Подарок для шейха. Жестокая сказка

Глава 1

Аня

— Он здесь! — Карина произносит эти слова с таким видом, что в комнате для персонала отеля воцаряется молчание.

Ее голос в конце едва не срывается на визг восторга, и что-то неприятно царапает мне горло.

Это нехорошее предчувствие. Иногда со мной такое бывает.

— Кто «он»? — спрашиваю я, кажется, единственная, кто ничего не понял.

— Ань, ну, ты как с луны свалилась! — усмехается Карина.

— Уже неделю все только об этом и говорят, — поддерживает ее Ира, глаза у которой широко распахиваются от предвкушения. — Забыла, как на днях нас заставили холл три раза перемывать?

— Сам шейх Амин! — продолжает Карина, и ее взгляд переполняется алчным предвкушением. — Говорят, у него в покоях стоит реальный золотой унитаз!

— А еще говорят, — воодушевленно добавляет другая девушка, — если посмотришь ему в глаза — сразу ослепнешь!

По комнате проносится всеобщий мечтательный возглас.

— И?! — я все еще не понимаю. Точнее, понимаю, но не разделяю всеобщего восторга. — Нам вдвойне смену оплатят?

Девчонки закатывают глаза.

В отличие от них я приехала сюда не по своей воле. Отец даже не спросил — поставил перед фактом. И теперь я тружусь в этом отеле фактически за еду.

На улицу почти не выхожу, живу в подсобке, потому что дать мне полноценный номер хозяин отеля пожадничал, сказав, что не собирается тратить свои средства на тех, кто ему должен.

И вот уже два месяца моя жизнь — сплошная круговерть из номеров, постельного белья, унитазов и неприятных арабов, от похотливых взглядов которых иногда хочется добежать до унитаза, чтобы тебя стошнило.

Но я не выбирала эту жизнь. Ее за меня выбрал папа.

— Ань, ну, ты чего?! — Карина еще более демонстративно закатывает глаза. — Разве это не мечта любой девушки выйти замуж за шейха? — девчонка многозначительно играет бровями, и теперь глаза приходится закатить мне. — Представляешь, всю эту роскошь?! Самые дорогие тачки, шмотки, сумочки? Да я за один золотой унитаз душу продать готова!

— Тем более, это не абы кто, — дополняет слова Карины Тоня. — А сам…

— Шейх Амин! — перебиваю ее. — Я запомнила.

— Ой, Ань, ну, хочешь в этой дыре навечно остаться — оставайся! — Карину явно начинает раздражать этот разговор. — А мы хотим свалить, да, девочки?

Раздаются дружные одобряющие возгласы.

— И, желательно, в компании какого-нибудь арабского богача, который возьмет нас под крылышко.

— А потом вас найдут с выбитыми зубами и переломанными ногами, потому что у каждой медали есть обратная сторона, — не оставляю попыток вразумить коллег я.

— Пойдемте, девочки, а то тут резко стало душно, — заводила Карина явно дает понять, что я здесь лишняя.

— Не надо, оставайтесь. Я сама уйду, — подхватываю ведро, швабру и несколько запасных тряпок, потому что время на отдых все равно закончилось. А мне очень нужно занять себя делом, чтобы не сойти с ума.

Обычно я стараюсь не нарушать правила, но сегодня решаю немного поступиться этим принципом. Вставляю в уши наушники и врубаю любимые композиции.

Иду по коридору, и тело само так и просится совершить несколько пластичных танцевальных движений.

Сначала я просто слегка пританцовываю, но в какой-то момент решаю дать себе волю. Всего на секунду, пока никто не видит.

Ставлю ведро на пол, закрываю глаза и предаюсь потрясающим знакомым ритмам.

Проходит всего несколько секунд, как какое-то странное, нехорошее предчувствие заставляет меня открыть глаза. Но все равно оказывается поздно. Важная процессия из нескольких арабов неожиданно появилась из-за поворота, и я… неуклюже отступаю, задеваю ведро и падаю вместе с ним на мягкий ярко-красный ковер.

У меня внутри все замирает, потому что я сразу узнаю его. Шейх Амин — правитель этого богатого восточного государства, куда так сильно стремился попасть мой отец, а в итоге попала я.

Один наушник выпадает из уха. За них мне теперь точно влетит.

Вода разливается по полу.

Она быстро впитывается в ковер, но я все равно отчетливо вижу, что несколько крупных капель попали на сандалии шейха.

Это конец!

Не успеваю даже поднять головы, как начинаю чувствовать это.

Взгляд.

Тяжелый, будто пробирающий до самого нутра.

Горло тут же сжимается от накатившего вдруг беспокойства. И дрожь в теле оказывается слишком ощутимой, чтобы ее можно было скрыть.

Я знаю, что смотреть на шейха запрещено, пока он лично не даст такого разрешения или не попросит, но… я делаю это инстинктивно. Поднимаю голову.

Сердце замирает в груди.

Девочки оказались правы. Шейх Амин — воплощение идеального мужчины. Широкие плечи, массивная фигура, источающая ощутимую энергетику и опасность.

Хватит мимолетного взгляда, чтобы понять — этот человек держит в своих мускулистых руках всю власть. Один из самых богатых и влиятельных людей на Востоке должен выглядеть именно так. Только так.

Но в одном девочки все же ошиблись. Арабский шейх — не принц, исполняющий любое твое желание, стоит только попросить. Он хищник — в лапы которого лучше не попадаться.

Гневное обращение на арабском, и две тени в черных костюмах молниеносно надвигаются на меня.

Охранники шейха грубо хватают меня с двух сторон, и делают это отнюдь не нежно.

Их пальцы болезненно стискиваются на моих плечах.

Я знаю, что они собираются сделать — отшвырнуть меня в сторону, точно мешок с мусором, посмевший развалиться на пути Господина. Против воли мое тело издает испуганный вздох.

Я зажмуриваюсь, готовясь к болезненному падению и мысленно убеждаю себя, что это окажется даже удачным раскладом. Но вдруг происходит то, чего я никак не могла ожидать.

Шейх произносит одно короткое слово, значения которого я не понимаю. Тихо, но в голосе все равно чувствуется такая власть, что воздух вокруг меня застывает.

Охранники мгновенно разжимают пальцы, будто моя кожа их обожгла.

Ужас охватывает меня, потому что я не понимаю, что происходит.

В отличие от коллег по цеху, я не хочу, чтобы богатые арабы обращали на меня свое внимание, потому что не дура, как они, и прекрасно понимаю, что может скрываться за щедрыми дарами и золотыми унитазами.

Я вновь поднимаю голову, ненавидя себя за это.

Шейх глядит на меня сверху вниз.

Его глаза не просто темные. В них будто смешались горький шоколад и жидкое золото, сгущающееся в самой глубине уверенного взгляда.

И в этом взгляде нет гнева или презрения. Лишь явное любопытство и оценивающий интерес. Именно так смотрит хищник на свою жертву перед прыжком. Перед тем, как забрать у загнанного зверька последнюю возможность дышать.

Горло будто сдавливают тиски. Потому что это гораздо хуже.

Внезапно шейх протягивает ко мне руку.

Я перестаю дышать и ожидаю чего угодно в этот момент.

Но его рука тянется ко мне не чтобы ударить, как я сначала подумала, он лишь мягко прикасается к моей щеке, чтобы убрать прядь волос, выбившуюся из прически.

Это касание пробегает по моей коже электрическим разрядом, заставив все внутри меня в одно мгновение расплавиться.

— Как тебя зовут? — спрашивает Амин на хорошем английском, но от паники, накатившей на меня в этот момент, я забываю собственное имя.

Потому что я понимаю, что если до этого еще был не конец, то сейчас точно конец.

Глава 2

Аня

Воздух в моей маленькой комнатке без окон, что совсем не приспособлена для проживания людей, кажется как никогда спертым.

Его будто нет совсем.

Я буквально ощущаю, как на легкие давит тяжесть повисшего вокруг меня напряжения.

Думала укроюсь здесь и станет чуточку легче, но нет. Не становится.

Да, я знаю, у меня сегодня еще много работы, и меня могут наказать за то, что прохлаждаюсь, но мне жизненно необходимо сейчас это время наедине с собой.

Сижу на жесткой металлической кровати и смотрю на свои руки.

Тонкие пальцы до сих пор дрожат. Я словно все еще сижу на коленях перед шейхом.

Амин посмотрел на меня, и мир вокруг перевернулся.

Нет, я не влюбилась, как эти глупые дурочки — Карина и подружки. Просто сразу же возникло ощущение, будто земля уходит из-под ног. А под ней бездна. Пропасть, в которую я вот-вот полечу.

Вода из ведра, что я уронила, обдала его безупречные начищенные сандалии из кожи какой-то рептилии. Наверняка очень редкой и дорогой.

Думала шейх раздавит меня, словно букашку, но он этого не сделал. Только спросил, как меня зовут.

Мне пришлось прошептать свое имя хотя бы ради правил приличия. Но сейчас я понимаю, не стоило делиться настоящим именем. Это буквально как отдать часть себя другому, незнакомому и очень опасному человеку.

Теперь шейх Амин знает, что меня зовут Аней. И этой информации ему будет вполне достаточно, чтобы наказать меня. А я ни раз читала, что шейхи могут наказывать, и наказывать очень жестко.

Из размышлений меня вырывает неожиданный стук в дверь.

Сердце сначала замирает, а потом вдруг начинает биться с удвоенной силой.

Дверь распахивается до того, как я успеваю дать разрешение войти.

На пороге стоит наш управляющий Ибрагим. И его приход не сулит ничего хорошего.

— С тобой хочет поговорить хозяин, — обращается он ко мне на английском.

Блин! Неужели, инцидент с шейхом все же дошел до него. Надеюсь, это не девочки такими грязными способами избавляются от конкурентки? Иначе я совсем перестану верить в людей…

С хозяином отеля я обычно стараюсь не встречаться. Даже взглядом. Мне достаточно того, что в его глазах я — бесправная должница, которая пусть и отрабатывает долг, но делает это слишком медленно.

Как бы я не хотела уехать отсюда, принудительное увольнение станет худшим, что может случиться.

Но у меня нет выбора, поэтому я следую по роскошным коридорам отеля вслед за Ибрагимом.

Он идет быстро, и я чувствую себя особенно неуклюжей, стараясь поспеть за ним, потому что мои ноги ватные и отказываются нормально слушаться.

Кабинет босса роскошный и вычурный. Я была здесь всего один раз, когда выслушивала условия своего кабального контракта.

Здесь все кричит о деньгах и силе, и я понимаю, что долг моего папы для такого состоятельного человека — капля в море, но он усердно пытается его содрать, потому что в глубине своей мелкой душонки любит издеваться над людьми.

— Подойди ближе, Анья, — просит он меня на ломаном русском.

Я исполняю, потому что другого варианта просто нет.

Босс оценивает меня тяжелым взглядом. Долго рассматривает, словно нагнетая еще больше напряжения в ситуацию.

— Кажется, ты оказалась в нужное время в нужном месте, Анья.

Он усмехается, и звук этой циничной усмешки неприятно скребет по нервам.

— Или, наоборот, — добавляет следом зловеще. — Шейх Амин ибн Заид аль-Халиди соблаговолил обратить на тебя внимание.

Дыхание перехватывает от этих слов.

Кажется, сбываются самые жуткие прогнозы.

— Он… он пожелал наказать меня? — спрашиваю, запинаясь.

— Нет, — следом слышится его раскатистый смех. — Глупая русская! Он хочет забрать тебя. В свой гарем.

Слово «гарем» повисает в воздухе.

Все внутри меня замирает от леденящего страха.

«Нет! Нет! Нет!», — протестует внутренний голос, но мне пока не хватает сил, чтобы произнести свой протест вслух.

— Я… я не могу… не хочу… — лепечу я, инстинктивно отступая. Ища спасения где-то позади себя.

Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Ведь я единственная в Асле, кто может защитить меня.

Лицо хозяина отеля, господина Ахмада, меняет свое выражение. Теперь на нем больше нет этой довольной ухмылки. Каждая черта превращается в камень.

— Это не предложение, Анья! — из-за раздражения русский араба начинает еще больше хромать. — Это приказ. Шейх Амин — наш правитель. Его желание — закон для всех. И твое «хочу» или «не хочу» никого здесь не интересует.

— Я не смогу отработать долг, если вы меня отдадите! — приходит вдруг в голову. Господин Ахмад любит деньги. Он что угодно сделает, чтобы заполучить их.

И я внутренне ликую, что в голову пришел этот чудесный аргумент.

— Ваш долг будет прощен. Полностью. Ты искупишь его в гареме нашего Повелителя.

