Неправильная

Первая глава

Сигарета тлеет между пальцами, пепел медленно хлопьями падает на сухой асфальт. Дождь закончился лишь пару часов назад, но сейчас, от него уже не осталось и следа. Солнце припекает в макушку, а теплый ветер треплет отросшие волосы. Я сижу уже битых полчаса на этой скамейке, из корпуса вышли двадцать три парня, но среди них нет того, кто мне нужен. Паша Ищенко игнорирует меня в сети, не отвечает на сообщения и звонки. Делает вид, что мы не знакомы, и старательно обходит все места, где мы можем встретиться. В особенности «синего котика», где мы с ним и увиделись впервые несколько месяцев назад. Он мне понравился сразу, потому что я сама этого хотела. Высокий шатен с кудряшками, которые постоянно выглядят так, будто устроили ему бойкот, пухлые губы и россыпь почти незаметных веснушек. Они различимы лишь при близком и детальном рассмотрении. Светло-карие глаза, аккуратные темные брови и крошечная горбинка на носу.

Я заметила его сразу. Видимо, так меня наказала судьба за то, что я в свое время смеялась над Любой и ее любовью к Степанову. К Паше я почувствовала сильное притяжение и мириться с этим не собиралась. Мы переспали в тот же день. Ведь, как известно, клин клином вышибают, но все стало лишь хуже. Мне понадобился еще один раз, а потом еще и еще, но Паше Ищенко я была не нужна. Не нужна была и тогда, не нужна и сейчас. Я для него одна из сотни, а он для меня тот, кто проживает лучшую жизнь.

Мою лучшую жизнь!

Ведь, повернись все иначе, это я бы разъезжала на новенькой иномарке, училась и не думала о том, как сдавать экзамены, гуляла и наслаждалась каждым прожитым днем.

Кто я такая, чтобы вообще быть нужной?

Дверь снова открывается. Смотрю на часы – вот-вот должно закончиться занятие. Но вместо Паши на ступеньках появляется его лучший друг. Витя Бобыркин останавливается и, приставив ладонь ребром ко лбу, осматривается, будто кого-то высматривает. И находит меня моментально: взгляд цепляется за мою темную толстовку, в которой сейчас жарко и душно. Витя бодро спускается по ступенькам, улыбается и подбегает ко мне – я успеваю лишь подняться со скамьи, накинуть капюшон и сделать несколько шагов в сторону.

Эта затея изначально была провальной. Паша не хочет меня видеть. Но я продолжаю бегать за ним, будто собачка. Будто на нем свет клином сошелся. Но на самом деле мне просто хочется побыть еще рядом с тем, кто живет мою жизнь, почувствовать себя причастной к их семье. Это звучит глупо и пахнет обреченностью.

– Ух, Кристинка, тебя и не догнать. Рванула-то как, будто стометровку сдаешь. – Витя обгоняет и становится передо мной. Бросает взгляд мне за спину, и мне приходится оглянуться – двери все еще закрыты и вряд ли оттуда кто-то выходил в ближайшие тридцать секунд. – Ну и стартанула же ты! Кстати, привет! Давно не виделись!

– Привет, Вить, – я даже не скрываю злость и раздражение. Понимаю, что Бобыркин тут вообще ни при чем, но ведь мне ничего не мешает сорваться на нем сейчас. Да, он не Паша, который снова спрятался от меня где-то внутри корпуса, куда я не могу войти, так как не студентка этого универа, но… почему я не могу накричать на Витю так, будто он Ищенко?!

– Ты на остановку? Давай проведу. Ты не подумай, я не ухаживаю, просто нам идти в одну сторону. Представляешь – от этой остановки мы оба можем доехать домой. Правда, каждый к себе. Но это уже мелочи, да? – он болтает без умолку. Говорит и говорит. Будто всадил в себя парочку самых сильных батареек и теперь заряжен полностью. Это выводит из себя. Но я молчу. Знаю же, что стоит мне сказать хоть одно слово, произнести хоть что-то похожее на элементарный звук, и эта болтовня лишь усилится.

С Витей я познакомилась в тот же вечер, что и с Пашей. Но, если с Ищенко мы смогли как-то изменить статус отношений со «знакомые» до «бывшие любовники», то с Бобыркиным все осталось в зародыше. Мы вовсе не друзья и далеко не любовники. Меня едва хватает, чтобы слушать его пустую болтовню, не то чтобы терпеть ближе. Мы с ним слишком разные, он такой…

Правильный.

Слишком хороший и порядочный. Витя выше меня на голову и совершенно не в моем вкусе – русые волосы вьются, глаза голубые, а тонкие губы всегда улыбаются. Никогда еще не видела его грустным или, боже упаси, злым. Кажется, что это генетически не заложено в нем.

А еще он полная противоположность Ищенко.

– …и ты представляешь? Этот говнюк отказался платить за гамбургер, который сожрал! Схомячил! Нет, ты представляешь? Но Ржевский все решил, не пришлось вызывать админа и решать вопрос как-то иначе. Эх, хотел бы я на это посмотреть. Но я был дома. У бабули было день рождение.

– Был, – сначала говорю, а потом понимаю, что только что нарушила священное правило – никогда не вступай в монолог Бобыркина.

