Малышка

Крупные хлопья снега методично оседают на не прикрытую шапкой голову, пока я сижу на ступеньках, уткнувшись подбородком в колени. Волосы изрядно намокли, на макушке уже белый холмик, но пошевелиться или хотя бы смахнуть рукой всё это великолепие не хочется.

За спиной приглушённо играет музыка, кажется, толпа уже настолько пьяна, что вместо любимого моей подругой Егора Крида слушают Сердючку, весело подпевая незатейливым песенкам.

Я тоже стараюсь не отставать, тихо мурлыча себе под нос, что хорошо, всё будет хорошо, но как-то не особо доверяю словам популярного в двухтысячных артиста, поэтому прикрываю глаза и грустно вздыхаю, стараясь не разреветься от внезапно накатившей тоски.

Ещё пару лет назад Новый год был самым любимым праздником, но сейчас, в мои пятнадцать, я очень жалею, что не осталась у Машки и её бабушки. Даже рассказы про молодость и первую любовь, которые я знаю уже наизусть, были бы лучше... этого.

С недавних пор на празднование Нового года у нас собираются все друзья старших брата и сестры. Артём с Яной двойняшки и старше меня на шесть лет, поэтому, видимо, получив в восемнадцать лет разрешение не только покупать сигареты, но ещё и активно наглеть, они решили отмечать Новый год у нас дома. Только если всегда до этого я в одиннадцать, как по будильнику, уходила с родителями к семье маминой сестры, то в этом году меня постарались отшить максимально вежливо.

«Ариш, ну ты уже совсем взрослая, что тебе с нами делать? Веселись с молодежью, ты же всех друзей Янки и Артема знаешь!»

Друзей-то я, может, и знаю, но легче от этого не становится. Ожидаемо мне нечего делать на празднике студентов в свои пятнадцать, и даже любимые брат с сестрой забыли о моём существовании. Наверняка Янка уже танцует на столе, напившись коктейлей, а Тёма зажимается по углам со своей девушкой, которую до тошноты противно называет кисой. Неправильные они у меня какие-то...

Я честно пыталась вклиниться в компанию, но реки алкоголя и пьяные танцы, больше похожие на прелюдии, не моя тема.

Единственный человек на празднике, с которым можно было поговорить — Макс, лучший друг моих ненормальных родственников, но и на том повисла какая-то блондинка, нагло оттащив парня от меня.

Вздыхаю, выпуская пар с обветренных губ. Почему пятнадцать такой идиотский возраст? Ты вроде ещё ребенок, но ребенком себя не ощущаешь, а во взрослую тусовку как-то впихиваться слишком рано... Вот было бы мне лет восемнадцать, я бы сама на Максе повисла, вместо той курицы, но... Но мне пятнадцать. Всего пятнадцать.

Макс вообще единственный человек во всей огромной компании, который не называет меня «малая», как это делает Артём. Каждый придурок перенял это прозвище, и теперь для половины своего родного Воронежа я малая, и только Макс уже кучу лет называет меня малышкой, за что я люблю его только сильнее.

И... Да. Я влюблена в него по уши со своего первого класса, когда на школьной линейке этот тринадцатилетний красавчик сказал, что я лучше всех рассказала стих, и пообещал защищать, если вдруг мне понадобится помощь.

На самом деле Тимофеев не соврал. За меня даже Тёма не переживал и не заступался так часто, как Макс. Он отвешивал подзатыльники надоедливым мальчишкам, помогал купить булочку в забитой столовой и даже тягал мой рюкзак, пока мы всей толпой шли домой после уроков.

Я влюбилась в него с первого взгляда, самой наивной любовью, когда мне было три, а ему девять, и он приходил к нам домой играть с Тёмой в приставку. Мама говорит, что я таскала ему все свои игрушки, отвлекая от занятия, а он терпеливо ждал, когда я устану, рассматривая мою коллекцию динозавров и фигурок из киндеров.

С тех пор изменилось... Да ничего. Игрушки только, наверное. Я больше не показываю ему динозавров, но приглашаю на все свои выступления с танцевальным коллективом, а он ходит, ходит блин, видимо, снова делая вид, что ему интересно. Не знаю, зачем ему это нужно... Просто мы хорошо дружим, а он наверняка не хочет меня обижать.

Детская симпатия не прошла, она переросла в подростковую влюбленность, которую я умело скрывала на протяжении нескольких лет, продолжая вести себя как ни в чём ни бывало. И сейчас, в свои пятнадцать, я схожу с ума от того, что окончательно в него влюбилась, а он...

А он в доме, наверняка где-нибудь в одной из свободных комнат развлекается с той самой блондинкой, которую вряд ли полгорода называет «малая». Таких, как она, обычно в контактах записывают как «Вика Сиськи» или что-то подобное, потому что это действительно первое, что бросается в глаза.

— Конечно, мой первый точно никому не может понравиться, — тихо ворчу себе под нос, уже ощущая тяжесть от насыпавшегося на голову снега.

По правде говоря, я с удовольствием бы уже уснула. На часах три часа ночи, а я совершенно не привыкла к тусовкам. Хочу отдыхать. Только вот в доме куча народу, а музыка орет так, что уснуть можно разве что после огромного количества алкоголя. Как Витя, я видела, он, кстати, в ванной уснул. Да и вообще я не уверена, что моя комната уже не занята какой-нибудь непринципиальной парочкой, которых не смутят мои плакаты на стенах. Ну а что? Люблю я Дэймона и Винчестеров...

В любом случае, сидеть в комнате наверняка ещё тухлее, чем на ступеньках. В окнах напротив жена пытается убить мужа скалкой, и я уже реально переживаю за дядю Лёшу, мечтая, чтобы тётя Мира его не догнала. Страсти покруче сериалов на «России 1».

— Кто кого? — спрашивает родной и узнаваемый из тысячи голос, обладатель которого усаживается рядом со мной. Уже справился с блондинкой или ещё не начали? Мысленно молюсь всем богам, чтобы они делали это хотя бы не на моей кровати.

— Один — один, — отвечаю, даже не поворачивая голову. Мне кажется, я уже просто заледенела в этой позе и меня невозможно вернуть в человеческую. Так и проведу остаток жизни с подбородком, примерзшим к коленям. — Тётя Мира кинула в дядю Лёшу книгой, а он шлёпнул её по заднице, когда она наклонилась, чтобы что-то поднять.

— Сколько лет мы с тобой уже этот сериал смотрим? — усмехается Макс. Он не выглядит особо весёлым, что кажется немного странным, но я стараюсь не выдать своей заинтересованности, потому что всё ещё злюсь из-за той куклы. Да, я помню, что он не мой парень и вообще может делать что хочет, но я же всё-таки женщина? Имею право ревновать не своего мужика.

— Последний раз смотрели месяца три назад, — вздыхаю, тонко намекая, что времени вместе мы стали проводить катастрофически мало. И я понимаю, что это нормально, каждый из нас взрослеет, и эта дружба просто не может продолжаться вечно, но... Но мне так сильно его не хватает.

— Прости, маленькая, — выдыхает Макс, а я таю от этого прозвища. — Учёба всё время забирает, ты же понимаешь.

А учёба ли?

Еле сдерживаю язык за зубами, понимая, что это не моё дело. Не моё.

— Понимаю, — говорю почти шепотом, сама не зная, отчего в уголках глаз скапливаются слёзы. Я не могу и не хочу его терять, но жизнь такая идиотская штука, на самом деле. Мы отдаляемся, и я это чувствую. Он уже совсем взрослый парень, а я подросток, с которым ему явно не по пути. Через пару лет он женится и обзаведётся семьёй, а мне едва ли исполнится восемнадцать в то же время.