— Нет! — вырывается у меня снова. Протест так и рвется наружу. — У нас не было такого уговора! Я не согласна!

Глаза господина Ахмада сужаются, превращаясь в маленькие злые щелочки. Он медленно поднимается со своего широкого бархатного кресла и устрашающее надвигается на меня.

— Я сказал, — произносит, растягивая слова, — ты не можешь отказаться.

И прежде, чем я успеваю хоть что-то ответить, Ахмад замахивается и оставляет на моей щеке жгучую, болезненную пощечину.

Его ладонь ударяет меня со всей силы. И это удар оглушает.

Я пошатываюсь и едва могу удержаться на ногах.

— Это тебе для убедительности, Анья. Станешь хорошей шлюхой для нашего господина и, может, он позволит тебе даже встретиться с семьей.

Слезы заливают глаза, но я делаю все, чтобы не показать их.

Каждую клеточку тела ломает от удушающей несправедливости.

Касаюсь ладонью пылающей щеки. Мне очень больно. Но жгучий след заставляет поверить в весь тот ужас, что со мной сейчас происходит.

Я закрываю глаза, и передо мной возникает лицо Шейха Амина. Красивое восточное лицо с властным, уверенным выражением.

Я прокручиваю в голове его взгляд, которым он смотрел на меня в нашу встречу, и все становится понятным. Он еще тогда все решил. Увидел вещь, которая ему понравилась, и теперь просто забирает ее. Просто потому что может.

— Вы не имеете права так поступать… — собрав все свои силы, цежу сквозь зубы.

Ударит еще раз? Пусть! Я не боюсь. То, что меня собираются продать в гарем, куда страшнее!

Господин Ахмад вновь замахивается, но не успевает ничего сделать. Дверь в его кабинет резко, без предварительного стука распахивается, и это заставляет мужчину отскочить от меня на целых пару метров.

Оборачиваюсь, и вижу двух мужчин в черных одеждах.

Желудок скручивается в узел.

— Мы здесь за тем, что было обещано шейху, — произносит один из них, к счастью, на английском, и его голос беззвучно падает на бархатный ковер.

Хозяин кабинета, тот самый, что секунду назад собирался снова меня ударить, превращается в загнанную, скукожившуюся крысу.

— Она готова, — бормочет себе под нос, но наши гости отлично слышат.

Но я не готова.

Я никогда не буду готова!

— Пройдемте с нами! — тот же голос теперь обращается ко мне.

Мотаю головой. Отступаю на шаг, хотя понимаю, что бежать мне некуда. И так паршиво это осознавать!

Один из стражей, тот, что выглядит моложе, делает нетерпеливый шаг. Его рука тянется ко мне. И тут во мне что-то обрывается.

— Нет! — мой голос, хриплый от страха, но все равно уверенный, разрывает приторную атмосферу кабинета. — Я никуда с вами не пойду! Вы не имеете права!

Кажется, я даже бью по его руке, не отдавая отчет своим действиям.

Сердце колотится так, что может вырваться из груди.

— Анья! — взволнованно рычит на меня хозяин отеля, но на него плевать!

Я вижу только двух хищников, которые теперь смотрят на меня как на дикое животное в клетке.

— Вы делаете хуже! — обращается ко мне тот, что старше. Его голос спокойный, но я все равно чувствую прямую угрозу.

— Я не вещь, ясно?! — выкрикиваю я, это становится последней каплей, и слезы все же прорываются наружу. — Я не согласна! Вы слышите? Не согласна!

Молодой охранник снова пытается схватить меня за руку.

Отчаянный и абсолютно бесполезный прием загнанной в угол кошки. Настолько бесполезный, что хватка мужчины все равно смыкается на моем тонком запястье.

— Отстань от меня! — рычу я и вырываюсь. Я буду делать это, пока есть силы.

Брыкаюсь и бьюсь, как только могу, стараясь нанести своим похитителям как можно больше повреждений. Попасть по ногам, да по чему угодно!

Но мое сопротивление все равно выглядит жалким.

И секунды не проходит, как меня ловко берут под руки с обеих сторон.

Мужчинам хватает силы, чтобы попросту оторвать меня от земли, но я все равно продолжаю извиваться и предпринимаю попытки драться.

Понимаю, как это выглядит со стороны, особенно, когда пробую плюнуть в них, но ситуация складывается таким образом, что уже не до сохранения чувства собственного достоинства.

Все, что осталось во мне — настоящий животны ужас.

Мужчины несут меня к двери, по коридору, а после мы врываемся в просторный светлый холл на первом этаже.

Присутствующие здесь гости и обслуга замирают с масками изумления на лицах. Но им плевать. Я — всего лишь взбунтовавшаяся дикарка, которую уводят. И никому даже в голову не приходит заступиться.

Сразу за стеклянной дверью отеля ожидает лимузин. Длинный, черный. С наглухо тонированными окнами, что даже не разглядишь, что там внутри.

Задняя дверца открыта, и я понимаю, что это для меня.

— Нет! — мой последний возглас, полный всей ненависти и страха, но бессмысленный. — Отпустите!

Тот, которого я поцарапала, наклоняется ниже, чтобы затолкать меня внутрь.

Мужчины легко справляются с этой задачей, и вот я в салоне. Там темно и тихо. Тут же бросаюсь к двери, но она уже заблокирована.

Машина трогается с места. Отель, свет, последние огни моего прошлого — все уплывает.

И я остаюсь один на один с собственным отчаянием.

Глава 3

Аня

Лимузин не едет, он будто бы плывет по вечернему городу, унося меня все дальше.

Мне никогда не нравится Асл. Наверное, потому, что я застряла тут против воли. Но сейчас особенно жалко расставаться с этим небольшим городом на самой окраине государства.

Там, в маленькой каморке отеля, осталась вся моя жизнь — вещи, документы, книжка, которую я так и не дочитала.

Никогда не думала, что банальные, простые моменты, к которым я привыкла, вдруг станут мне недоступными.

А то, от чего я всей душой хотела избавиться, покажется благом.

Например, я согласна работать вообще без сна, драить унитазы, выносить мусор, вечно выслушивать незнакомую арабскую речь наших гостей, от которых порой воротило, только бы выбраться из злосчастного лимузина.

Но я прекрасно понимаю, что этого не случится.

Я сижу внутри роскошного салона, точно каменная. С идеально прямой спиной, словно это сможет на что-то влиять. Инстинктивно сжимаю кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони.

Сначала были горькие слезы, но теперь и их нет. Хотя на щеках все еще остались пересохшие соленые дорожки.

Я смотрю в окно, но там уже ничего не видно. Меня встречает лишь собственное отражение в практически черном стекле.

Не знаю, сколько мы едем. Время кажется проклятой вечностью.

Когда лимузин въезжает на территорию дворца шейха, я перестаю дышать.

Вот и все.

Машина останавливается, и из салона меня вытаскивают чьи-то сильные руки. А я больше не могу сопротивляться.

Нет, я не смирилась, просто физически устала бороться. Но мое сопротивление, оно осталось внутри. Оно горит там. Просто не видно глазу.

Пока меня ведут ко входу в здание, я стараюсь рассмотреть все. Каждую мелочь. Каждую травинку, которая может помочь мне в будущем.

Но, на самом деле, здесь настолько красиво, что эта красота завораживает. И сильно отвлекает.

Впереди не просто здание — дворец. И не просто дворец — а будто город в городе.

Прожекторы подсвечивают высокие фонтаны, что устремляют свои хрустальные струи, кажется, к самому небу, кругом много зелени вдоль аллей, повсюду россыпь из цветов, многие из которых я даже ни разу не видела.

Сложно даже вообразить, что можно разбить такую пышную растительность в стране, где царят вечное солнце и горячие золотые пески.

И подобная красота, она вроде бы должна радовать глаз, но на самом деле, только лишь давит своей роскошью. Потому что показывает: тот, кому она принадлежит, имеет безграничную власть и богатство.

Не успеваем дойти до входа, как навстречу нам выдвигается женщина.

На ее лице нет ни тени улыбки. Оно вообще не выражает никаких эмоций. Элегантное темное платье скрывает фигуру и не бросается в глаза.

— Я Марьям, — говорит она, даже не поздоровавшись. — Главная распорядительница в женских покоях. Идем за мной.

Ее английский хорош. Четко и понятно каждое слово.

«Женские покои»… Значит, у шейха действительно много женщин? Я где-то читала, что у них может быть до ста наложниц на любой вкус. Это отвратительно, но, в то же время, быть может, Амин попросту забудет про меня, свое новое приобретение?

Конечно, надежды на это мало. Мне хочется рвануть с места и побежать, но куда? Огромная, красивая территория, за которую меня точно не выпустят.

Быть может, мне удастся договориться с этой самой Марьям? Она ведь женщина, должна войти в мое положение, когда я объясню ей, что меня притащили сюда без согласия.

Женщина ведет меня по лабиринтам коридоров. Сначала я пытаюсь запомнить дорогу, но вскоре понимаю, что сбилась. Это просто нереально с одного раза уложить в голове весь путь.

Стены вокруг украшены изящной резьбой по камню, красивыми шелковыми панно. Под нашими ногами роскошные мягкие ковры, с переплетающимися цветными узорами, мгновенно поглощающие звук каждого шага.

Наконец, мы достигаем точки назначения. Входим в помещение, напоминающее больше дорогой, элитный спа-салон, чем комнату, пусть и во дворце.

В воздухе ощущаются пары ароматических масел, пол украшен мелкой мозаикой, свет приглушен, но настолько, чтобы было хорошо видно.

В центре комнаты расположен небольшой бассейн с прозрачной голубоватой водой, над которой тоже поднимаются клубы ароматного пара.

— Тебя подготовят ко встрече с Повелителем, — полным безразличия тоном произносит Марьям.

Она взмахивает рукой, и, будто из неоткуда, появляются еще несколько женщин.

— Раздевайся, — просит одна из них холодно и сухо.

Я понимаю, что сейчас именно тот самый момент. К тому же, я не могу держать все внутри. У меня попросту не получится.

— Нет, — выдыхаю по-русски, но мой голос звучит тихо, хотя и четко.

Марьям устало вздыхает с таким видом, будто видела уже тысячи таких упрямых девок. А, значит, совершенно точно понимает, то, что я сейчас сказала.

— У тебя нет выбора. Когда предстанешь перед Повелителем, ты должна соответствовать…

— Я не хочу соответствовать! — беру на себя смелость перебить Марьям. — Не хочу ни перед кем представать!

В комнате повисает неприятная, тяжелая пауза.

Распорядительница делает шаг ко мне, чтобы оказаться ближе, пока остальные женщины немного отступают.

Марьям заглядывает мне в глаза, и мое сердце начинает биться чаще, потому что я не знаю, чего ожидать.

— Каждая девушка здесь когда-то чего-то не хотела, — спокойно и тихо произносит распорядительница. — Просто поверь, что лучше подчиниться сейчас. Это сэкономит тебе силы.

Глава 4

Аня

— Нет, — уверенно отвечаю.

На самом деле, все, что я сейчас слышу, все, что со мной происходит с того самого момента, как мы с ведром упали в ноги шейху, напоминает дурной, не смешной сон.

Я просто никак не могу проснуться. А как только проснусь… снова окажусь в Асле, в своей маленькой подсобной комнатке без окна, где, оказывается, было очень комфортно, я просто отказывалась это замечать.

— Как знаешь, — произносит Марьям так же ровно, как и все остальное. Ей нет дела до того, что я чувствую. — Не захочешь подчиняться по своей воле — тебя заставят. Наш Правитель умеет ломать.

Марьям дает знак остальным женщинам.

Они вновь надвигаются на меня, но я понимаю, что не вижу в их глазах злобы или желания сделать мне больно. Но и сочувствия тоже не вижу.

Им все равно. На меня, на мою судьбу. Они просто выполняют эту работу, будучи частью одного механизма, который планирует перемолоть меня вместе с костями.

Я пытаюсь отступить, сделав шаг назад, хотя и понимаю — из лабиринта многочисленных коридоров мне все равно не выбраться, я так и не смогла запомнить дорогу.

Сердце колотится. Адреналин вновь устремляется по венам. Но я знаю только одно — не позволю им ничего с собой сделать.

— Я сказала — нет! — напоминаю, пытаясь достучаться до этих упрямых теток.

Неужели, в них нет никакой солидарности со мной? Они же женщины! Матери! Почему они так поступают?

— Ты можешь кричать на ветер, что приносит песчаную бурю, — обращается ко мне Марьям, — можешь выть на солнце, что выжигает землю. Можешь пытаться выкопать яму руками, чтобы спастись от потопа. Но буря придет, солнце взойдет, а вода все сметет на своем пути

И в этот миг женщины окончательно окружают меня.

