отнести в спальню и предаться безудержной страсти!

И тут у него звонит телефон. Я качаю головой, мол, не отвечай, но это бесполезно. Он с сожалением смотрит на меня и принимает вызов. Это один из тех звонков, которые я про себя называю «Привет, братан». Таких звонков много. Сейчас это Мерсер, один из тренеров его фитнес-клуба. Я слышу его взволнованный голос:

– Привет, братан. Тут у нас такое дело… ну, в клубе.

Джад внимательно слушает что-то о пропавших ключах и ВИП-клиенте, который готовится к триатлону и… бла-бла-бла… Я уже знаю, к чему все идет. Сегодня чертов воскресный вечер, но так уж устроен клуб Джада. Все для клиентов! Он говорит, что сейчас же приедет и откроет зал. Ну конечно. Кто бы сомневался.

Завершив разговор, он оборачивается ко мне:

– Мне надо идти.

– Если хочешь, иди.

Он удивленно глядит на меня.

– Погоди. Ты что, злишься? Ты действительно злишься.

– Я не злюсь, мне просто грустно. Мы с тобой обсуждали очень важную вещь, а ты ответил на звонок и теперь убегаешь.

Он озадаченно хмурится.

– Но мне надо открыть тренажерный зал. Это моя работа.

– Сейчас воскресенье, Джад. У тебя выходной. Клуб закрыт. Тебе целый час ехать до центра на метро. И еще час обратно. Как будто я для тебя неважна. Мы с тобой неважны. Все, что у нас происходит, неважно. Уж точно не в приоритете.

Он стоит, переминаясь с ноги на ногу. Проводит рукой по волосам.

– Фронси. Послушай. Я думал, что между нами ничего не изменится лишь потому, что мы собираемся пожениться. Весь смысл в том, что мы по-прежнему будем лучшими друзьями, и можешь считать меня сумасшедшим, но в моем понимании лучшие друзья всегда поддерживают бизнес друг друга. Мне надо открыть человеку зал. Хорошо? Или теперь у меня будут проблемы каждый раз, когда мне придется работать?

Я упираю руки в бока. Мы уже как женатая пара – ссоримся прямо на улице.

– Джад, разве ты не хочешь заняться со мной любовью?

Он закатывает глаза и снова проводит рукой по волосам.

– Конечно, хочу. Я нормальный мужчина. И я собираюсь на тебе жениться.

– Тогда почему этого не происходит?

– Фронси. Ты серьезно? Да ладно! – Он умоляюще возводит глаза к небу. – Дай мне спокойно съездить на работу. Мы с тобой непременно займемся любовью, и это будет прекрасно. Даю тебе слово, что будет прекрасно. Я упаду к твоим ногам. Принесу тебе целый букет роз. Все, что захочешь.

– Не надо роз, – говорю я. – Просто езжай.

– Да! Чуть не забыл. У меня для тебя кое-что есть.

Он достает из кармана колечко, скрученное из ярко-зеленой проволоки.

– Я купил новый хлеб и сделал тебе новое кольцо. На, держи.

Он улыбается и легонько покачивается на носках, делает несколько резких боксерских движений.

О боже, он совершенно невыносим. Или, может быть, это я невыносима. Может, то, на что я подписалась, будет совсем не похоже на любовь. С чего я взяла, что Джад внезапно изменится?

– Нам обязательно ломать комедию? – хмурюсь я. – Может, хотя бы попробуем притвориться нормальными людьми?

– Так мы и есть нормальные. Вот такой и должна быть настоящая, крепкая любовь. – Направляясь к метро, он посылает мне воздушный поцелуй.

Чуть позже Джад звонит и сообщает, что задержится в клубе, потому что там надо исправить сантехнику, а потом они с Мерсером пойдут выпить пива, которое им сейчас жизненно необходимо.

– Ты же не сердишься, да? – спрашивает он.

Я вздыхаю и говорю, что не сержусь. Потому что какой смысл сердится? Джад – мой лучший друг. И если еще на прошлой неделе я на него не сердилась, когда он пил пиво после работы, то с чего бы мне сердиться сейчас? Только из-за мелочи, которая называется брак?

Мистер Свонки считает, что если мне хочется романтики, то, наверное, надо в стотысячный раз пересмотреть «Неспящих в Сиэтле», что я и делаю. На всякий случай, если Джад все же зайдет ко мне после пива с Мерсером, я принимаю горячую ванну с пеной и привожу себя в порядок.

На случай, если сегодня у нас с ним произойдет первый раз.