— Скажи-ка мне, Медведева, — деловито протягивает Макс, поворачиваясь ко мне всем телом, — ты какого черта вообще сидишь тут и мёрзнешь? Не болела давно?

Болела я и правда совсем недавно, но откуда об этом знает Макс, не представляю. А смотрю на него боковым зрением и едва сдерживаю восхищённый стон: он невероятно красивый. Как с обложки журнала, правда. Эти пухлые губы... Боже. Отвожу взгляд, потому что мысли завернули куда-то явно не туда.

— Мне не холодно, — нагло вру, едва ворочая посиневшими от мороза губами. Не понимаю, почему не говорю Максу правду, хотя... Понимаю. Я просто не хочу возвращаться в дом, где все ещё пьет толпа студентов. Где всё ещё есть та блондинка, которая весь праздник не может отлепить свои клешни от Макса.

Моего Макса, мечтаю сказать, но, к сожалению, своим я могу назвать его только в качестве друга. А учитывая то, как хреново общаемся мы в последнее время, уже и в этом звании я совершенно не уверена. Да и зачем ему общаться с малолеткой? Раньше он наверняка чувствовал себя ещё одним моим старшим братом, а сейчас что? Я и родному-то уже не особо сдалась, а Максу там тем более. Возиться с великовозрастным ребёнком такое себе веселье, я уверена.

— Не холодно ей, — ворчит Макс, осторожными движениями стряхивая снег с моей макушки. — Пошли в дом.

Я качаю головой, тщетно пытаясь ему отказать... Но это же Макс. Когда он вообще слушал хоть кого-то в этом мире? Каким бы идеальным он ни был для меня, на деле он та ещё задница.

Именно поэтому уже через пару секунд он, довольный собой, идёт в дом, а я верещу, барахтаясь на его плече как полудохлая селёдка.

— Ну конечно, — хлопаю его по спине, — кому важно мнение Арины? Арина же ещё ребенок, что она может понимать?

— Умничка, малышка, — хохочет Макс, и я расслабляюсь, понимая, что сопротивление бесполезно.

Словно бы я сопротивлялась по-настоящему...

— Макс, поставь меня на место, я не шучу, — говорю с отчаянием в голосе, окончательно расслабившись в руках друга. В дом, на самом деле, совершенно не хочется, но я уже согласна войти туда на своих двоих, но не въехать на плече Макса.

— Я тоже не шучу, ты замёрзла, надо греться. И вообще, что тебе не нравится? Такой транспорт, — он смеётся, перехватывая меня поудобнее, а я не знаю, то ли мне радоваться, то ли стонать в отчаянии. С каждым днём я всё больше понимаю, что мои чувства к этому несносному придурку самые настоящие и очень сильные. Но я помню про разницу в возрасте и то, что лучше бы с ним не сближаться ещё сильнее, если я не хочу, чтобы было больно. Потому что мне уже больно...

— Макс, у меня есть ноги, я умею ходить, отпусти, — стараюсь вложить в голос максимум серьезности, и, кажется, это срабатывает. Тимофеев ставит меня на ноги, хмурясь, когда наклоняется к моему лицу.

— Малышка, что-то случилось? — он правда озадачен, и я понимаю почему. В любой другой день я бы хохотала, вися на его плече, щекотала его и пищала от счастья. Такое поведение, как сейчас, для него очень непривычно. Да и для меня тоже, если честно... Просто я очень расстроенная, а ещё очень вредная и противная пятнадцатилетняя влюбленная дура.

— Все нормально, — стараюсь улыбнуться. Просто чувствую себя такой идиоткой, знаешь? — Просто спать охота, правда.

— Ну... Ладно.

Макс хмурится, явно не верит мне, но я продолжаю улыбаться и, чтобы доказать, что не вру, поднимаюсь на носочки и целую гладкую щёку, с трудом дотягиваясь до его лица. Высокий, зараза. Особенно для моих ста шестидесяти сантиметров. «Полторашка» —называет меня Тёма, а я продолжаю ненавидеть его за идиотские прозвища.

— Пойду к себе, — и ухожу, рывком открывая входную дверь. В нос сразу попадает аромат винограда, а всё помещение заволочено густым дымом от кальяна. Интересно, сегодня они пропалят диван, как позапрошлым летом, когда мы с родителями были в Турции? Это уже новая мебель, боюсь, одним подзатыльником в этот раз Тёма не отделается.

Закатываю глаза от смешных воспоминаний и пытаюсь незаметно пробраться через толпу. Чувствую, что Макс идёт сзади, правда не очень близко, и от этого почему-то ощущаю себя увереннее. Атмосфера, конечно, не для моей души, но я стойко выдерживаю этот поход через толпу пьяной и весёлой молодежи, как у самой лестницы меня хватают за запястье и разворачивают на девяносто градусов.

Макс.

Ну конечно. Не даст мне спокойно уйти в комнату и плакать до самого утра.

Но только он успевает открыть рот и назвать меня моим горячо любимым прозвищем, как откуда-то сбоку появляется та самая блондинка. Либо она стояла и караулила его, либо у неё сдуваются губы и от этого она летает, как воздушный шарик, иначе я не могу объяснить, как она появилась так внезапно.

А ещё внезапно повисла на моём Максе, целуя в щёку и пьяным голосом лепеча, что соскучилась по Масичке. Какой позор... Вот на кого-кого, а на Масичку Макс точно не похож. На самого прекрасного мужчину в моей жизни — да. Но точно не на Масичку.

Пока он отвлекается на блондинку, я вырываю руку из крепкой хватки и почти лечу наверх, перепрыгивая через две ступени. В ушах шумит, идиотская музыка почти бьёт по голове своими басами, но мне почти плевать. Ясное дело, что уснуть в такой обстановке не выйдет, но хотя бы закрыться от всего мира в своей комнате мне нужно срочно.

Дёргаю ручку двери, влетая в тёмное помещение, а уже через секунду снова стою в коридоре, прижимая ладони к глазам.

— Тёма, мать твою! У тебя что, своей комнаты нет?!

Если это не верх наглости, то что? Его комната через стенку, неужели они со своей девушкой не дотерпели ещё пару шагов? Или напились уже настолько, что комнаты перепутали?

Через минуту Тёма выбегает в коридор, обмотанный моим одеялом, с ходу начиная нести какую-то чепуху.

— Не кричи, малая, ну правда. В моей комнате Никита со своей, я же не мог пустить в твою комнату кого-то чужого?

— Она, — показываю пальцем на дверь, тонко намекая на девушку брата, — мне абсолютно чужой человек.

— Она моя девушка, — хмурится Тёма, глядя на меня расфокусированным взглядом. В любой другой день я бы посмеялась, но не сегодня.

— Ну не моя же, — пожимаю плечами. — Это нечестно, Тём, это, блин, моя комната, и я хотела отдохнуть, — скрещиваю руки на груди и таю под умоляющим взглядом брата. Кажется, он слишком часто пользуется моей добротой.

— Арин, обещаю, через час верну тебе комнату с перестеленным постельным бельем, идёт?

Закатываю глаза и разворачиваюсь к лестнице, улыбаясь от благодарностей, которые посыпались в мою спину. Да, я слишком добрая, ну и что? Пусть хоть кто-нибудь в нашей семье будет счастлив. Потому что я вообще теперь не понимаю, что мне делать этот чёртов час. Плюнуть на всё и вернуться в компанию? В конце концов с половиной из них я знакома с самого рождения.

Улыбнувшись мыслям, так и решаю поступить, пока не натыкаюсь взглядом на слишком довольную парочку, сидящую на диване. Клянусь, либо на Максе магнит, и её прибивает к нему волной, либо у неё просто нет никаких принципов... Она сидит у него на коленях, выцеловывая шею, пока сам Макс что-то ищет в телефоне, явно незаинтересованный девушкой.