Их руки, уверенные и сильные хватают меня за запястья. За плечи.

А я пытаюсь вырваться.

Кажется, попадаю кому-то в ребро, но захват на моем теле не становится слабее.

Отстаньте! Не трогайте меня! — продолжаю кричать, извиваться и даже лягаться ногами.

Все бестолку.

Женщины молча, не обращая на меня внимания, продолжают делать свою работу.

Одни руки держат меня, другие расстегивают пуговицы на униформе. Третьи распускают пучок, собранный на затылке и уже изрядно потрепанный.

Форменное платье поддается. И вот я уже обнажена практически полностью.

Последними с меня срезают трусики.

Именно срезают. Холодное лезвие касается кожи, и порванная ткань падает к моим ногам, обнажая скрытый треугольник и мою девственную плоть.

Еще никогда я не чувствовала себя настолько униженной. Но теткам плевать на то, что я чувствую.

Они волокут меня к бассейну.

Пытаюсь найти опору, но не выходит.

Еще мгновение — и они бросают меня в воду.

Она обжигает кожу. Но вовсе не потому, что горячая, а тем, что меня погрузили в нее насильно.

Это оказывается настолько неожиданным, что я наглатываюсь воды. Кашляю и сплевываю ее, пытаясь встать на ноги. Но вдруг снова ощущаю на себе чужие руки.

И тут внутри меня что-то ломается. Нет, не внутренний протест. Сломалось тело.

Силы, выжатые до капли в этой неравной борьбе, покинули меня.

Конечности стали ватными, и сопротивляться больше не получается.

Единственным, последним оплотом моего сопротивления, становятся слезы, что беззвучно текут по щекам и смешиваются с прозрачной, теплой водой в бассейне.

Я позволяю чужим рукам настойчиво водить по моему телу губками. Оставлять на коже вместо запаха страха и сопротивления аромат сандала и жасмина.

Потом позволяю обтереть себя полотенцем, замечая, что чужие женские руки становятся не такими грубыми, как в самом начале.

Они делают это осторожно, будто боятся повредить меня, точно хрупкую фарфоровую куклу. А потом одевают на меня струящийся шелк, цвета дневного неба, скрывая под ним наготу и изгибы тела.

Нарядив, меня выводят в соседнюю комнату. Роскошную, украшенную золотом и резьбой по камню. На одной из стен я даже замечаю причудливую мозаику, но это не имеет никакого значения.

Меня усаживают на мягкий пуф. Принимаются распутывать, расчесывать мои волосы, сушить их феном, а после вплетать в пряди тонкие ниточки жемчуга.

А я просто сижу и смотрю перед собой, ощущая себя абсолютно пустым сосудом, оболочкой, внутри которой нет ничего, кроме кричащего отчаяния, что только лишь усиливает давящую пустоту.

— Смотри, — произносит Марьям, осторожно касается моих плечей и разворачивает к огромному зеркалу в широкой золотистой раме.

Оттуда на меня глядит незнакомка с идеально уложенными светлыми волосами и фарфоровой кожей.

На щеке алеет след от пощечины, и это единственное, что напоминает сейчас о той, другой девушке, Ане, которая царапалась и кусалась, лишь бы получить свободу.

Марьям жестом выгоняет всех посторонних из комнаты. Мы с ней остаемся наедине.

— Ты красивая, — говорит она мне. — Если будешь вести себя правильно, Правитель не поскупится своей щедростью.

Я ничего не отвечаю, хотя мне есть, что сказать.

Быть может, все эти люди считают щедрость своего шейха благом, но я нет. Мое благо — свобода, которую забрали.

— Запомни несколько правил, — продолжает Марьям, скорее всего, радуясь, что я больше не перечу. — Шейха запрещено называть по имени. Если потребуется что-то спросить или ответить, называй его Повелитель или Господин. Нельзя смотреть Господину в глаза, пока он не разрешит. А когда войдешь в приемную, сразу опустись на колени.

Кажется, Марьям хочет сказать еще что-то, но не успевает, дверь в комнату открывается и на пороге появляется пара охранников.

Один из них произносит что-то на непонятном языке, кивком указывая на меня. Женщина переводит мне на английский:

— Повелитель ждет.

Приходится выйти за одним из охранников, второй ступает за мной след в след. Я не сопротивляюсь, но каждый мой мускул напряжен.

Наконец, мы останавливаемся перед высокими двустворчатыми дверями из черного дерева, инкрустированными перламутром. Они бесшумно распахиваются изнутри.

Первый мужчина заходит, и я, набрав в легкие побольше воздуха, следую за ним.

Передо мной — огромный зал. Сводчатый потолок теряется в полумраке, по стенам горят неяркие, но многочисленные бра.

А в центре, на низком бархатном диване, сидит он, хозяин этого места.

— Перед тобой Шейх Амин ибн Заид аль-Халиди, чужестранка. Преклонись, — грубый толчок в спину, и я, теряя равновесие, падаю на колени.

Глава 5

Аня

Это так унизительно, что мне хочется завыть.

Вот так рушится иллюзия о волшебной восточной сказке, где простая русская девушка попадает в рай.

И это то, о чем я предупреждала своих коллег.

Амин поднимается с дивана.

Кажется, будто в этот момент сама комната застывает, затаив дыхание.

Я сижу на полу и не рискую больше поднимать глаза. Один раз я уже сделала это по глупости — и вот теперь я здесь.

Думаю, что если хочу сбежать отсюда, мне нужно действовать по-другому.

Я не вижу Повелителя в полный рост, но все равно ощущаю, что его движения полны хищной грации. Каждый мускул под белоснежными просторными одеждами напряжен, таящейся в нем силой.

И я замираю, ожидая момента, когда эта сокрушительная сила лавиной набросится на меня.

Амин приближается практически беззвучно. Его особая аура заставляет кровь в моих венах отчаянно запульсировать.

И сейчас моя восприимчивость к близости этого человека гораздо острее, чем была в отеле. Потому что здесь то место, где между нами больше нет посредников. Нет защиты. Нет мнимого ощущения спокойствия.

Амин останавливается в шаге от меня. От него приятно пахнет, и этот запах почему-то больно стреляет в низ моего живота.

Мое сердце колотится так сильно, что, уверена, он слышит его.

Его пальцы с массивным холодным перстнем касаются моего подбородка.

Это прикосновение обжигает, точно огонь. И я вздрагиваю, пытаюсь отшатнуться, но его хватка не позволяет мне этого сделать, мягко, но неумолимо вынуждает меня поднять голову.

Наши глаза встречаются. И, кажется, Амин видит меня насквозь. И страх. И злость. И невероятное напряжение, которые сковало все мое хрупкое тело.

Неожиданно взгляд шейха концентрируется на моей щеке.

Вижу как его лицо меняется на секунду, искажаясь тенью недовольства.

Я не сразу понимаю, в чем дело, но когда он слегка надавливает на это место, все становится ясным.

— Что это? — его голос низкий. Властный, не терпящий неповиновения.

Я сначала пытаюсь отвернуться, но Амин не позволяет.

— Когда я спрашиваю, ты должна отвечать.

— Господин Ахмад, — отвечаю, не узнавая свой собственный голос. — Он ударил меня, когда я отказалась ехать сюда.

Ключевое здесь: «отказалась ехать», но шейх слышит иное:

— Он посмел тронуть то, что принадлежит мне, — взгляд мужчины вспыхивает холодным светом.

«Принадлежит мне».

Эти слова падают тяжелым камнем на моей души. Словно сваливаются в пустоту и гул от падения касается каждой клеточки моего организма.

Я хочу возразить, но не успеваю. Чарующий голос Амина вновь доносится до моего слуха.

— Запомни раз и навсегда, — его тембр плетет вокруг меня паутину соблазна и угрозы, — с этого момента ты — моя собственность. И только я решаю, как к нему прикасаться. И кто может это делать. Только я имею право будить в нем огонь.

Шейх медленно и нарочито нежно проводит пальцами по моей горящей щеке.

От этих слов по мне разливается волна стыдного тепла. Я никогда раньше не испытывала такое.

Я ненавижу этого человека всем сердцем, но мое тело, предательское, откликается на его властные слова. Я чувствую, как наливается грудь, как кожа начинает пульсировать под его крепкими пальцами.

И я боюсь того, что может случиться дальше, обещая себе, что буду сопротивляться. Сопротивляться со всех своих сил.

— А сейчас, Аня, — он отстраняется, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользит по моей фигуре, задерживаясь на изгибах, скрытых шелком. — Станцуй для меня.

— Нет, — вырывается у меня, и я непроизвольно сжимаю кулаки. — Я не ваша игрушка. Я не буду танцевать. Я… не не умею танцевать… — добавляю зачем-то в самом конце.

— Ты лжешь, девчонка, — на его губах играет опасная улыбка. — Я видел тебя. В отеле. С наушниками в ушах. Ты танцевала с закрытыми глазами, твои бедра двигались в такт музыке, которую слышала лишь ты. В твоих движениях была дикая, неукротимая страсть. Эту страсть я хочу видеть сейчас. Танцуй.

— Вы не имеете права! — выпиваю уже громко, теряя контроль

— Я имею любое право, какое пожелаю, — шейх не шутит, потому что я знаю, как все устроено в этой стране. Вот только я не ее гражданка. — И сегодня я желаю видеть твой танец. Ты можешь танцевать сама. Или я заставлю твое тело двигаться так, как я хочу. Выбор за тобой. Но сейчас, раз уж ты ослушалась моего приказа, ты будешь танцевать голой.

Глава 6

Аня

— Нет!

Мои слова повисают в воздухе.

Они окутывают все мое тело страхом.

Я ведь понимаю, что шейх Амин — не тот человек, кому можно перечить. Он — глава государства, в котором я нахожусь, государства, где каждое слово правителя — не просто слова, а закон. И все, что говорит Повелитель, должно немедленно приводиться в исполнение.

Шейх не спускает с меня глаз, и в его взгляде — не просто желание, а обещание полного подчинения, которого он добьется, даже если я буду против.

Воздух в зале становится густым, точно мед. Он сладкий от аромата розового масла, и от этого сейчас тошнит.

Мой отказ замирает между нами и выглядит жалко и беспомощно.

Но я не вижу и тени раздражения на красивом восточном мужском лице, лишь легкую, почти невидимую усмешку, что трогает уголки его губ.

— Ты сделала свой выбор, Аня, — заключает шейх.

Он медленно, почти лениво, поднимает руку. Изящный, отработанный жест властелина, и этого одного движения оказывается достаточно.

Из глубоких теней у стен, где замысловатая резьба по камню поглощает свет, появляются двое стражей.

Они направляются ко мне.

Их шаги бесшумны на персидском ковре, сотканном из шелка и золотых нитей.

Воздух вокруг меня вдруг становится непригодным для дыхания.

Я отступаю, пока не понимаю, насколько это все бессмысленно.

Один из стражников, со шрамом через бровь, хватает меня за запястья.

Его пальцы точно стальные обручи, сжимают мою руку в болезненные тиски.

Второй, помоложе, с безразличным, пустым взглядом, тянется к застежке на моем плече.

— Не трогайте меня! — крик вырывается из самой глубины души, полный отчаяния и чистой, животной ярости. Хотя я и понимаю головой, что это бессмысленно.

А моя борьба не принесет ничего, кроме страдания. Ничего, кроме боли и разочарования.

Но я все равно делаю это. Потому что борьба — единственное, что у меня осталось. Единственное, что этот человек не сможет забрать у меня.

Я бьюсь. Пытаюсь вырваться. Но, как и в прошлый раз, тела стражников непробиваемы.

Они не отпустят меня даже под страхом смерти, потому что так решил их Повелитель. Так приказал ОН — шейх Амин.

Пальцы незнакомого мужчины скользят по обнаженной коже моего плеча, нащупывая первую ажурную застежку.

Волна унизительной дрожи пробегает по всему телу. Унижение и почти ощутимая боль, сжигают меня изнутри, слезы застилают глаза горячей пеленой.

Я чувствую, как шелк на плече ослабляет натяжение, поддаваясь.

Один из стражников что-то неприятно цедит на арабском. Его пальцы на моем плече вызывают ощутимую тошноту.

И я понимаю, что не могу так больше.

Во мне вдруг что-то щелкает.

Лучше уж сделать это самой. Совершить акт самоуничтожения, но сохранить при этом хоть крупицу контроля, хоть призрачное подобие достоинства. Пусть это будет мой выбор, а не их насилие.