– Что?

– Был день рождения. А не было день рождение. Он. Он – что? День. Поэтому правильно говорить «был день рождения».

– Правда, что ли? – удивляется так, будто я только что новое правило ему рассказала. Что-то нереальное. – Так вот. О чем это я. Был у бабули и подарил ей знаешь что? Конечно, не знаешь, ты и не догадаешься никогда. Заказал у местной художницы портрет бабули с дедом, тот умер, когда я еще не родился. И ты б видела, как бабуле понравился подарок. Серьезно! Мне пришлось потом выжимать рубашку, так сильно она проревелась. Все же вы, женщины, такие ранимые. Вас хлебом не корми, дай выплакаться хорошенько.

Так мы и идем к остановке – я молчу, а он говорит обо всем, что на ум приходит. Несколько раз я все же оборачиваюсь, но двери корпуса остаются так же закрытыми. Может, у Паши сегодня выходной? Или я расписание спутала?

Прими правду жизни, дорогая, – ты ему просто не нужна. Как и всем.

Домой, на окраину города, где расположены лишь обычные кирпичные дома и небольшие двухэтажки, я приезжаю ближе к вечеру. Продрогшая и промокшая до нитки бреду от изуродованной остановки в сторону невысокого деревянного забора, за которым скрыт такой же неприметный дом. В нем я живу с пяти лет. До этого жила в другом. В богом забытом месте, в котором бы не прочь была бы оказаться и сейчас. Все ж лучше, чем здесь.

– Явилась! Ты погляди на нее! – Стоит открыть калитку, как на веранду выбегает Зоя и бьет себя полотенцем по бедру. На ней старые потертые джинсы и мужская рубашка, фартук небрежно повязан на талии, а темные с проседью волосы заплетены в тугую косу. Та, словно хвостик, болтается сзади. – Тина, ты время видела?

– Видела, – отзываюсь тихо и шлепаю по лужам. Кроссовки все равно придется стирать, так что смысла оббегать грязь, а в этом дворе ее пруд пруди, смысла тоже нет.

– Ну и? Где была? – Зоя не пропускает меня в дом. Стоит перед дверью и держит руки на груди. Вафельное полотенце, которым она сметает крошки с кухонного стола, опасно болтается. Глаза сразу же цепляются за него, а уши – за неимоверную тишину в доме.

– На учебе.

– Не ври. Кому всегда говорила – не врать матери!

– Ты мне не мать! – На этот раз она ничего не говорит. Молча поднимает руку и одного взмаха хватает, чтобы край полотенца больно ударил по лицу. Успеваю закрыть глаза и чувствую лишь, как горит щека. Капюшон слетает, и лицо обрамляют мокрые волосы, больше похожие на тонкие черные сосульки. Я даже не прячусь. Не закрываюсь и позволяю Зое ударить меня снова. А потом еще раз, чтобы ее немного попустило и она дала мне пройти в дом. Я замерзла и продрогла. Мне нужно переодеться в сухое, выпить чего-нибудь горячего.

– Не мать я ей. Ты посмотри! Жора, а ну иди сюда! – зовет она мужа. Того, с кем привела меня в этот дом, когда мне было пять. Тот свеж и бодр, видно, только проснулся. Его взгляд блуждает по моему телу, а потом останавливается на покрасневшей щеке. Не проходит и секунды, как сухие губы растягиваются в мерзкой улыбке.

– А я те говорил, что пороть ее надо было! А ты нет, нет. Вот… получай. Наглая девка. Вся в мать.

– А ну пошла с глаз моих, чтоб не видела тебя. Мерзавка! – Зоя ударяет меня снова, но на этот раз полотенце попадает по руке. Не так больно. Скорее, неприятно.

В доме стоит такая же удушающая тишина, как и утром. Мелкие сидят в гостиной на полу перед телевизором и молча смотрят новости. Тихо ругаюсь и захожу к ним, самого младшего, Степку, глажу по голове и улыбаюсь остальным. Не хочу, чтобы они заметили красную щеку и мою грусть. Лишь улыбку и то, что я их люблю. Всех их. Включаю мультики и только после этого ухожу к себе. Хотя это громко сказано. Спальню я делю с двумя девочками – Мира и Влада – родные сестры-близняшки, которые приехали сюда, когда мне было семь, а им по три. Тогда они были первыми, кто оказался у Зои и Жоры, кроме меня. Два года я была их единственным ребенком. А потом они вошли во вкус, и сейчас нас тут много. Наши опекуны старательно делают вид, что любят нас, играют роли заботливых и внимательных, но это только на людях. На самом же деле мы для них средство дохода и не более. Всего нас сейчас десять, самому младшему, Степке, почти четыре. И у меня ровно девять причин продолжать жить в этом доме, отдавать часть денег Зое и Жоре. Терпеть боль и унижение ради того, чтобы эти девять детей не чувствовали на себе того же. Нет, порой Жорик срывается на старших ребятах, но основной удар я принимаю на себя. А пока терплю, коплю деньги на отдельное жилье, ищу способ забрать остальных детей. Знаю, это практически невозможно, но… мне нужно это сделать.