Ну, или это моим тараканам кажется, что ему пофиг. В конце концов, он её не отталкивает.

Волшебный праздник становится для меня каким-то верхом разочарования, и я, просто понимая, что не смогу сидеть рядом с Максом и этой дамочкой, снова выбегаю на улицу, естественно забыв про шапку. Хорошо хоть в угги запрыгнуть успела, мои тапочки с единорогами не были бы готовы к такому количеству снега.

Глотаю ртом морозный воздух и кашляю от переизбытка кислорода. На глазах выступают слезы, и я уже начинаю паниковать, что так и умру, задохнувшись, прямо на пороге собственного дома, как вдруг меня кто-то хлопает по спине, и мне удается прийти в себя.

— Хэй, малая, осторожнее, — улыбается какой-то парень о-о-о-очень пьяной улыбкой. Закатываю глаза, даже совершенно незнакомый мне человек называет это прозвище, но я уже настолько привыкла, что скоро начну так представляться в обществе. Малая Арина Сергеевна, почему нет.

— Все в порядке, спасибо, — чуть улыбаюсь ему и отворачиваюсь, хватаясь за перила. Нет, ну любой бы адекватный человек понял, что разговор окончен, и оставил бы меня в покое, правда? Хотя о какой адекватности может идти речь, когда они всей толпой за ночь выпили больше, чем моя мама за всю жизнь, кажется.

Парень становится рядом, поворачивает голову к моему лицу. Становится не по себе. Хочется уйти, но вернуться в дом я все ещё не готова, а гулять по ночному городу, где куча пьяных людей, как минимум, небезопасно. Не очень уверена, что здесь намного безопаснее, но всё-таки.

В сорок восьмой раз ругаю себя, что послушала родителей и осталась с друзьями своих непутёвых брата и сестры. То же мне родственники, называется... Развлекаются там себе, даже не зная, что происходит с их сестрой. Может, меня вообще Дед Мороз украл?

— Как дела? — спрашивает парень, и я вздрагиваю. Честное слово, даже забыла о том, что стою тут не одна. Почти человек-невидимка, серьезно, Дракс из Марвел отдыхает.

— Хорошо, — отлично все, только свали и дай мне повыть в пустоту, пожалуйста.

— Скучаешь?

Мне показалось, или он меня склеить пытается? Если да, то выглядит это очень смешно. Скучаешь? Мы, блин, что, в баре? Да, скучаю. Что ты сделаешь? Закидаешь меня снегом?

Все ещё незнакомый парень тянется рукой к моему лицу, поправляя пряди волос, а я понимаю, что начинаю дрожать. Мне дико холодно, и если совсем уж честно, то немного страшно. На крыльце мы стоим одни, но я даже шелохнуться боюсь, сама не понимая почему. Казалось бы, до входной двери всего пара шагов, сделать их и скрыться хотя бы даже на диване среди знакомых мне людей было бы безопасно, но ноги словно прирастают к дощатому полу, а всё тело парализует, не давая двинуться с места.

Не так я себе представляла волшебный праздник, совершенно не так...

Хочу оттолкнуть его, послать на все четыре стороны, дать пощечину, да что угодно, только бы он от меня отстал, но я всегда по-идиотски реагирую в особо стрессовые моменты жизни. Когда на меня бежала соседская собака, я просто стала как вкопанная, даже не постаравшись скрыться за забором или бросить в неё камнем. Как итог, у меня немаленький шрам на ноге и плюс одна фобия в жизни. Искренне надеюсь, что эта ситуация закончится не так грустно, как ситуация с собакой...

— Прогуляемся? — говорит он пьяно и так противно улыбается, что желудок завязывается в узел. Ладно, отставить панику. В конце концов, я всё ещё дома, здесь он ничего мне сделать не может. Да и вряд ли хочет, правда же? Он просто пьяный идиот, который не соображает, что и кому говорит. Главное выйти из ситуации правильно. Дрожу от холода и страха, но пытаюсь взять себя в руки, чтобы выкрутиться.

— Давай, — улыбаюсь, кивая, словно я правда готова идти с ним гулять. — Только захвачу шапку, — ну а что, идеальный же план? Зайду в дом, там и останусь. Возможно, позову Тему или кого-нибудь менее занятого, чтобы не было так страшно.

— Я тебе свою дам, — он ухмыляется, натягивая мне на голову вязаную шапку, и паника мигом охватывает меня ещё сильнее. Он сжимает моё запястье и стаскивает по лестнице вниз, пока я пытаюсь осознать, что происходит. Я сплю? Такие приключения мне вообще неинтересны. Верните меня домой, я готова смотреть на Макса с этой сисястой курицей, только бы не идти никуда с этим придурком.

Он тащит меня, больно схватив за руку, и я понимаю, что завтра точно останутся синяки. Это уже переходит вообще какие-либо границы, и мой атрофированный мозг наконец понимает, что пора сопротивляться. Я бью придурка по руке, спине, и он оборачивается, зло гладя в мои испуганные глаза.

— Что такое? — спрашивает придурок, словно реально не понимает, почему это я вдруг сопротивляюсь. Действительно, бродить (опустим страшные последствия) по ночному городу с пьяным незнакомцем — это же верх мечтаний любой пятнадцатилетней девчонки. Если у меня волосы с розовым отливом, это не значит, что я совсем отбитая.

— Отпусти, а? — улыбаюсь, надеясь на остатки благоразумия в его пропитом мозгу. — Если сейчас Тёма выйдет, нам уже не будет весело.

Сама понимаю, что пропавшая сестра для Тёмы — это последнее, о чём он может думать, закрывшись в моей комнате со своей девушкой. Но прикрываться братом, который и устроил эту вечеринку, кажется неплохим вариантом, поэтому я лепечу уже хоть что-нибудь, чтобы идиот меня отпустил.

— Ага, — снова пьяная улыбка, и до меня доходит, что он едва ли понимает, о чём я вообще говорю. Видимо, в его крови течет не только алкоголь, и вот тут мне уже становится совсем не до смеха.

Конечно, мне хочется, чтобы сейчас выбежал Макс и как в романтичных историях спас меня от недоманьяка, дав тому в нос. Я бы расплакалась на груди своего спасителя, а потом красивая мелодия и нежный поцелуй...

Чуда не случается, но везение оказывается на моей стороне. Из дома выбегает толпа, чтобы начать запускать фейерверки, и я, пользуясь замешательством мистера идиота, убегаю в дом, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок, грозящийся вырваться наружу слезами.

Я никогда не была той девчонкой, которые устраивают истерики по поводу и без. Сломался ноготь — они в слёзы. Закончился любимый сериал — пересматривать сто раз в день и плакать, не желая отпускать любимых героев.

Я всегда держала себя в руках и ко многим вещам относилась почти безразлично. Мне не трудно переделать испортившийся маникюр или поправить неровные стрелки, а уж плакать по сериалам — это вообще последнее дело. Да, я буду пересматривать, но только радоваться, что теперь не надо ждать продолжения миллион лет и бояться, что в новых сериях снова кто-нибудь умрёт, потеряет девственность или голову на поле боя. Ну, я люблю разные жанры, да.

Когда на улице пьяные мужики активно пытаются клеиться, а молодые парни зовут прокатиться на машине, я не испытываю особого страха или паники. Я отношусь к этому более, чем равнодушно, зная, что тратить свои ресурсы ещё и на это я просто не готова.

Но поступок этого придурка (я принципиально не буду называть его по имени, даже если мне удастся его узнать) заставил струны моей души натянуться до жалобного скрипа, и я действительно чуть не словила паническую атаку, когда влетела в дом.

Благо, что большинство гостей вывалилось на улицу смотреть фейерверки, потому что иначе я бы так быстро не пролетела в ванную комнату, чтобы ополоснуть лицо водой.