— Стойте! — мой голос дрожит, но звучит на удивление громко в гробовой тишине зала. Я с силой выдыхаю, заставляя легкие работать. — Я… я сделаю это сама.

Нет, я не сдалась. Я просто устала… Я просто из двух зол выбираю меньшее.

Шейх, все это время наблюдавший за происходящим с холодным, циничным интересом, медленно, как будто нехотя, кивает стражам.

Их железные хватки ослабевают, они отпускают меня и отступают на шаг, но остаются рядом, их позы выражают готовность в любой миг возобновить действие. Их взгляды, тяжелые и оценивающие, прикованы ко мне, к каждому моему движению. Но самый тяжелый, самый пронзительный взгляд — его, Амина. Он прожигает меня насквозь.

— Пусть они уйдут, — прошу уже не так уверенно.

Наверное, нельзя приказывать шейху, что делать. Но я приказываю.

— Повелитель ведь не хочет делить со стражей мой танец… — нагло заглядываю ему прямо в глаза, стараясь скрыть всепоглощающий страх, от которого почт не чувствую конечностей.

Повисает пауза.

Мне кажется, сейчас он издаст новый приказ — разодрать меня на части за дерзость и неповиновение. Но Амин лишь усмехается:

— А ты умная, Аня, — он щелкает пальцами, вынуждая стражников не просто отойти от меня, а полностью удалиться из зала.

Его взгляд заставляет меня вспомнить зачем я здесь. И тогда я тяну дрожащие пальцы, что отказываются слушаться, к одной из застежек.

Та поддается с тихим, слышным только лишь мне щелчком.

Платье чуть ослабевает на плече, обнажая ключицу.

Прохладный воздух дворца ласкает мою обнаженную кожу, и что-то вздрагивает у меня внутри.

Еще никогда я не представала перед мужчиной голой. Еще никогда ни один мужчина не касался меня.

Вторая застежка. Нежная, легкая ткань начинает медленно, неумолимо сползать, открывая верхнюю часть груди, и ложбинку между ними.

Я зажмуриваюсь на мгновение, пытаясь найти внутри себя силы, чтобы одним резким движением сбросить все это к своим ногам и остаться в полной, беззащитной наготе под пристальным мужским взглядом Правителя.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, мои пальцы сжимают ткань, готовясь дернуть ее вниз, сбросить этот последний символ моего прежнего «я»…

Но внезапно массивные двери из черного дерева, ведущие в зал, с оглушительным грохотом распахиваются, ударившись о мраморные стены.

Глава 7

Аня

Звук настолько громкий и неожиданный, что я чуть взвизгиваю от испуга.

Замираю. Инстинктивно, обеими руками, прижимаю полураспущенное платье к груди, чувствуя, как мне повезло, что одежда все еще осталась при мне.

Сердце колотится где-то в горле.

В зал, едва переводя дух, вбегает мужчина в роскошном, но помятом халате, расшитом золотыми нитями.

Его лицо бледное, точно полотно, и искажено чистым, непритворным ужасом.

Не добежав нескольких шагов до Амина, он падает ниц, касаясь лбом узорчатого ковра.

Он начинает причитать что-то на чужом языке, но я не понимаю ни слова. За несколько месяцев, что провела в этой стране, так и не смогла выучить ни слова. А теперь жалею, если честно.

У меня было немного свободного времени, и стоило бы углубиться в язык. Но это я сейчас понимаю. А тогда казалось, что изучение арабского — пустая трата времени. Хотелось поскорее убежать из этой страны, а не углубляться в ее корни. Думалось, что если начну погружаться в язык, то останусь в царстве Амина навечно. А мне очень этого не хотелось. Со всех своих сил я грезила о том, как вернусь домой и начну новую жизнь.

Но судьба распорядилась так, что новая жизнь действительно началась, вот только не так, как я хотела, в родных краях, а в гареме у жестоко правителя песков.

Шейх медленно, очень медленно поворачивает голову от меня, от почти обнаженной дрожащей девушки, к распростертой у его ног фигуре.

На его лице, всегда таком холодном и контролируемом, впервые за весь вечер появляется подлинная, не сдерживаемая эмоция — ледяная, бездонная ярость.

Его скулы резко очерчиваются, а сжатые кулаки белеют от напряжения.

И я бы очень не хотела сейчас оказаться на месте этого гонца, чтобы он не собирался сообщить.

Амин коротко обращается к мужчине, посмевшему прервать мою экзекуцию. И в его голосе звучит сталь.

Эти слова заставляют человека, все еще валяющегося в ногах Правителя, крупно задрожать, но все же продолжить бормотать на арабском.

Я стою, замершая в полураздетом состоянии, прижимая к груди шелк платья — защиту, которую только лишь с огромной натяжкой можно назвать таковой.

Мое унижение, так искусно сотканное шейхом, никуда не денется. Я очень отчетливо это понимаю. Оно лишь перенесется на неопределенное время, и то только в том случае, если Амин посчитает донесение своего подданного важным и стоящим внимания.

А если нет… мне придется продолжить свой танец прямо сейчас.

Мужичок в расшитом халате перестает, наконец, причитать, но продолжает биться лбом о мягкий ковер возле ног Амина.

Лицо шейха искажает пылающее недовольство, но он не спешит прогонять или наказывать гонца. Зато бросает короткий острый взгляд на меня, все еще застывшую на месте.

Он что-то командует охране, подоспевшей с самого начала к бедному мужичку, но не тронувшей его после останавливающего взгляда шейха.

Те поворачиваются в мою сторону как раз в тот момент, когда Амин обращается ко мне:

— Тебя уведут в твои покои. А в следующий раз, когда я буду нуждаться в твоих услугах, надеюсь, увижу более покладистую девушку.

Все внутри меня протестует. И этот протест так и рвется наружу.

Но я решаю поступить умно. Уйти. Ведь это лучшее, что я могу сейчас сделать.

Мне нужно подумать, как следует все взвесить. И будет лучше, если я буду делать это одетой и не под пристальным взглядом мужчины, что способен свести с ума своей восточной красотой.

Стражники уводят меня в лабиринт коридоров, и я вновь не могу запомнить дорогу. Хотя муторно повторяю про себя каждый поворот. «Право. Лево. Право. Право. Ковер. Арка. Девушка на картине. Лево».

Бесполезность занятия удручает, но кое-что мне все же удается запомнить.

Меня приводят в помещение, которое назвали моими покоями.

Эта роскошная комната не имеет ничего общего с тем подсобным помещением, в котором я жила.

И я могла бы восхититься, испытать восторг, если бы страх и понимание ситуации позволили бы мне.

Помещение поистине огромное, воздушное, с резным потолком и стенами, украшенными шелковыми панно.

В центре большая кровать. Она застелена покрывалом из серебристой парчи и устлана множеством шелковых подушек.

Даже воздух здесь имеет свой аромат. Он пахнет жасмином и сандалом.

Роскошь, о которой обычная девушка, типа меня, может только мечтать.

Вот только поправочка — здесь моя тюрьма. Пусть и решетки на ней золотые.

Дверь закрывается за моей спиной.

Стражи удаляются практически незаметно, лишь щелкают замком тяжелой двери.

Я остаюсь одна.

Тишина кажется оглушительной.

Я отступаю от двери, делая медленный, осторожный шаг в сторону пушистого ковра.

Он щекочет мои босые ступни, и только сейчас дрожь, которую я сдерживала из последних сил, вырывается наружу.

Обнимаю себя за плечи. Вот только это не помогает. Не чувствую тепла. Не ощущаю огонька силы в себе. Внутри будто рвущая на куски ледышка.

А стоит только прикрыть глаза, как вижу его. Шейха Амина.

Его пронзительный взгляд, его губы, лишь подтвердившие, что он делает все, что захочет.

От осознания этого по спине бегут мурашки, а в низу живота загорается почему-то приятный предательский огонек, ощущение, которого я не испытывала еще никогда в жизни.

Я ненавижу этого мужчину.

Я боюсь его.

Но его чарующая аура все равно имеет на меня странное, опасное влияние. Будто он факир, способный чудесным звуком флейты заставить непослушную змею танцевать.

Но вдруг я слышу тихий шорох.

Резко распахиваю глаза.

В комнате никого.

Шорох раздается снова — на этот раз из-за резной ширмы в самом углу комнаты.

Я осторожно осматриваюсь, плотнее прижимаю к груди все еще едва держащееся на мне платье.

— Кто здесь? — мой голос звучит непривычно хрипло.

Глава 8

Аня

Из-за ширмы вдруг выходит молодая девчонка, в длинном струящемся однотонном платье и убранными под платок волосами.

Она не вызывает во мне чувства опасности, а в руках держит медный поднос с дымящейся чашкой и тарелочкой, наполненной каким-то темными сушеными ягодами.

Быстро перебирая ногами, и стараясь не смотреть на меня, она ставит поднос на небольшой, низкий столик возле кровати.

— Простите, — произносит на английском, не позволяя себе поднять взгляд. — Я не успела тут все подготовить до вашего возвращения.

— А ты… — спрашиваю на том же языке, стараясь подобрать подходящего слова.

— Я ваша служанка, госпожа. Если будет что-то нужно, вы всегда можете позвать меня. Просто позвоните в колокольчик. Пожалуйста, попейте чаю. И… я могу быть чем-то еще полезна?

— Я хочу уйти отсюда. Ты могла бы…

— Простите, но я не могу разговаривать на такие темы. Меня накажут, — девушка так и не смеет поднять на меня глаза. — Если вам больше ничего не нужно…

— Мне больше ничего не нужно, — сообщаю ей, понимая, что каши с такой не сваришь.

Мне вообще не по себе от всей этой ситуации. И, похоже, единственная, кто способен хоть как-то пойти со мной на диалог, будет Марьям.

Девушка разворачивается и уходит. Очень тихо. Почти неслышно.

Я подхожу к подносу и беру чашку. Руки все еще дрожат.

Делаю глоток, совершенно не думая, что меня могут нарочно опоить чем-то опасным. Но ничего плохого не происходит. Теплая, ароматная жидкость лишь согревает меня изнутри, хотя и не приносит должного облегчения.

Осмотревшись, я подхожу к огромному арочному окну, выходящему в ночной сад.

Он подсвечен множеством фонариков и очень ярким чуть желтоватым светом луны.

Наверное, там тоже очень красиво, как и везде здесь. Но вся эта красота встает у меня поперек горла.

Я сжимаю кулаки, глядя на свое бледное отражение в темном стекле.

— Никогда, — шепчу про себя.

Я даю себе эту клятву сейчас, потому что не должна так просто сдаваться. Две проигранные битвы не делают меня побежденной. Более уязвимой — да. Но уязвимость — это не слабость. Это лишь препятствие, которое мне предстоит преодолеть. И я сейчас даю себе обещание, что справлюсь.

Вот только в глубине глаз моего грустного темного отражения мерцает тень сомнения. А что, если однажды я и вправду сломаюсь? Или… что еще страшнее… мне начнет нравиться то, что он со мной делает?

Внезапно в отражении появляется движение.

Я резко оборачиваюсь.

В дверном проеме моей комнаты, словно сошедшая с древней фрески, стоит женщина.

Она невероятно красивая — высокая, грациозная, с идеальными чертами лица, обрамленными волосами цвета блестящего крыла ворона.

Ее глаза, подчеркнутые ровной стрелкой каджала, — темные, как сама ночь, и сверкающие такой ненавистью, что воздух в спальне становится ледяным.

На девушке явно дорогое одеяние из тончайшего пурпурного шелка. Оно почти такое же невесомое, как и мое. Облегающее соблазнительные изгибы тела, а ей есть, что показать.

На тонких запястьях звенят массивные золотые браслеты.

Она медленно проходит ко мне. Приближается без стеснения, ни как служанка. И смотрит прямо в глаза, будто готова растерзать.

Ее движения плавные и опасные, как у пантеры.

Я замираю, прижимаясь спиной к холодному стеклу.

Хочу спросить кто она такая, но почему-то оставляю этот вопрос при себе.

— Так вот ты какая, — ее голос — низкий, мелодичный, но пронизанный ядом. — Новая любимица Господина.

Незнакомка осматривает меня с ног до головы, а ее взгляд, полный презрения, заставляет меня почувствовать себя грязной, жалкой служанкой, какой я, в сущности, и была, работая в отеле.

Очередные слова застревают в горле.

Еще один шаг девушки, и тогда луч света от лампы падает на ее руку, скрытую в складках платья.

В ее тонких пальцах я вижу то, что заставляет мое сердце остановиться, а кровь стынуть в жилах.

Острый, изящный клинок.

Он блестит, обещая боль и смерть.