Витя, одногруппник Тёмы, мирно уснул в широкой ванне, положив ладони под щёку и свернувшись клубочком, но мне нет до него дела. Нужно просто умыться и успокоить дрожащие от страха руки.

— Ты так быстро пролетела, что я подумал, тебя тошнит. Перебрала?

Макс стоял в дверном проёме, сложив руки на груди и чуть нахмурившись. Конечно, мне льстит, что он пошел за мной, когда подумал, что что-то не так, но сейчас я почему-то не могу и не хочу думать об этом в таком ключе. Макс рядом, а значит, я в полной безопасности.

— Я не пила, — голос безбожно охрип, и я понимаю, что завтрашний день проведу в постели с температурой. Ну а кто меня умной назовёт? Мне и мороженое-то есть нельзя, сразу ангина, а тут столько времени сидела на морозе без шапки. Будет хорошо, если всё выльется в простую ангину, а не что-нибудь похуже.

— Что случилось, малышка? — Макс подходит сзади и смотрит через зеркало в мои испуганные глаза. Я и сама не ожидала, что выгляжу настолько хреново, поэтому понимаю, почему Макс так сильно хмурился, глядя на меня. — Рассказывай, — говорит он со злостью, но я понимаю, что злится он не на меня. Я только открываю рот, как дверь в ванную открывается и к нам присоединяется все та же надоедливая блондинка, грудь которой входит в комнату на пару секунд раньше неё самой. Я машинально поправляю майку на своих вишенках и ещё раз умываюсь, дабы не открыть рот и не послать эту Памелу Андерсон куда подальше. Бесит же.

— Масичка, ну куда ты пропал? — кудахчет блондиночка, пока я стараюсь не блевануть от развернувшейся картины. Краем глаза замечаю, как Макс закатывает глаза, и мысленно усмехаюсь, что эта курица бесит не только меня.

— Лин, выйди, — говорит Макс, но девушка игнорирует выпад, подходя к нему сзади и обнимая со спины. Спасибо, конечно, но за мной теперь стоят двое, и мне вообще некомфортно. — Блядь, Лин, я серьезно, отцепись!

Макс пытается расцепить замок из её рук на своём животе, а я уже чувствую себя здесь лишней. Наверняка он хочет провести с ней время наедине, как и большинство парочек в доме, но из-за меня не может ответить ей взаимностью, ведь мы друзья, и это будет не очень красиво.

Настроение падает в бездну, и я протискиваюсь между Максом и раковиной, толкаю дверь ванной и ухожу наверх по лестнице, замечая в коридоре Тему. Кажется, моя комната снова моя, это не может не радовать.

— О, мелкая! Спасибо за гостеприимство, возвращаю жилище в целости и сохранности, — он улыбается, как Чеширский кот, и я радуюсь, что хоть кто-то в нашей семье будет счастлив в этот праздник. Мне не очень нравится его девушка, потому что она считает себя звездой «Инстаграма» со своими шестью сотнями подписчиков, но Тёма её любит, а моё мнение вряд ли кому-то будет важно. — Идём веселиться, — он обнимает меня одной рукой за плечи, намереваясь утащить за стол, но это последнее, чего мне сейчас хочется.

— Ты иди, а я возьму кое-что и спущусь, — мило улыбаюсь, хотя так нагло вру. Тёма забудет обо мне уже через пару минут, и это то, что мне нужно.

А ещё мне нужен замок на дверь. Потому что я сижу в комнате не больше десяти минут, а ко мне заглянули уже пятеро незнакомых людей, которые то ищут туалет, то место, где уединиться. Завтра же скажу папе, чтобы поставил замок на дверь.

Обрабатываю видео с танцами в «Тик-ток», уже продумывая в голове следующую локацию. У нас с девчонками неплохо получается, и уже четыреста тысяч подписчиков смотрят на наши танцы. Мы снимаем на крышах, в парке, дома и в торговых центрах, и я улыбаюсь, вспоминая, как на нас кричала одна пожилая женщина, когда мы снимали у фонтана. Она говорила, что мы своими танцами развращаем людей вокруг, и вообще нам должно быть стыдно за такое поведение.

— Уже улыбаешься?

Нет, мне точно нужен замок на дверь. Макс вошёл так тихо, что я подпрыгнула на кровати от неожиданности, когда он заговорил. Ты чё пришел вообще?

— Стучаться не учили? — бурчу, сама не понимая, с каких пор я разговариваю с ним в таком тоне. Это же Макс. Мой лучший из лучших, друг, брат, опора, нянька и вообще все в одном лице. Мой Макс.

— У меня не было времени стучаться, — улыбается Макс и бесцеремонно плюхается на кровать рядом со мной, — было всего три секунды, чтобы спрятаться от Лины, она меня достала.

Улыбка расползается по лицу, и я вообще не могу это контролировать. Да и пофиг, если честно. Я рада, что эта курица бесит Макса, пусть даже не имею на это права. Как и на самого Макса, собственно.

— Если она запрётся в мою комнату, я за себя не отвечаю. Так что, если она полетит с лестницы, не обижайся.

— М-м-м, драка девчонок? Мне нравится. Может, в купальниках и в шоколаде? — Макс играет бровями, соблазнительно улыбаясь, а я только закатываю глаза. Ну идиот же.

— А может, ты закатишь губу и пойдешь нахрен из моей комнаты? — говорю с улыбкой, хоть и стараюсь быть серьезной. Ну не могу я долго на него ворчать, как ни пыталась. Да и надо ли?

— Ну нет, я из твоей комнаты до утра теперь не выйду, — он устраивается поудобнее, укладывая голову на моего плюшевого единорога, и я вскидываю брови: какого хрена? — Что ты так смотришь? Если я туда выйду, она меня изнасилует. Ты же спасёшь меня от маньячки, да?

— Ну ты же не спас меня, — говорю быстро, не думая, только потом понимая, какую чушь ляпнула. Макс не знает об инциденте, да никто не знает, и рассказывать я вообще не планировала. Что делать? В идеале бы конечно прыгнуть в окно. Ну а что? Оригинально уйду от ответа. — Посмотришь новое видео? Будешь первым.

Макс всегда смотрит и комментирует мои тик-токи, и я чувствую его поддержку, пусть она и заключается в эмодзи огонёчком. Пофиг. Он не проходит мимо, и это важно. Именно поэтому я наивно полагаю, что смогу отвлечь его танцами.

— Стой-стой, Медведева. В каком это смысле? — он хмурит свои идеальные брови, а я чуть не плачу от несправедливости жизни. Вот нахрена ему такие брови?! Почему я свои постоянно выщипываю, крашу, танцую с бубнами вокруг них, а у него они просто растут идеально? Этот мир несправедлив.

— У тебя брови охренительные.

— А ты вся красивая, только давай с темы не соскакивай, ага. Какого хрена, я спрашиваю? Что ты имела в виду?

Мне сейчас послышалось, или он сказал, что я красивая? Нет, стойте. Он сказал, что я красивая? Макс сказал? Я это сама себе придумала?

— …мать твою, ты вообще меня слушаешь? — Макс злится, усевшись на кровати, а я опять как дура улыбаюсь и ничего не могу с собой поделать. Господи боже, тяжело быть пятнадцатилетней. Тяжело.

— Макс, ну чё ты орёшь? Ну потащил меня за руку какой-то придурок на улице, отпускать не хотел, но я вырвалась, сижу вот здесь, видишь, целая и невредимая.

Он напрягается и щурится, и я знаю этот взгляд. Он злится. Не на меня, я надеюсь?

— Почему не позвала меня? — он хмурится. Господи, эти брови…

— Я была одна на улице, а ты был слишком занят своей курицей, чтобы услышать меня. Всё нормально, правда. Максимум, что он мне сделал — оставил пару синяков на запястье.

Тимофеев без лишних вопросов задирает рукава моей толстовки, рассматривая уже синеющие запястья, отчего хмурится ещё сильнее.

— Прости, я должен был быть рядом.

Господи боже. Ну я всё. Нет, вы слышали? Как можно быть такой задницей и таким прекрасным одновременно? Я таю от его взгляда, обожаю его, как друга, и по уши влюблена, как в парня. И пусть это не взаимно, пусть у нас ничего не получится, я буду всегда знать, что моя первая влюбленность была в лучшего человека на этой планете.

— Не должен, — я качаю головой и улыбаюсь. Моё настроение скачет, как у беременной тройней женщины, но что я сделаю? Я Овен. — Я же тебе не дочка, в конце концов, и у тебя есть личная жизнь, ты мне точно ничего не должен.

Подаюсь вперёд, обнимая Макса за шею, и теряюсь в родных объятиях. Серьезно, это то, что мне нужно всегда. То, чего всегда будет мало.

— Малышка, когда это ты стала такая рассудительная? — он падает на кровать, прижимая меня своим весом к матрасу, и я вдруг теряюсь, понимая, что впервые в жизни меня так будоражит это положение. Мы часто бесимся и по-всякому валяемся на диване, но первый раз у меня спирает от этого дыхание. Привет, гормоны.

— Я же уже не ребенок, Макс, — улыбаюсь, а вот он становится каким-то задумчивым. Рассматривает моё лицо, словно видит его в первый раз, щурится, а только и могу, что тонуть в его глазах, даже не пытаясь спастись. Не хочу.

— Взрослая малышка? — он улыбается, перекатываясь на бок, и я вздыхаю в облегчении. Он был слишком близко, это выше моих сил.

— А то, — смеюсь и тут же начинаю зевать. День выдался сложным, эмоциональным, и силы стремительно меня покидают. Не знаю, уже, наверное, часа три ночи, если не больше. Детское время кончилось, мне пора в кроватку и баиньки.

— Спать хочешь? — спрашивает Макс, когда я зеваю и только киваю в ответ. Он молча стягивает с кровати пушистый плед, укрывает нас и протягивает руку, молча предлагая мне лечь на его плечо.

— Ты со мной спать собираешься? — ну спасибо, конечно, но к ночи с ним я ещё не готова. Вдруг я храплю или слюни пускаю? Он же тогда вообще со мной общаться перестанет.

— А ты против? Половина Воронежа мечтает спать со мной, ты должна радоваться, — он смеётся, а я снова закатываю глаза. В который раз за последние полчаса?

— Вам, Максим Александрович, не помешало бы корону с головы снять, а то она на моей постели не помещается, придется вам на полу ночь проводить. Половая жизнь высшего уровня, м?

— Ой, ладно, малышка, ты же знаешь, я шучу.

Конечно, что только не скажешь, чтобы не спать на полу.

Я фыркаю, но все же устраиваюсь у него на груди, прикрывая глаза. В конце концов, кто я такая, чтобы отказываться от таких предложений, правда?

Не знаю, будем ли мы спать, или как раньше станем болтать до рассвета, но сейчас меня устроит любой вариант. Горло неприятно дерет, и я снова мысленно ругаю себя за идиотское поведение, но тут дверь в комнату медленно открывается, а уже через секунду Макс сползает на постели, оказываясь лицом на уровне моей груди, и накрывается пледом с головой.

Видимо, он и правда не очень хочет видеть ту белобрысую курицу.

Но на пороге появляется Тёма, который, на удивление, не забыл обо мне, и пришёл спросить, все ли у меня в порядке.

Я смеюсь как ненормальная, когда Макс вылезает из-под пледа со взъерошенными волосами, а Тёма хмурится, пытаясь понять, как ему реагировать на всю эту картину. Тимофеев прыскает со смеху, понимая неоднозначность положения, а я пытаюсь не выдать своих мурашек от такой неожиданной близости с этим дураком.

— Тимофеев, — начинает серьёзно Тёма, нахмурившись, — ты в курсе, что возраст согласия в нашей стране — шестнадцать?

— В курсе, — кивает Макс, и я краснею, как помидор. Приехали.

— А ей пятнадцать, помнишь?

— Помню, — опять кивает, едва сдерживая хохот. — Обещаю, как порядочный человек, жениться и умереть в один день. А теперь выйди, не мешай нам делать тебе племянников.

Тёма как под гипнозом кивает и реально выходит из комнаты, пытаясь переварить, что за информацию ему только что преподнесли, но уже через секунд сорок, когда мы катаемся по кровати, умирая от смеха, Тёма заваливается в комнату и начинает орать на Макса за идиотские шутки. А что, по-моему, весело.

— Ладно, Тём, это была шутка, мы просто болтаем.

— Ладно, — Артём хмурится, но послушно выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь.

Макс снова укрывает нас пледом, укладывает мою голову на свою грудь, и тихо шепчет в макушку:

— Спокойной ночи, малышка.

Я в раю, да?

Похоже, я и правда в раю. Макс засыпает первым, размеренно дыша мне в макушку, а я могу без зазрения совести вдыхать аромат его парфюма и глупо улыбаться. Чувствую себя влюблённым подростком из сериалов. А хотя, подождите-ка… Я и есть влюбленный подросток. Вот только нифига не из сериалов, а из Воронежа, но вот совершенно не против стать героиней какого-нибудь сериала из списка мною просмотренных.

Я довольно долго не могу уснуть, наслаждаюсь своим положением. Ещё никогда близость Тимофеева не приводила в такой восторг. Потому что детская влюбленность все же отличается от осознанной. И да, это осознанно, потому что я совершенно не такая, как многие мои тупые ровесницы, которые ни о чем, кроме как о красивых мальчиках из "ТикТока", думать не могут. Я, в свою очередь, думаю о взрослых мужиках из сериалов. И о Максе.

Видимо то, что я по большей части с самого рождения общалась с довольно взрослыми людьми, помогло мне стать взрослым рассудительным человеком к пятнадцати годам. Ладно, может, не таким уж и рассудительным, но поговорить со мной точно есть о чем, я знаю. Даже папа гордится тем, что его дочь, хоть и красит волосы в розовый, при этом не разговаривает как кукла Барби.

Вскоре Морфей утаскивает меня мягкими лапами за собой, благо из объятий Макса для этого выныривать не приходится.

Сквозь пелену сна я размыто слышу чьи-то визги, а потом над ухом звучит раздраженный голос Макса:

— Лика, свали отсюда! Ты не видишь, что мы спим?

Улыбаюсь даже сквозь сон и снова засыпаю, кажется, прижавшись к Максу ещё крепче. Он ведь действительно мог спокойно уединиться с ней хоть в ванной и провести вечер и ночь очень… приятно, но остался обнимать меня во сне. Это ли не прекрасно?

Мне снятся единороги, ромашковое поле и Макс, который развалился среди цветов и смотрит на меня, улыбаясь. Я бегу, падаю в ромашки рядом, а он поворачивается ко мне и смотрит так нежно, что спирает дыхание. Макс тянется губами, я в наслаждении закрываю глаза, мечтая ощутить сладкий поцелуй… На лбу. Что?

Ещё один, а потом странные касания на шее, и я открываю глаза, понимая, что прикосновения мне не приснились. Макс держит губы на моём лбу.

— Ты чего? — хриплю еле слышно, ощущая невыносимую боль в горле.

— У тебя температура, ты очень горячая.

Приехали…

Ну, этого стоило ожидать. Что я там говорила? Взрослый и рассудительный человек? Ну да… В моменты, когда нужно заботиться о своем здоровье, я становлюсь совершенно невыносимым глупым ребенком, отчего сама потом страдаю. Я то три мороженого подряд съем, то решаю спрыгнуть с качели на ходу, то через костёр скачу, то сижу зимой без шапки хрен знает сколько времени. Ну дура же.