Она так и не отводит от меня своих темных красивых глаз, а на ее губах играет ледяная улыбка.

Глава 9

Аня

Сердце сначала замирает, потом начинает колотиться с бешеной скоростью.

Каждый удар болезненно отдается в висках.

Понимаю, что позади меня лишь окно, а в руках расслабленный шелк платья, которое упадет, если я ослаблю напряженный захват в районе груди.

Но все мое внимание сейчас привлекает клинок.

Он такой маленький, изящный, что выглядит практически как украшение, но я почему-то не сомневаюсь в его остроте.

Возможно, правильно было подумать, что смерть может стать избавлением от этого кошмара, но я очень хочу жить. И моя тяга к жизни настолько сильная, что ей может позавидовать любой человек.

— Я — Надира, — произносит незнакомка, но ее голос звучит сейчас почему-то как приговор. — Первая жена Повелителя.

Первая…

Кажется, я слышала где-то, что первая жена — самая главная. Самая любимая жена. Эта женщина не просто одна из многих наложниц шейха, она стоит выше других.

Но я не могу понять одной единственной вещи — как я смогла навлечь на себя ее гнев, даже не познакомившись?

Надира медленно подходит ко мне, сверля холодным взглядом.

Он скользит по моему лицу, шее, груди, будто оценивая товар.

Интересно, на своего мужа она смотрит так же дерзко?

— Лучшие покои в женской половине, — продолжает главная жена своим мелодичным, но ядовитым голосом. — Шейх всегда берег их для кого-то особенного. Я должна была получить это место, Но вот… он приводит тебя, — с отвращением продолжает Надира. — Грязную, нищую служанку, пахнущую прачечной и унитазами!

Ее неприкрытая ярость не знает границ. А слова бьют больнее пощечины, оставленной на моей щеке господином Ахмадом.

Почему-то краска стыда заливает мои щеки, и ненавижу себя за эту слабость. Разве я виновата в том, что пришлось работать горничной в отеле? Разве эта профессия считается позорной? Родители всегда учили меня, что любая работа важна.

И я вовсе не хочу быть слабой сейчас, пусть мое моральное состояние и истощено всеми событиями сегодняшнего дня.

— Я… я не просила меня сюда приводить! — пытаюсь достучаться до первой жены Амина. — Не хотела занимать ничье место!

Пусть не думает, что моей целью было подсидеть ее.

Быть может, в желании избавиться от меня, эта женщина станет моей союзницей и поможет сбежать.

Но я не решаюсь сразу произнести это вслух.

Нужно сначала разобраться, кто она такая, и смогу ли я довериться ей.

Надира останавливается прямо передо мной. От нее пахнет дорогим мускусом и чем-то горьким, щекочущим нос.

— Это не имеет значения, глупышка, — на ее красивом лице растягивается приторная улыбка. — Ты здесь. И в этом поступке я вижу интерес. Настоящий интерес. А это… это редкость для нашего Повелителя.

Предательское стекло за моей спиной не позволяет отступить. Мне определенно стоило сделать это раньше, но я испугалась холодного оружия в руках незнакомки.

Надира подносит клинок к моему лицу.

Я зажмуриваюсь, ожидая боли, но чувствую лишь холодное прикосновение металла к своей щеке.

Жена Амина медленно, почти ласково водит лезвием по моей коже, и каждая клеточка на моем теле кричит от ужаса.

Лезвие скользит вниз, к горлу, оставляя за собой ледяную дорожку.

Мне кажется, я даже не дышу в этот момент.

Боюсь сделать неверное движение, ведь тогда по неосторожности острое лезвие может вспороть мне кожу.

— Я не собираюсь тебя убивать, — полностью насладившись моим липким страхом, вдруг шепчет Надира.

Сейчас она так близко, что ее дыхание практически смешивается с моим.

— Мертвая девушка — это мученица. Он будет помнить тебя с тоской. Нет… Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты каждое утро просыпалась в этом роскошном зале и помнила…

Лезвие ее клинка останавливается где-то в районе пульсирующей венки на моей шее. Чуть вдавливается в кожу.

Теперь я точно не дышу.

— …что за тобой наблюдают. Каждый твой шаг, каждый вздох. Что еда в твоей тарелке может оказаться последней. Что шелк на твоей коже может впитывать яд. Или… — она отводит клинок и смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде я читаю чистую, не прикрытую ничем злобу, — …что подушка, на которую ты ложишься спать, может удушить тебя во сне. Или что служанка, причесывающая тебя по утрам, может провести по твоей шее не гребнем, а вот этим.

Надира снова подносит клинок, желая еще больше напугать меня, вновь продемонстрировать исходящую от нее власть. А у меня вовсе нет поводов не доверять ее угрозам.

Она отступает на шаг, и я совершаю судорожный, прерывистый вдох. Ее угроза, как оказалась, и впрямь произвела на меня очень сильное впечатление. Она была точно обещание постоянного, нескончаемого страха, что станет преследовать меня ежедневно. День за днем.

— Так что подумай хорошенько, служанка, — говорит Надира, поворачиваясь к выходу. Ее силуэт вырисовывается в дверном проеме. — В твоих же интересах сделать так, чтобы интерес Господина к тебе угас. Как можно скорее. Оскорби его. Разочаруй. Покажись ему скучной, глупой, непривлекательной. Сделай так, чтобы он сам тебя отселил в самые дальние покои, подальше от своего внимания. Иначе… твое пребывание здесь будет очень, очень коротким. И я не стану той, кто нанесет последний удар. Я лишь создам условия. Несчастный случай. Внезапная болезнь. Скоропостижная смерть молодой наложницы… такие вещи случаются. И часто. Никто здесь не станет искать виноватых.

Надира уходит, закрывая за собой дверь. А я остаюсь стоять посреди роскошных покоев, пытаясь как-то переварить и уловить в голове то, что услышала.

Запах ее духов до сих пор висит в воздухе, смешиваясь со сладковатыми ароматами, витающими в помещении.

И даже этот запах кажется мне ядовитым. Будто душит без удавки.

Я медленно сползаю по стеклу и, оказавшись на полу, обнимаю трясущиеся колени руками. Холод мрамора проникает сквозь тонкую ткань платья.

Получается, я оказалась зажатой между двух огней. Амин хочет подчинить меня себе, а его жена, сжираемая ревностью, желает, чтобы я была как можно дальше от Повелителя.

И правда не понимаю, почему я? Шейх ведь может иметь бесчисленное количество наложниц. Почему тогда именно я стала неугодной для главной жены?

Сижу так на полу, пока окончательно не замерзаю. Время — бесконечная, ничего не значащая для меня сейчас масса.

И только когда тело начинает дрожать уже от холода, заставляю себя подняться.

Подхожу к столу с едой. Крупные финики и чашка с чаем. Они все еще ждут меня, но внезапно кажутся слишком подозрительными. После слов Надиры я не смогу притронуться к еде. Ведь жажда и голод — ничто по сравнению со страхом быть отравленной.

Глава 10

Аня

Я не знаю, сколько времени проходит, пока я просто сижу на своей шикарной широкой кровати и не хочу даже шевелиться.

Мне кажется, я и дышу то через раз.

В голове болезненный клубок из мыслей. Я будто пытаюсь разобраться во всем, но прокручивать все события сегодняшнего ужасно долгого и жуткого дня слишком болезненно.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть.

Неужели, это она, Надира?

Но сейчас я точно знаю, что попытаюсь дать ей отпор.

Именно поэтому кричу: «Войдите!», хотя на крик мой жалкий хриплый голос мало похож.

— Госпожа… — робко произносит девушка, представившаяся в прошлый раз моей служанкой. Именно она появляется в дверях будуара.

— Что случилось? — спрашиваю, понимая, что даже не знаю ее имени.

Она делает маленький шаг внутрь, озираясь, словно боясь сказать или сделать что-то не так.

— Вас… вас ждут, госпожа, — выдыхает девушка. — Повелитель приказал проводить вас в малый зал.

Ее английский безупречен. Европейская внешность говорит о том, что язык вполне может быть для нее родным.

А я сейчас как никогда рада, что еще с пятого класса мечтала поступить на ин. яз.

— Зачем? — вопрос вырывается сам собой. Можно подумать, у меня есть хоть какой-то выбор.

Служанка качает головой.

— Я не знаю, госпожа. Клянусь. Но… там собралось много людей. И… там госпожа Надира.

Мое сердце точно сжимает ледяная рука.

Надира.

Значит, это как-то связано с ней? С ее угрозами?

Ноги тут же наливаются тяжестью, но я не хочу больше показать им свой страх. Ни ему, ни ей. Это все, что у меня осталось — жалкая видимость достоинства.

— Сейчас?

Девушка кивает.

— Да, госпожа. Стража уже ждет у дверей. И… Марьям сказала вам надеть это.

Только сейчас замечаю у нее в руках платье. Серебристо-голубое, что выглядит практически невесомым, и даже в сложенном виде оно слишком красиво.

Служанка помогает мне переодеться.

— Как тебя зовут, — спрашиваю.

— Ава, — тихо отвечает.

А потом меня вновь ведут по бесконечным коридорам, к виду которых я успела привыкнуть.

Двери передо мной распахиваются, и я замираю на пороге.

Еще один зал. Огромный. Не знаю, почему Ава назвала его малым. Золото, мрамор, бирюзовые мозаики. Все это — еще один способ подчеркнуть богатство и силу правителя.

Воздух гудит от приглушенных голосов. Здесь и правда достаточно людей.

И сейчас, кажется, все они смотрят на меня.

Мой взгляд тоже скользит по собравшимся.

В первую очередь замечаю девушек. Все они невероятно красивые. Одетые в шелка и драгоценности.

Неужели, с каждой из них Амин спал?

Меня почему-то передергивает от этой мысли.

А они перешептываются, пряча улыбки за вуалью, закрывающей нижнюю часть лица.

Но я все равно чувствую, что в их взглядах присутствует не только любопытство, но и откровенная неприязнь.

Меня словно зверюшку выставили на потеху местной публике.

И среди них вижу и Надиру.

Она сидит чуть в стороне, на отдельном, более крупном диванчике, что только подчеркивает статус главной жены шейха. В мою сторону Надира принципиально не смотрит, но я все равно помню ее слова, все до единого.

Здесь хватает и мужчин-арабов в белых одеждах и стражников, стоящих по стойке «смирно» вдоль стен.

В самом углу, в тени от колонны, замечаю Марьям.

Женщина не сводит с меня глаз, а когда наши взгляды встречаются, качает головой, как бы напоминая, что советовала мне не наделать глупостей и воспользоваться ее советами.

— Госпожа, ваше место рядом с Повелителем, — слышу позади тихий голосок Авы.

Оборачиваюсь, но девушка словно растворяется в пространстве, а я возвращаю свой взгляд на зал, и теперь замечаю самого шейха Амина.

Он тоже сидит на диване, но будто бы более удобном, обложенном расшитыми золотом подушками.

А еще несколько больших подушек расстелены прямо на полу сбоку от его ног. Я почему-то сразу понимаю, что это место приготовлено для меня.

Амин замечает это осознание на моем лице, потому цинично усмехается.

Сейчас Повелитель не одет в парадные одежды. На нем лишь белая кандура, что безупречно сидит на нем и подчеркивает ширину размаха плеч и мощь мускулистого торса.

Он красив этой опасной, первобытной красотой хищника, который знает, что ему принадлежит все в поле его зрения.

Страх сковывает меня. Что сейчас будет? Зачем он привел меня сюда, на всеобщее обозрение? Чтобы окончательно унизить?

И в этот момент боковая дверь открывается, и в зал вталкивают еще одну фигуру.

Глава 11

Аня

Он идет, пошатываясь.

Каждое движение наполнено страхом.

Его когда-то дорогой, а теперь помятый халат висит на нем мешком. А про опущенную голову и сгорбленные плечи даже говорить не надо.

Мое сердце замирает, а потом начинает стучать с новой, бешеной силой.

Я узнаю его. Это несложно. Ахмад. Хозяин отеля. Тот самый человек, чья власть над моей жизнью когда-то казалась мне абсолютной. Тот, кто дал мне пощечину и отдал шейху, как вещь.

Но сейчас в нем не наблюдается и следа той властности.

Он выглядит жалким, испуганным, раздавленным.

Его глаза, полные ужаса, теперь бегают по залу, цепляются за лица присутствующих, на мгновение останавливаются на мне, и в них я читаю немой вопрос и отчаянную мольбу.

Ахмада подводят к центру зала, к тому самому месту, где сидит Амин.

Мой бывший кредитор тут же падает на колени, а его тело сотрясает крупная дрожь.