Тело ломит так сильно, словно по нему били палками минимум сутки. Мне правда очень хреново, но я стараюсь не подавать вида, потому что не хочу обременять Макса. Судя по всему, сейчас не больше пяти утра, а мы уснули всего пару часов назад, пусть он лучше дальше спит, чем возится со мной, не умру ведь я, в конце концов.

— Всё в порядке, — я пытаюсь улыбнуться, но, судя по выражению лица Тимофеева, выходит кривовато, — спи, утром разберёмся.

— Медведева, ты совсем, что ли?

Ну да. Ты не заметил ещё?

Блин, когда называет меня по фамилии, он либо дурачится, либо злится. Вряд ли сейчас первое, да? Чёрт.

— Ну чего? — снова поднимаю голову, хотя делать это ужасно больно. Макс явно недоволен моим состоянием, а я, вместо того чтобы ворчать, что мне не дали поспать, умиляюсь его заботе и таю от взгляда. Или это и есть нормальная реакция? Простите, все мои отношения заканчивались на «Симс» и «Клубе романтики», я в них ничего не смыслю.

— Я принесу градусник, — он решительно поднимается и выходит из комнаты, а мне сразу становится холодно и грустно. Я уверена, он вернётся быстро, потому что знает, где что лежит, чуть ли не лучше, чем у себя дома, ведь ошивается тут с самого детства, поскольку ему удалось подружиться и с Тёмой и с Яной сразу, хотя те между собой лет до тринадцати только воевали. Придурки мои.

Макс несёт всю аптечку, что-то бормоча о моей безответственности, а потом, решая не терять времени на попытки что-то мне объяснить, просто ставит градусник, совершенно бесцеремонно подняв руку, и садится рядом, трогая мой лоб.

— Спасибо, мамочка, — Макс улыбается, потому что называю его так всегда, когда он заботится, и в этом нет ни капли колкости. Я правда благодарна за все, что он делает. Потому что родители в гостях, Тёма где-то спит, Янка, я уверена, танцует на столе или поет где-нибудь воображаемое караоке, а Макс тут, со мной, измеряет температуру, вместо того чтобы спать.

— Будешь должна, — и я закатываю глаза. Если собрать воедино эти фразы за всю нашу жизнь и включить как мелодию, я буду слушать, что должна ему, дня три, не меньше. К слову, ещё ни разу не возвращала долг, а они, между прочим, лет с пяти копятся. Он потом просто убьёт меня и закопает труп в лесу, да? Чтобы уже никогда должна не была.

Макс снова не спрашивает меня, а молча достает градусник, фокусируя на нем взгляд, и по широко открывшимся глазам я понимаю, что дальше спать мы, походу, не будем. Он ворчит, что я насидела на улице на температуру сорок, а потом роется в аптечке и возмущается, что у нас нет ничего жаропонижающего. Ну правда как мамочка.

— Как такое может быть? Чем тебе температуру сбивать?

— Ну, мама говорит, что ниже тридцати девяти сбивать нельзя, а если у кого-нибудь выше, то она просто ставит укол, — говорю это без задней мысли, на самом деле едва ворочая языком от боли. Макс снова роется в аптечке, берет ампулу, читает, кивает что-то себе, а потом достаёт шприц и говорит:

— Поворачивайся!

Что?

— Нет, — голос дрожит от накатившей волны страха. В смысле поворачивайся? Я ещё не готова показывать ему свою задницу. Да никому не готова, на самом деле, но ему тем более. Надо было молчать про чёртовы уколы и вовремя вспомнить, что Макс проходил какие-то там курсы по оказанию первой помощи и теперь профессионально делает уколы и всё остальное. А можно лучше дыхание рот в рот, а?

— Медведева, у тебя температура сорок, а на дворе новогодняя ночь. Скорую мы точно не дождемся, а в приемном отделении, наверное, хуже, чем в вашей гостиной, — тут я начинаю сдаваться, потому что он прав. — Родителей нет, зато есть я. Нет, я конечно могу найти Тёму или Яну, но не уверен, что они не промахнутся по нужному месту.

Я громко вздыхаю, принимая своё поражение. Он прав, абсолютно, но от этого мне не легче. Я до сих пор не хочу, чтобы он ставил укол, но мне хреново настолько, что приходится сдаваться. Ощущение, что все кости в теле превратились в крошево, не нравится чуточку больше, чем перспектива показать Максу свою задницу.

— Ладно, — я вздыхаю и переворачиваюсь на живот, чуть не плача. Так себе быть больной, которой приходится ставить уколы перед парнем своей мечты.

— Не ворчи, малышка, я буду аккуратным.

Меня бросает в дрожь от этой фразы, ведь буквально вчера я читала рассказ, где парень точно такие слова говорил девушке перед её первым разом. Я вспоминаю строки оттуда — щеки заливает румянец — и так сильно ухожу в свои мысли, что вообще не замечаю, как Макс делает мне укол. Штаны, видимо, тоже спускает он сам. Здорово как.

— А ты боялась, — он улыбается и я готова смотреть на это вечно, честное слово. — Было больно?

Я качаю головой, утонув в его глазах. Больно? С кем угодно, но только не с тобой. Чёрт. Кажется, я все ещё вспоминаю вчерашний рассказ…

Часов до семи утра мы болтаем, вспоминая всякие смешные истории из детства, и всё это время я лежу на груди у Макса, слушая стук его сердца. Мы вспомнили, как я уговорила забрать его уличного кота, но притащила его не к себе домой, а к Максу, за что ему дома пришлось несладко, хотя, стоит заметить, кот до сих пор живёт у его родителей и катается как сыр в масле.

Вспоминали, как я плела ему косички, когда была совсем мелкой, а он носил длинные волосы, а Тёма, который стригся коротко, всегда смеялся с него.

Температура падает до противных тридцати семи и двух, и мы снова засыпаем в объятиях друг друга, просыпаясь только к обеду, и то исключительно из-за моей мамы.

Они (а раньше и я с ними) всегда возвращались домой первого числа в обед, потому что вечером дом наполнялся уже друзьями родителей, и празднование продолжалось, а до этого времени нужно было ещё успеть привести в порядок комнаты, выгнать всю молодежь и дать пару подзатыльников Тёме с Яной за испорченную мебель. Это уже традиция.

Мы просыпаемся от громкого голоса женщины по имени Светлана Юрьевна, которая стоит посреди комнаты и вещает:

— Оставили на одну ночь погулять со старшими, а она сразу мужика в кровать притащила. Серёжа, — она зовёт папу, — иди посмотри! Мы за порог, а тут вот что творится! Ты, ирод, знаешь, что ей всего пятнадцать, а?

— И вам здравствуйте, тёть Свет, — улыбается уже проснувшийся Макс. — Не кричите только, у Арины температура ночью высокая была, пусть она лучше спит.

Мама сразу же заканчивает свой спектакль, которому едва ли может поверить хоть один человек в мире. Она любит Макса, наверное, больше родного сына. Да что там. Больше всех своих детей. Просто иногда ей хочется поиграть в строгую мамочку, хотя едва ли её хватает секунд на пятнадцать.

— Температура? — сразу же суетится мама. Её забота порой сводит с ума. — Высокая? Сколько? — кричит она, когда Макс называет ей цифру. Спасибо, ма, я так конечно высплюсь. — Почему не позвонили?!

— Не беспокойтесь, я поставил ей укол, температура снизилась, а вас до возвращения решили не беспокоить.

— Почему ты не мой сын, Максимушка? — она наверняка треплет его по волосам после этой фразы, всегда так делает, мне даже глаза для этого открывать не надо.

— Чем тебя твой сын не устраивает? — на пороге комнаты, судя по всему, появился Тёма.

— Как ты думаешь, Артём, — если мама называет тебя твоим именем по паспорту — беги. — Чем он меня не устраивает, если я просила быть аккуратнее с кальяном, а на нашем новом кухонном столе огромная прожженная дыра?! И на белом ковре пятно от вина, прямо посреди комнаты.

— Да там была куча людей, почему сразу я? — Артем начинает оправдываться, но это дохлый номер.

— Уйди с глаз моих, — ворчит мама, а потом снова возвращается к нашей «парочке». — Максимушка, принеси, пожалуйста, ей теплый чай, а я пока посмотрю, что с ней, хорошо?

Мать педиатр — горе в семье. Она проработала в больнице кучу лет, а года три назад поняла, что устала, прошла курсы и стала мастером маникюра. Только вот педиатром в нашей семье она никогда быть не перестанет. Да и к лучшему, наверное, я терпеть не могу ходить по больницам.

Приходится открыть глаза, чтобы улыбнуться и посмотреть на маму, но уже через пару минут мне не до смеха. Мама говорит, что у меня ужасная гнойная ангина и без уколов антибиотика нам никак не обойтись, минимум неделю два раза в день. А ещё она говорит, что её сестра подарила им с папой путешествие, и они улетают до Рождества в Рим, поэтому просит Макса ставить уколы и вообще быть ответственным за моё здоровье, потому что:

— Этим двум старшим олухам я доверить ее не могу.

Спасибо, ма…

Интересно, есть ли в мире люди, которые любят болеть? Только не просто валяться в кровати и смотреть фильмы, а прямо по-настоящему болеть, страдать от температуры, с трудом подниматься на ноги и не есть твердую пищу из-за сумасшедшей боли в горле.

Я никогда не любила болеть, хотя многие дети мечтают увидеть на градуснике повышенную температуру, чтобы не пойти в школу и остаться дома минимум на неделю. Меня школа никогда особо не парила, поэтому прогуливать я даже не пыталась. Учусь хорошо, отношения с учителями тоже неплохие, а в классе полно друзей. Какой смысл сидеть и тухнуть дома?

Болеть в праздники — это отдельный вид искусства, которым я владею на профессиональном уровне. Слечь с отитом в собственный день рождения? Да. Сломать руку восьмого марта? Конечно. Упасть первого января с температурой сорок и гнойной ангиной? Ну естественно!

Пока дом снова наполняется гостями, я лежу трупом в кровати, чуть ли не воя от досады. Девчонки утром звали меня снимать новый танец для "ТикТока" на площадь прямо у ёлки, а потом кататься на коньках под открытым небом, но я только и могла что грустно вздыхать и пить очередную порцию лекарств.

Макс убежал поздравить родителей, Тёма и Яна укатили в клуб, подруги пошли снимать видео без меня, а я так и продолжаю валяться, время от времени кивая и улыбаясь заглядывающей в комнату маме.

— Привет, красавица, — раздаётся в наушниках, и я улыбаюсь в экран ноутбука, приветствуя Лерку. Мы познакомились совершенно случайно, просто мне в рекомендациях попалось её видео из Сентфора, и я не смогла ей не написать и не спросить, что это за волшебство и где она нашла город из игры. Общение завязалось очень быстро, и даже разница в три года не мешает нам дружить. Мы болтаем с Лерой обо всем, делимся тайнами, доверяем секреты и даже не замечаем, как пробегает время.

Лера ждёт малыша, и теперь в наш разговор постоянно вклинивается её муж Рома, потому что приносит ей то шоколадки, то ещё какие-нибудь вкусняшки. Я смотрю на них с нескрываемым обожанием и восхищением. Они такие молодые, влюбленные и прекрасные, что хочется верить: счастье на самом деле близко, и порой испытания в конечном счёте приносят радость.

Но не мне.

— Приве-е-ет! — хрипло тяну, улыбаясь. — И животику тоже привет. Как ваши дела?

Лера рассказывает, что вчера утром они узнали, что ждут девочку, и Ромка отмечал это событие, почти забыв про новогоднюю ночь. Я слушаю ее, улыбаясь, потому что это мило настолько, что у меня за ушами трещит.

Когда Лерка спрашивает, как мои дела, я, видимо, как-то слишком заметно тухну, потому что подруга тут же нападает с вопросами. Конечно она в курсе, что я по уши влюблена в Макса, и, когда узнала, что мы будем встречать Новый год в одной компании, обрадовалась этому больше меня.

На рассказе про силиконовую куклу Лику, или Лину, я правда не помню, как зовут эту курицу (а судя по тому, что Макс назвал её и так и так, он и сам не помнит) Лера смешно кривится, пережёвывая грушу и вставляя пару ласковых слов в описание блондинки. Обожаю эту кудряшку.

— ...Ну и в итоге родители уезжают, и мама очень просит Макса ставить мне уколы утром и вечером, потому что чужим медсёстрам она не доверяет, а мои непутёвые двойняшки в жизни шприц в руке не держали, — вздыхаю, опуская голову. Рассказ получился длинным и эмоциональным, поэтому мне нужен перерыв и парочка советов. Очень.

— Знаешь, когда наши с Ромой родители уехали в свадебное путешествие, у нас случилось столько всего!

— Ты не помогаешь, Лер, — бурчу, понимая, что начинаю нервничать только сильнее. — Он каждый день будет ставить мне уколы, пока я лежу тут больная и похожая на черт-те что. Да он сбежит от такой ходячей проблемы быстрее, чем бегают спортсмены на олимпийских играх.

— Неправда, — вмешивается Рома, обнимая Лерку со спины, и я приветственно машу ему рукой. — Мне нравится о Лерке заботиться, когда она болеет. Этот её благодарный взгляд за самый обычный куриный суп стоит многого.

— Не забывай, что ты её уже любишь. А для Макса я просто младшая сестра его друзей. Зачем ему такой напряг в виде меня? Мама усложнила и без того непростые отношения, сама того не ведая.

— А мне кажется, ты сама усложняешь, — улыбается Ромка. — Вы, женщины, любите это делать.

— Так, Королёв, — фыркает Лерка, смешно сморщив нос, и я невольно улыбаюсь, глядя на милую парочку. — Иди и купи мне арбуз, а то разговорился тут, я смотрю. А ты, малышка, — она усмехнулась, произнеся это прозвище, — не бойся быть рядом с ним. Дружба часто перерастает во что-то большее, не отталкивай его, пусть все будет так, как должно быть.

Мы болтали ещё около часа, обсуждая все на свете. Лерка снова советовала не нагнетать и не лететь вперёд паровоза, а дать нам обоим время и успокоиться.

Но меня все равно потряхивало перед этой неделей, словно должно было случиться что-то особенное, такое, отчего моя жизнь перевернется на сто восемьдесят градусов.

Но... вопреки моим страхам, а возможно, и ожиданиям, ничего особенного в эту неделю не происходит. Макс прибегает утром и вечером, быстро ставит мне укол и убегает, потому что на работе у него полнейший завал. Он привозит вкусняшки и звонит по несколько раз в день, чтобы узнать, как я себя чувствую, и от этой заботы по моей душе разливается тепло.

Тёмы с Яной большее количество времени дома нет, а в один из дней они снова закатывают вечеринку в нашей квартире, и я стону от бессилия, потому что хочу спать, но обо мне, конечно же, никто не вспоминает.

Они у меня вроде хорошие, но порой хочется их придушить.

Когда к двум часам ночи в мою комнату заваливается какой-то парень, потому что папа так и не поставил замок на дверь, я в панике звоню Максу, сама не понимая, что он, вообще-то, может спать. У меня просто уже рефлекс: звонить Максу, когда происходит что-то плохое. Тот случай с незнакомым парнем в новогоднюю ночь, кажется, оставил свой отпечаток на моём моральном состоянии.