Я такого не видела никогда, правда.

Правитель внимательно, но будто бы лениво, смотрит на Ахмада.

Во взгляде читается холодное презрение, будто тот — не человек, а жалкое насекомое.

— Ахмед ибн Гаяр, — голос шейха режет внезапно воцарившуюся в зале тишину. Он такой спокойный, ровный, словно Амин совсем н гневается. Но звучит это в тысячу раз страшнее. — Ты же знаешь, почему тебя привели сюда?

Шейх произносит свои слова на английском, видимо, чтобы я тоже могла уловить их суть.

Господи Ахмед что-то бормочет, прижимаясь лбом к ковру.

Взгляд Амина на мгновение переносится на меня, и я чувствую, как по спине пробегает ледяной холод.

— Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне, не имея на это право. А я жестко наказываю за такое.

Шейх делает паузу, давая этим словам проникнуть в сознание каждого в зале.

Принадлежит… Он говорит это с такой простой, неоспоримой уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. Но, кажется, все остальные воспринимают его слова абсолютно нормально.

— Никто не имеет права портить мою собственность, Ахмад, — Амин продолжает речь, от котором мне тошно. — Никто. Какой рукой ты ударил ее?

Ахмад почти рыдает, так и не отрывая лба от пола.

Его положение сейчас обреченное, а я никогда не видела хозяина отеля таким жалким. Ведь еще сегодня утром он олицетворял абсолютную власть в нашем отеле, где каждый боялся даже дышать в его присутствии, и работники старались не попадаться на глаза этому человеку, как и я.

А сейчас этот образ беспощадно разрушен.

— Правой рукой? — уточняет Амин, точно врач, что ставит неутешительный диагноз.

Господин Ахмад кивает.

Шейх Амин медленно поворачивает голову к страже. Кивком указывает на стоящего на коленях мужчину.

— Правую руку, — отдает он свой приказ. — Все пальцы.

В зале воцаряется гробовая тишина.

Даже перешептывания женщин смолкают.

Я застываю, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Ледяной, тошнотворный ужас поднимается по моему горлу.

Он… он собирается… отрубить господину Ахмаду пальцы? За меня? За тот синяк?

Один из стражников достает из-за пояса короткий, тяжелый тесак.

Двое других хватают Ахмада за руки, прижимают его правую руку к низкому деревянному чурбану, который кто-то молча подставил.

Мужчина издает животный, полный отчаяния вопль, который эхом отзывается не только в просторном зале, но и в моей душе.

— Нет… — вырывается у меня шепотом. Я хотела прокричать этот свой протест, но не вышло. Не хватило внутренних сил.

Это неправильно. Это ужасно. Я ненавидела Ахмада, за то, как он поступил со мной, но точно не желала ему такой кровавой публичной казни.

Но, в то же время, глубоко внутри, в самом темном уголке моей души, шевелится что-то еще. Что-то теплое и сладкое, отчего мне тут же становится стыдно.

Чувство… удовлетворения? Признания? Он, самый могущественный человек в стране, мстит за меня. Он демонстрирует всем, в том числе и Надире, что моя персона, мое тело имеют для него ценность. Такую ценность, что за прикосновение ко мне можно заплатить пальцами.

С другой стороны, это может только раззадорить Надиру, но я не в том состоянии, чтобы думать об этом сейчас.

Все мое внимание приковано к шейху Амину.

Он, в отличие от меня, наблюдает за происходящим с отстраненным, почти скучающим выражением на лице.

И сейчас я вдруг понимаю, что все происходящее зверь сегодня — не акт восторжествования справедливости, а урок для вех присутствующих и не только: для каждого подданного, до кого дойдет этот слух

И я понимаю, что это не акт справедливости. Это — демонстрация силы. Жестокий и безапелляционный урок для всех собравшихся: то, что принадлежит Шейху, неприкосновенно.

Стражник заносит свой тесак.

Ахмад заходится в истеричном крике, но его держат слишком крепко, чтобы мужчина мог хоть как-то повлиять я свое положение.

Я закрываю глаза, не в силах смотреть, но не могу заткнуть уши. И в этой нависшей тишине, разорванной лишь одним мужским воплем, я слышу голос Амина. Тихий, спокойный, обращенный ко мне.

— Смотри, Аня, — говорит шейх Амин. — Смотри и запоминай. Такова цена за причинение тебе вреда.

Что я чувствую?

Ужас?

Да.

Отвращение?

Безусловно.

Но также… странное, пьянящее ощущение собственной значимости в его глазах. И этот внутренний разлад пугает меня больше, чем сверкающий в воздухе тесак.

Глава 12

Амин

Она стоит посреди зала, залитая светом, падающим из-под купола, и я не могу отвести взгляд.

Эта девушка… Аня. Она прекрасна. Не той вылизанной, ухоженной красотой, что привычна в моих покоях. В ней дикость. Огонь. Даже сейчас, когда она дрожит от страха, прижимая к груди этот жалкий комок шелка, что был некогда платьем, ее поза выдает сопротивление.

Глаза, цвета ясного неба, полны ненависти и ужаса, но в их глубине мерцает непокорная искра. И эта искра сводит меня с ума.

Я видел ее во сне.

Много раз.

Смутный образ, который все время вставал перед глазами, лишь изредка проявляясь. Но в эти моменты он оказывался настолько четкими, что я мог разглядеть каждую деталь.

Девушка с волосами цвета песка и голубыми, словно чистейшие озера, глазами. Она манила меня. Манила, а затем исчезала, оставляя меня в пустоте, что вдруг загоралась ярким пламенем.

Я думал, это предзнаменование войны, символ грядущих испытаний. А потом увидел ее в отеле.

Случайно.

Она прямо посреди пустого коридора, с наушниками в ушах, совершенно одна.

Ее тело двигалось с такой грацией и такой скрытой силой, что у меня перехватило дыхание.

И в тот миг все встало на свои места. Это была она. Девушка из моих снов. Не метафора. Не предзнаменование. Плоть и кровь.

И я решил, что она будет моей.

Ее сопротивление? Оно не имеет никакого значения.

Более того, оно меня заводит. Ее попытки вырваться, ее гнев, ее страх — все это лишь доказывает ее ценность.

Приручить дикого сокола куда увлекательнее, чем получить ручную канарейку.

Ее воля будет сломлена, ее дух покорится мне. Это лишь вопрос времени. И правильного подхода.

Я наблюдаю, как стражники ведут ее прочь, и удовлетворение разливается по мне теплой волной. Она испугана, но пока не сломлена. Но скоро поймет, что у нее нет иного выбора, кроме как принять свою судьбу. Мою судьбу для нее.

Стук в личные покои. Сюда нельзя никому, кроме дежурного стражника, что приносит вести и распространяет по дворцу мои поручения.

— Повелитель, — мужчина наклоняется низко в знак повиновения, когда я позволяю ему войти. — Госпожа Надира просит принять ее.

Раздумываю несколько секунд, понимая, что не слишком хочу видеть сейчас жену. Но почему-то решаю дать добро на эту просьбу.

Спустя уже несколько минут Надира скользит внутрь, словно темная река, ее черные шелка едва слышно шуршат по полу.

На лице — маска преданности и любви, но я вижу напряжение в уголках ее губ, а еще тревогу в слишком пристальном взгляде.

— Мой повелитель и господин, — ее голос сладкий, точно сироп, но я слышу в нем твердость.

Надира опускается передо мной на колени, прижимаясь лбом к моей руке с массивным перстнем.

Ее прикосновение привычное, но сегодня оно кажется назойливым.

— Прости меня, Повелитель, за это вторжение, но я пришла, ибо сердце мое полно заботы о тебе и о нашем доме.

Я не отзываюсь, позволяя ей говорить. Я знаю эту игру.

— Эта девушка… Аня… — моя жена произносит имя с легким пренебрежением, будто это название раздражающего насекомого. — Ее появление смущает покой гарема. Женщины шепчутся. Воздух стал тяжелым от зависти и страха. Ты ведь поселил ее… — не позволяю договорить.

— Женщины всегда шепчутся, Надира, — отвечаю я равнодушно, отводя руку. — Это закон природы, такой же неотвратимый, как восход солнца.

— Но не все женщины сеют раздор, мой господин, — она поднимает на меня свои прекрасные, горящие глаза. — И я… я боюсь. Не за себя, клянусь! Но за тебя. За твое благополучие.

Надира ластится ко мне, как кошка, пытаясь уловить мое настроение.

— Сегодня утром я говорила с провидицей, старой Заремой. Ты знаешь, ее дар истинен. И она… она видела кое-что.

Я поднимаю бровь, делая вид, что мне интересно. Надира всегда была мастером интриг.

— И что же узрела старуха?

Моя жена, сидя у меня в ногах, делает паузу для драматического эффекта, ее грудь вздымается.

— Она сказала: «Я вижу беду, что придет с востока. И правитель должен сделать правильный выбор. Иначе берегись… его любовь принесет в этот город огонь, и Вечный Источник обагрится кровью».

Надира смотрит на меня с напускным ужасом.

— И потом появилась она. С востока, из-за стен города. Эта новенькая. Разве это не знак? Разве не сама судьба предупреждает тебя? Я взволнована, мой повелитель! Изгони ее! Пока не стало поздно! Пока ее присутствие не навлекло на нас гнев с небес!

Я смотрю на нее, на эту идеально разыгранную сцену страха и преданности. И в моей памяти всплывают слова гонца, примчавшегося сегодня и ворвавшегося без спроса со своей вестью.

Беда с востока… Совпадение? Возможно. Но совпадениями правят высшие силы.

А еще я знаю Надиру. Знаю ее амбиции, ее страх потерять свое привилегированное положение. Не исключено, что старуха Зарема получила щедрую плату за свое «пророчество».

Ведь мы оба понимаем, Аня — угроза статусу Надиры. И та пытается устранить угрозу самым изощренным способом — через суеверие и страх.

Но… но что, если в ее лжи есть крупица правды, подброшенная самой судьбой? Вечный Источник, сердце нашего города, его гордость… обагрится кровью? Образ из моего сна — девушка на фоне пламени, он всплывает перед глазами с новой силой.

Я медленно поднимаюсь. Моя первая жена замирает, надеясь, что ее слова возымели действие.

— Твоя забота трогает меня, Надира, — говорю я, и мой голос звучит мягко, но в нем нет и тени тепла. — Я ценю твою бдительность.

На ее губах проступает торжествующая улыбка.

— Но, — я продолжаю, и улыбка на ее лице замирает, — я — Повелитель. Я сам вершу свою судьбу и судьбы тех, кто мне принадлежит. Я не из тех, кто бежит от теней или отдает свою собственность из-за шепота старух.

Я подхожу к окну, глядя на раскинувшийся у подножия дворца город. Мой город.

— Аня остается здесь. Под моей защитой. И в моей власти. Что до пророчества… — я оборачиваюсь к ней, и мой взгляд становится острым, как клинок, — …я советую тебе не распространять его среди женщин. Паника — куда большая угроза, чем одна девушка. Понятно?!

Надира бледнеет. Она понимает, что проиграла этот раунд. Ее поклон становится почтительным, но в ее глазах я читаю ярость и страх.

— Как прикажешь, мой повелитель.

Она выходит, и я снова остаюсь один. Я смотрю в сторону покоев, где теперь содержится Аня.

Это особое место, и оно долго пустовало.

Теперь там дикая русская птица, пойманная в золотую клетку.

И часть окон этой клетки расположена как раз так, что я могу видеть то, что происходит внутри.

Предзнаменование или просто женщина? Источник будущего огня или ключ к наслаждению, которое я еще не испытывал?

Неважно. Она моя. И я не отпущу ее. Ни из-за интриг Надиры, ни из-за смутных пророчеств.

Если ее любовь сулит огонь, то я готов сгореть. Если ее присутствие грозит обагрить Источник кровью… что ж, я видел кровь и проливал ее. И готов сделать это снова.

Глава 13

Аня

Я не выдыхаю, даже когда дверь в мои покои закрывается.

Чувствую себя мерзко. Кажется, что вот-вот стошнит от увиденного.

В ушах до сих пор стоит тот ужасный, животный вопль Ахмада, слышится тупой, влажный звук удара и леденящий душу хруст.

Я бы никому не пожелала такой судьбы… никому. Это действительно страшно, испытать такие душераздирающие страдания.

Но, главное, что Амин и все, кто окружал его в этот вечер, были абсолютно равнодушны к страданиям господина Ахмада. Лишь я одна пыталась скрыть дрожь под ледяной маской безразличия.

Пальцы. Повелитель отрубил ему пальцы. За меня.