Парнишка сидит на краю кровати, что-то рассказывает и мило улыбается. Я понимаю, что он не настроен враждебно, по нему видно, что он не обидит и мухи, и я даже успеваю проникнуться его историей о любимой собаке, когда в комнату влетает Макс и выкидывает парня в два счета, довольно улыбаясь.

— Рыцарь спас свою принцессу, — он раскрывает руки и улыбается так счастливо, что я хохочу в голос. Макс довольно самолюбивый парень, и ему нравится, когда его хвалят за то, что он делает. Ну а мне и не жалко. Язык-то у меня не отвалится.

— Спасибо тебе, о самый лучший рыцарь нашего королевства! — хохочу, радуясь, что горло почти не болит и я могу нормально смеяться, а не хрипеть как алкаш дядя Витя, который живёт в соседнем подъезде.

— А теперь двигайся, принцесса, рыцарь хочет спать.

— А разве рыцарям можно спать в постели с принцессой? — поднимаю брови в удивлении, хотя сама совершенно и не против, чтобы он снова спал со мной. С ним так тепло, так спокойно... И боже, я чувствую себя такой влюбленной идиоткой, кто бы только знал...

— А разве принцесса может выгнать своего спасителя на улицу посреди ночи? — он складывает руки на груди, словно я и правда могу его выгнать. Ни ночью, ни днём, ни в любое другое время я не могу и не хочу его выгонять. Пока наша дружба может быть такой крепкой, я буду делать что угодно, чтобы она такой и оставалась. Может, не такая уж и большая наша разница в возрасте, и мы сможем дружить всегда?..

— Ложись уже, рыцарь, — откидываю уголок одеяла, приглашая Макса к себе, и он тут же стягивает свитер, оставаясь в одних спортивных штанах. В горле заметно пересыхает, и дело вообще не в ангине. Я и раньше видела его с голым торсом и дома, и на озере, да где угодно, но сейчас это что-то другое. Интимное, что ли. Мы одни в комнате, на улице ночь, полумрак, а снизу слышатся отголоски музыки. Мне становится жарко, неловко, и наверняка я краснею, но искренне надеюсь, что Макс этого не замечает. — А почему не остался внизу? Там же все твои друзья.

Да, почему бы и не спросить это. Чтобы он ушел вниз к моим родственникам и толпе студентов?

Он забирается под одеяло, прижимая меня к себе, а я покрываюсь мурашками с головы до пят от его горячей кожи и запаха моря. Господи, как не сойти с ума до утра рядом с ним?

— Если честно, малышка, я так устал на работе, что праздновать и веселиться нет никакого желания. Только спать.

Меня вдруг накрывает волной стыда. Он и так возился со мной целую неделю, прибегал перед работой и после, заботился обо мне, уставал, а я ещё и посреди ночи выдернула его непонятно из-за чего. Я считаю нужным извиниться, потому что и правда не имела права вести себя так эгоистично. Даже беременная Лерка так Рому не гоняет, как я Макса.

— Малышка, все в порядке, — говорит он усталым голосом, когда я лепечу свои извинения. — Правда, я же обещал, что буду рядом. И вот я рядом, — он зевает и, кажется, засыпает через секунду. Грудь вздымается, Макс тихо сопит, поэтому уже вряд ли услышит мой тихий шёпот:

— И я так счастлива, что ты рядом...

***

Утром просыпаюсь вновь от громкого голоса одного из моих родственников, но это уже не мама. Кажется, это Янка немного не понимает, какого черта ее пятнадцатилетняя сестрёнка спит на обнаженной груди её двадцатиоднолетнего лучшего друга. А что, собственно, непонятного? И чего сразу орать? Что за привычка такая вообще — орать при любом удобном случае. Мы же просто спим, ну что такого? Будто бы первый раз.

— Тимофеев, ты совсем? Тебя посадят, ей всего пятнадцать лет! — ворчит Яна, а я отчаянно пытаюсь не проснуться от её криков, но выходит хреново. Обнимаю Макса крепче и хрипло бурчу:

— Не посадят, я была на все согласна.

Макс тихо смеётся, потому что грудь под моей щекой немного покачивается, а Яна, кажется, впадает в ступор, потому что молчит и подозрительно громко дышит. Ладно, надо спасти ситуацию, иначе моя сестра умрёт от слишком долгого мыслительного процесса.

— И вообще, мы просто уснули в одной постели, что такого?

— То есть ты не трогал ее? — недоверчиво щурится Яна, и я открываю один глаз, чтобы увидеть это смешное выражение лица. Она становится точной копией Галчонка из «Простоквашино», когда так делает.

— Я на педофила похож? — огрызается Макс. Судя по всему, ему эта тема надоела ещё больше, чем мне. — Мы дружим с малышкой всю жизнь, в чем проблема? По-вашему, я могу спать в одной кровати только ради секса, или что?

Мне, конечно, очень приятно, что он так заступается за нашу дружбу, но вот фраза про педофила немного нагоняет грусти. Да, я понимаю, что мне всего пятнадцать, но черт... Да, я ребёнок. Но я так не хочу быть ребенком рядом с ним.

Потому что моя влюбленность совершенно не детская. Она настоящая, до боли в ребрах и заплаканных щеках по ночам. Мне ведь и правда больно видеть его с другими. И мне даже сложно представить, сколько ещё этих других будет, ведь я ему совершенно не пара...

Яна после слов Макса смягчается, а потом зовёт Тему убирать срач после толпы друзей. Я снова засыпаю, хмурясь, когда Макс аккуратно встаёт, стараясь меня не разбудить, и, кажется, скрывается за дверью. Спасибо, сестричка, что лишила меня пары лишних часов рядом с ним.

Просыпаюсь второй раз ближе к полудню и спускаюсь вниз, чтобы сварить кофе, как вдруг слышу на кухне разговор Макса и Тёмы и, как настоящая женщина, решаю, что обязана подслушать.

Дом, к слову, уже идеально убран, и парни, видимо, решили поболтать после проделанной работы. Интересно только, куда делась Янка? Хотя это интересует меня в последнюю очередь, ведь...

— Макс, я серьезно, прекрати отшучиваться, — говорит Артем, и я слышу, как он хмурится. А что происходит-то? Кто-то умер? Потому что хмурый Тёма — это редкость.

— Да а как не шутить, когда ты несёшь такую ерунду, а? Прекращай, дружище, — отвечает ему Макс, и хмурюсь уже я. Да что происходит?! Прикусываю ноготь на большом пальце и стараюсь дышать потише.

— Где ерунда? Ты бегаешь вокруг нее, заботишься больше мамы, носишь ей вкусняшки и, блин, лечишь! Чёрт, чувак, да вы спите в одной постели, и уже не в первый раз вообще-то!

Твою. Мать.

Просто твою чёртову мать. Серьезно? Они серьезно говорят об этом?

Зажмуриваюсь в ожидании ответа Макса. Сердце трепещет в груди, как птица в клетке, я даже боюсь услышать его речь. Может, войти и прервать их диалог? Или уйти в комнату и не слушать...

— Раньше все было так же, но почему-то мозг ты выносить мне стал только сейчас! — огрызается Макс.

— В последнее время вы почти не общались, — говорит Тёма. И это правда. — А сейчас вдруг снова резко стали, да ещё и так тесно. Это наводит на подозрения.

— На подозрения твоего идиотизма? Блядь, чувак, она ребёнок, я даже думать о ней в таком ключе не могу, не валяй дурака. Я люблю малышку как сестрёнку, и всё. Отвали, ладно?

Лучше бы я ушла в комнату...