Но усталость, скопившаяся во мне за весь этот бесконечный день, притупляет все чувства.

Глаза режет от желания поспать, а в тело словно напихали тяжелой сырой ваты.

Даже дышать трудно.

Мне не хочется делать ничего, что заставит меня совершить хоть какое-то физическое действие.

Но я все же заставляю себя сделать несколько шагов по будуару и поискать ванную комнату. Мне необходимо смыть с себя этот день. Этот ужас. Запах приближающегося конца.

Комнату нахожу быстро. Вот только это не ванная.

Просторный хаммам из белоснежного мрамора.

В центре каменная лежанка, огромная, нагретая до приятной телу температуры.

Куполообразный потолок усеян мелкими лампочками, изображающими звездочки на густом ночном небе.

По стенам в нескольких местах стекает вода, выходящая прямо из пастей грозных золотых львов. Она наполняет пространство мелодичным журчанием.

Пар вокруг меня пахнет розой и немного кедром.

Я медленно скидываю с себя платье.

Оно падает на пол, и я чувствую странное освобождение.

Пути назад больше нет, и я переступаю струящуюся ткань платья.

Когда сажусь на нагретый до тепла камень, мурашки пробегают по коже.

Какое-то время я так и сижу, стараясь привыкнуть к новым для себя ощущениям, а затем ложусь на лежанку, чувствуя, как тепло проникает в мои напряженные мышцы и разливается внутри.

Я закрываю глаза.

Но вместо полного расслабления ощущаю, как горячие слезы начинают течь по щекам. Они смешиваются с каплями проступившей на моем теле влаги, но все равно ощутимо жгут кожу.

Но при этом здесь, где мое хрупкое тело окутано клубами ароматного пара, я чувствую себя защищенной. А спустя какое-то время действительно приходит расслабление. Настоящее. Такое, что делает тело ватным.

Не знаю, сколько времени провожу в хаммаме. Но когда возвращаюсь в спальню, получается едва переставлять ноги.

Сознание тоже немного туманное, будто теплый белый пар сумел пробраться даже мне в голову.

Сейчас я не думаю ни об Амине, ни о Надире, ни об отрубленных пальцах. Мир сузился до простой потребности — хоть немного поспать.

Я валюсь на огромную кровать, тут же утыкаясь лицом в мягкие шелковые подушки, и проваливаюсь в черную, бездонную яму забытья почти мгновенно.

Но вдруг в полумраке комнаты я слышу глухой звук закрывающейся двери.

Тут же оборачиваюсь, потому что любой визит в этом дворце может обернуться чем-то жутким, а человек — стать последним, кого мне суждено увидеть на это свете.

В дверях стоит он. Амин.

На этот раз рядом нет ни стражи, ни кого бы то ни было еще.

Шейх сейчас тоже без своих одежд. На нем простые черные шаровары, и все. Обнаженный смуглый торс буквально светится в полумраке моих покоев.

Я понимаю, зачем он здесь. И это самое ужасное. Потому что повлиять на желание Амина обладать мной я вряд ли смогу. И как бы не хотелось, он заставит меня подчиняться.

Кубики на его животе и мышцы на груди словно выточены из камня. Лунный свет, проникающий в окно, озаряет каждую, делая ее еще более совершенной.

Наверное, еще никогда я не видела такого красивого мужского тела.

Волосы шейха слегка растрепанны. А в глазах горит тот самых хищный огонь, который не знает препятствий на своем пути.

У меня внутри все сжимается, но по телу почему-то пробегает предательски волна непривычного тепла, стоит только подумать, что сейчас Амин подойдет ближе.

Глава 14

Аня

Цепенею.

Хочу закричать или хотя бы пошевелиться, но голос словно кто-то забрал, а тело пригвоздил к кровати.

Амин молча подходит к кровати. Его взгляд скользит по моей фигуре, скрытой просторной тонкой ночнушкой. Но ощущение, будто шейх видит сквозь нее. Любуется прямо на мои обнаженные прелести.

— Ты дрожишь, Аня, — тихий, хриплый шепот. Он отдается мурашками на моей коже.

— Уходи, — нахожу в себе силы сказать, но голос совсем не мой.

На этот раз у меня получается сдвинуться с места, и я отползаю к изголовью кровати.

Дура! Я что правда думаю, словно это поможет?

Амир усмехается. Его белозубая усмешка блестит в полумраке моей спальни.

На секунду мне даже кажется, что скалится не человек, а крупный темношерстный тигр. Приходится даже зажмуриться, чтобы вновь увидеть в нем человека.

Амин делает еще несколько шагов ко мне, оказываясь рядом с кроватью. Опускается на нее на колени, и пружины в матраце скрипуче прогибаются под его мощным телом.

— Ты говоришь «уйди», но сама хочешь другого… Я знаю это. Я вижу твою душу насквозь, Аня.

Амин протягивает руку и пальцами касается моей щиколотки.

Прикосновение оказывается горячим. Даже обжигающим.

От неожиданности и приливших чувств я вздрагиваю, пытаюсь отдернуть ногу, но стальная хватка шейха не позволяет мне этого сделать.

— Отпусти! У тебя нет на меня прав! — я произношу эти слова беззвучно, но шейх все равно отлично их слышит.

— Нет, — уверенно отвечает он мне, и его сильная рука сначала дергает меня на себя, вынуждая снова принять горизонтальное положение, а затем ползет вверх по моей ноге, пробираясь к колену.

Ладонь Амина оказывается грубой и немного шершавой, точно он не просто правитель, а самый настоящий воин.

Каждое прикосновение оставляет на коже след из огня.

Мое сердце колотится бешено, точно взбесилось. Страх парализует сознание, но он не чистый, а перемешан сейчас с чем-то пьянящим и, будто бы, запретным.

Амин склоняется надо мной.

Теперь он совсем близко, и его терпкий запах становится моей несчастной реальностью. Чистый, дикий мужской аромат, от которого может снести крышу.

И сложнее всего осознавать сейчас, что тело наливается вовсе не страхом, а непривычным, немного болезненным предвкушением. Словно впереди меня ждет что-то особенное. Взрыв, сметающий все на своем пути.

— Не борись с собой, дикая, — Амир склоняется ко мне, и его губы так близко, что, кажется, я могу почувствовать их. — Посмотри, как твое тело отвечает. Признайся себе. Твое нутро горит, желая, чтобы я поскорее оказался там.

Его рука скользит на мое бедро, нагло забирается под краешек рубашки. А я позволяю…

У меня нет желания сопротивляться, словно кто-то перечеркнул переключатель с моей голове.

Пальцы Амина впиваются в мою кожу, и низ живота тут же сжимается болезненным спазмом, полным порочного ожидания.

Я хочу оттолкнуть шейха, упереться в его плечи, но вместо этого почему-то сдавливаю их, словно хочу притянуть этого мужчину ближе. Точно кто-то другой, совершенно посторонний и порочный, управляет сейчас моим сознанием.

И где та девушка, что перед сном обещала сопротивляться до победного? До последнего вздоха?

— Я тебя ненавижу, — заверяю шейха, за сама запрокидываю голову, когда его губы находят самую чувствительную точку у меня на шее.

— Мне плевать… — тоже заверяет меня Амин, и проводит по тому самому месту кончиком языка.

Я не могу проконтролировать то, что чувствую, потому сдавленно стону.

— Твое тело уже предало тебя, смирись. Прими это и доставь мне удовольствие. Твое тело создано для этого — служить мне.

Хочу ответить, что не прислуга и вообще этот мужчина всегда может воспользоваться услугами своего многочисленного гарема, но вот он уже проводит пальцами по самому краю трусиков и накрывает своей широкой ладонью мой лобок.

Через ткань чувствую какая горячая у него рука. Она словно выжигает на мне пылающие отметины.

Все мое естество отчаянно кричит, чтобы мы прекратили это, остановили, пока не стало мучительно поздно, но в то же время, нутро бешено пульсирует ожидая следующего прикосновения.

— Пожалуйста, Амин, сделай это… — молю я, но голос совсем не узнаю.

Он не мой, я это точно знаю. Не мой, и слышу я его со стороны. Словно кто-то другой молит за меня.

Тут же, следом, хочу закричать, что не хочу этого, но голоса больше нет совсем. Раскрываю рот, из которого не выходит даже жалкого сиплого звука.

— Ты уже моя, Аня. Ты принадлежишь мне, — отзывается шейх. — А я делаю со своими вещами то, что хочу.

Я понимаю, что побеждена.

Еще несколько мгновений, и Амин заберет меня себе окончательно. Вторгнется туда, где еще не было ни одного мужчины.

Но вдруг его свободная рука резко рвется вверх.

Ладонь, которая теперь почему-то кажется слишком маленькой и нежной, прижимается к моему рту и носу, не позволяя вдохнуть.

— Даже твое дыхание принадлежит мне, Аня.

В мгновение меня накрывает паникой. Мне совсем нечем дышать. Он убьет меня!

Глаза Амина стали совсем черными, и теперь с непривычной ненавистью и даже яростью смотрят на меня.

И пока я пытаюсь отбиться, опасаясь за свою жизнь, в сознание вдруг врывается реальность.

Амина рядом нет, а утро уже близится к рассвету.

Вот только давящее ощущение, не дающее дышать, никуда не девается.

Более того, теперь я понимаю, чью именно руку чувствую. Кто собирается лишить меня жизни.

И это не Амин.

Глава 15

Аня

Надира.

Она пришла ко мне.

Она пытается меня убить.

Воздуха катастрофически не хватает. На этом фоне все произошедшее со мной во сне кажется меньшим из зол. Лучше бы Амин безжалостно забрал мою девственность, чем я умру сейчас такой бесславной смертью.

— Успокойся, — шипит Надира на английском. — Я уберу руку, если ты пообещаешь не кричать. Один крик — и нас обеих уничтожат, поняла?!

Я не в силах издать ни звука, чтобы ответить. Получается лишь часто закивать, насколько это позволяет моя придавленная к подушке голова, которая будто вот-вот взорвется от нехватки воздуха.

Жена Амина медленно убирает ладонь.

Я тут же подскакиваю на кровати и отшатываюсь, прижимаясь к изголовью.

Совершаю глубокий, судорожный вдох, затем еще один. Воздух, сладкий и желанный, наконец наполняет легкие, но паническое сердцебиение не унимается.

Никак не получается отдышаться. Я хриплю и кашляю, словно многолетний курильщик с отравленными легкими.

В слабом свете утра, пробивающемся через распахнутые ставни, я отчетливо вижу ее.

Надира стоит возле кровати. Она кажется высокая и какой-то излишне прямой.

Ее лицо — это все та же холодная маска, полная безразличия ко мне, граничащего с презрением и ненавистью.

Хотя в глазах, пристально наблюдающих за мной, будто уже нет того опасного желания напугать и уничтожить соперницу во что бы то ни стало.

— Это он снился тебе? — спрашивает Надира, не отворяя взгляда. — Повелитель. Ты хочешь его?

Но я не собираюсь ничего ей отвечать на этот вопрос. Мой сон, где я сгорала от желания и жаждала продолжения — мой личный несмываемый позор, показавший, что скрывается за внешними попытками сопротивляться.

И я ненавижу себя за то, что так повела себя во сне. Что была возбуждена и хотела отдаться.

Даже сейчас, наяву, я ощущаю, как влажно и непривычно горячо между моих ног.

— Что… что тебе нужно? — удается мне хрипло выдохнуть.

Я не знаю пока, чего именно ожидать от Надиры, потому ожидаю всего, что угодно.

Но Надира, к счастью, не нападает на меня, а даже отступает на шаг, скрещивая руки на груди, и пряча ладони в широких рукавах халата.

— Планы изменились, — заявляет она просто, как будто сообщает о смене погоды, а не о недавнем желании меня убить. — Амин… он слишком увлекся своей новой игрушкой. Я вижу это. Он не откажется от тебя просто так. Мужчины… они такие. Им нравится ломать сопротивление.

Я не могу поспорить с ее словами. Они точные, как прицел. Даже мой эротический сон был не просто жалкой фантазией головного мозга, а довольно правдивым отражением реальности, которая я сумела уловить за вчерашний день.

— И что теперь? Убьешь меня? Так почему остановилась?

— Убить тебя? — Надира наиграно усмехается. — Это слишком очевидно. В том числе для Повелителя. Мой муж уже показал всем, что ты под его защитой. А он не бросает слов на ветер. Никогда. К тому же… мертвые иногда несут гораздо большую угрозу. Они превращаются в идеал, который больше невозможно достичь.

Надира расцепляет замок из своих рук, и я непроизвольно вздрагиваю, потому что все еще отношусь к ее появлению настороженно.

— Так что я предлагаю тебе иной путь. Я помогу тебе сбежать. Исчезнуть из нашего дворца и из наших жизней.

Я замираю, не веря своим ушам. Она правда мне это предложила? Надира?

— Сбежать? — повторяю я глупо.

— Да. Следующей ночью. У меня есть люди. Они вывезут тебя из города, доставят к кораблю, который идет на север. Ты исчезнешь. И Амин забудет тебя. Надеюсь, что после этого, ты останешься для моего Повелителя позорным пятном, о котором ему не захочется вспоминать.

Мысли мечутся в моей голове.

То, что предлагает мне сейчас Надира, слишком хорошо звучит, чтобы быть правдой.

Я и в мыслях не надеялась, что хоть кто-то из проживающих во дворце придет мне на помощь. И уж точно никак не могла подумать, что моим союзником станет главная жена шейха.

Поэтому в голове сейчас в основном крутится только лишь один вопрос:

— Почему? — впиваюсь в Надиру взглядом. Мне важно понять, насколько эта женщина искренна со мной. — Почему ты решила помогать мне?

Губы первой жены Амина складываются в тонкую улыбку, что абсолютно лишена радости.

— Потому что твое присутствие во дворце — это угроза нашей стабильности. А я ценю спокойствие, и очень не люблю, когда его нарушают. Потому твое исчезновение видится мне самым правильным решением из всех возможных.

Надира кладет на край кровати маленький, туго свернутый свиток пергамента.

— Тут все написано. Наш план. Время. Место. У тебя есть время до заката. Но будь осторожна, во дворце даже у стен есть уши. Я советую тебе быть внимательнее. Если будешь согласна на мое предложение — оставь вазу с розами на внутреннем балконе. Тогда я буду знать, и все подготовлю. Если же нет… нам придется продолжить нашу игру, Аня. И, поверь, у меня гораздо больше опыта в подобной войне.

Глава 16

Аня

Не сказав больше ни слова, Надира разворачивается и практически бесшумно уходит, словно призрак, растворившийся в утренних сумерках. Слышу лишь легкий шелест ее халата и глухой щелчок дверного замка.

Сон как рукой снимает. И вряд ли я теперь засну до утра.

Интересно, в этом дворце будет хоть один спокойный день? Или все это теперь часть моей реальности?

Я остаюсь одна. Предложение Надиры висит в воздухе, тяжелое и очень заманчивое.

Я мечтала об этом с самого начала, о возможности покинуть это роскошное, дорогое место, что стало мне тюрьмой. Казалось, что буду рада абсолютно любой помощи.

Но вот помощь предложили, но я пока не понимаю, как к этому относиться.

Бежать… Как же хочется сбежать…

Мысль о свободе заставляет мое сердце бешено забиться внутри.

Но вдруг это ловушка? Неужели, Надира на полном серьезе поможет мне скрыться?

А, может, дело в другом, и главная жена просто заманивает меня в ловушку, чтобы убить подальше от глаз Амина, а затем выставить мою как несчастный случай?

Ситуация вновь кажется безвыходной.

В отличие от моего отца, который был рисковым человеком, именно поэтому и попавшим в должники к господину Ахмаду, я всегда сначала думала головой. Взвешивала, анализировала варианты.

Любое хоть немного подозрительное предложение я всегда ставлю под сомнение. Лучше откажусь и потеряю выгоду для себя, чем потом буду жалеть.

Горько от мысли о том, что папа тоже ведь мог так поступить, и тогда мне не пришлось бы сейчас сидеть в этой комнате и опасаться наступления утра.

Но папа принял неверное решение, как это часто и бывало.

Солнце поднимается выше, заливая будуар золотым светом.

За окном окончательно вступает в свои права новый день. День, который может нести мне очередную угрозу.

Каждый звук заставляет вздрагивать.

Я не притрагиваюсь к завтраку, который приносит моя служанка Ава. Все еще беспокоюсь, что он может быть отравлен, но мне и в принципе есть не хочется.

Я просто сижу у окна, смотря на внутренний дворик, где цветут розы.

Наверное, именно их нужно будет выставить в вазе, если решу сбежать по плану Надиры.

— Вы ничего не съели, госпожа… — беспокоится Ава, когда возвращается, чтобы забрать у меня тарелки.

— Нет аппетита, — отвечаю сухо.

— Повелитель будет недоволен. У нас четкие правила. Вы должны есть, чтобы были силы.

Ава не спешит убирать тарелки, надеясь, что ее слова возымеют успех, и я поем.

— Силы на что? Чтобы развлекать Амина? — вырывается у меня. — Так я не хочу этого делать!

— Тише… — с мольбой в голосе просит служанка. — Вы не можете называть Господина так. Никто не может.

— Ты что правда не понимаешь? — спрашиваю. — Может быть, ты еще хочешь, чтобы он поимел тебя? Или он и так имеет?

Ава опускает глаза.

— Хорошо… — тихо отзывается она. — Я унесу еду.

Девушка действительно забирает все тарелки, перенося их на широкий тонкий поднос.

А совсем скоро, буквально минут через десять, ко мне приходит Марьям.

Глаза этой женщины будто видят меня насквозь.

— Воля Повелителя — это не прихоть, — начинает Марьям. Ее голос уверенный и властный. Теперь я понимаю, что это Ава нажаловалась ей. — Это закон природы в этих стенах. Ты можешь сломать себе лоб, отрицая его. А можешь… научиться дышать этим воздухом. И в этом дыхании найти свою свободу. Единственную, что здесь возможна.

Я прекрасно понимаю, о чем она говорит сейчас. Вот только что мне сделать с тем, что подчиняться воле их Правителя у меня нет никакого желания?

Потому слова распорядительницы падают на меня, словно тяжелые камни. Ведь в них таится самая большая страшная неизбежность, безвыходность.

Наверное, в этот момент все написано на моем лице, потому что Марьям продолжает:

— Ты должна есть. Обязана следовать правилам, установленных в стенах этого дворца! — распорядительница произносит более жестко, но в этом ее тоне я почему-то не чувствую агрессии, а какую-то, пусть и своеобразную, но материнскую заботу. — Думаешь, твое сопротивление делает тебя сильной? Оно лишь истощает тебя, как того путника, что плюет на палящее солнце. Сильный тот, кто видит тень скалы и идет к ней. Кто пьет воду из найденного источника, даже если ему не нравится его вкус. Кто принимает правила пустыни, чтобы выжить в ней.

Мне не нравится этот разговор. И я хочу уйти от него. Меня беспокоит совсем другое. Но я все равно колеблюсь, прежде, чем задать волнующий вопрос:

— Марьям, скажи, я могу доверять Надире?

Женщина замирает, глядя на меня с явным вопросом.

Образуется небольшая пауза прежде, чем управительница решает ответить мне:

— Что бы эта змея тебе ни нашептала, детка, выбрось это из головы, — Марьям говорит уверенно и, кажется, не совсем врет. — Здесь нет друзей. Здесь есть интересы. И ее интерес — остаться первой. Единственная женщина, которой ты можешь доверять в этих стенах, — это ты сама. И, возможно, Аллах, если он снизойдет до слушания молитв таких, как мы. Что бы ты ни задумала — брось. Любой шаг в сторону от воли Повелителя — это шаг в пропасть.

— А как же ты? Тебе тоже нельзя доверять?

— Я все сказала! Не будь глупой!

Конечно, мне и не стоило ждать какого-то иного ответа.

— Правитель уехал еще ночью. Скорее всего, сегодня у тебя будет свободный день. Проведи его с пользой. Осмотрись. Если пожелаешь выйти из спальни, позови Аву.

Марьям уходит, оставляя меня переваривать все случившееся за это небольшое утро.

И я согласна с ней. Тут нет союзников, а только лишь враги. Но и жизни в этом дворце я себе не представляю. Я не игрушка и не вещь.

Весь день из комнаты я не выхожу. Но все же заставляю себя поесть, когда Ава снова приносит еду. На этот раз обед.

Думаю я всяком. И о жестокости Амина, по отношению к господину Ахмаду, о его властных руках из моего сна.

Я думаю о Надире. Я думаю о свободе. Даже если эта свобода окажется слишком короткой.

Нет. Я так не могу.

Сердце колотится в груди, когда я выхожу на маленький балкон. Воздух теплый, густой от аромата цветущего жасмина и роз. Я протягиваю дрожащую руку к большой каменной вазе. Мне осталось только нарвать букет из роз.

Решение принято. Я ухожу отсюда. Сегодня ночью.

Глава 17

Аня

План, по которому мне предстоит бежать, прописан на том самом свертке, который оставила мне Надира.

Он написан английскими словами, и я с легкостью могу его прочитать. Текст писал кто-то грамотный, возможно сама главная жена, которая, как я поняла, в совершенстве им владеет.

Червяк сомнения до сих пор скребется во мне.

Надира не дает мне никаких гарантий. Более того, еще вчера эта женщина была моим врагом. А теперь вдруг решила помогать.

Но все же пусть и призрачная, но свобода, кажется мне единственно правильным выбором. Ведь жить в гареме шейха я просто не смогу. Это чужая для меня среда, это место, где я всегда буду напугана и угнетена. А нужна ли мне такая жизнь?

Я прошу Аву проводить меня в сад. Набираю цветов, которые должна выставить в вазу.

Служанка всюду ходит со мной, говорит, что не хочет, чтобы я заблудилась. А когда освоюсь здесь, то уже смогу гулять одна или с другими девушками из гарема.

Вот только я не планирую тут оставаться. С заходом солнца меня увезут.

Но интерес почему-то все равно подначивает меня, и я спрашиваю:

— Сколько жен у вашего Правителя?

— Две, госпожа.

— А как же остальные женщины, которых я видела в зале, когда казнили господина Ахмада?

— Это наложницы, госпожа.

— Сколько их?

Ава пожимает плечами.

Не знаю, почему этот разговор отдается болезненным уколом во мне.

Сегодня ночью мне приснился шейх, и во сне я с удовольствием хотела отдаться ему. Но как и любая нормальная женщина, я хотела бы быть единственной.

Наверное, именно поэтому мысли о многочисленных женщинах Амина вызывают во мне жгучее отторжение.

Хотя теперь все равно. Розы в вазе, и пути назад не будет.

Ночью я уеду из этого дворца навсегда.

План Надиры оказался несложным.

Она предупредила, что под кроватью я могу найти простое платье служанки. Практически никто во дворце не знает меня в лицо, потому проблем возникнуть не должно.

А еще Надира нарисовала схему моего движения по дворцу, чтобы я могла быстро попасть в служебные коридоры, где находится кухня, прачечная, кладовая и другие помещения, необходимые для обслуживания жителей дворца и стражников.

Ночью эти коридоры плохо освещены и почти не патрулируются охранниками. Там дежурят лишь несколько надсмотрщиков низкого ранга, с которыми Надира обещала договориться. Эти мужчины выпустят меня без проблем. А если не получится, но их просто не будет, первая обеспечит охранников работой в другом месте.

Самое последнее, что указывалось в свитке: «Ни о чем не волнуйся. Просто делай, что говорю».

Когда я уже надела платье служанки, вдруг становится не по себе. Вспоминаю, как Амин казнил господина Ахмада. А что сделает со мной, если побег раскроется?

Но я стараюсь гнать от себя дурные мысли, особенно когда ищу нужный мне коридор, а затем плутаю там в полумраке.

Надира не соврала, в технических помещениях, действительно темновато и некрасиво. Будто из роскоши основного дворца сразу же попадаешь в другой мир.

Стражников на месте не оказывается, и я легко выскальзываю на улицу в то месте, где обычно разгружают продукты.

Дальше иду, почти бегу, по широкой, местами разбитой дорожке. Свобода уже маячит где-то впереди, я ее чувствую!

Именно это придает сил.

У меня есть ключик от маленькой калитки, которую используют, по словам моей спасительницы, для вывоза мусора.

Прячусь в тени благоухающих цветов, пока жду, когда патруль, шарящий по этим местам, отойдет немного дальше. А после со всех ног бросаюсь к калитке, молясь высшим силам, чтобы помогли.

За калиткой меня уже ждет повозка, нагруженная тюками с шерстью.

Рядом стоят два пузатых и не очень приятных на вид араба. Заметив меня, они сразу оживляются и жестами показывают мне полезать в повозку, поторапливая мне при этом на арабском.

Я уже знаю, что нужно делать. Мужчины везут тюки с шерстью, и мне предстоит спрятаться среди них, чтобы меня смогли вывезти за пределы города.

Надира написала, в нескольких километрах от столицы есть небольшой городок, где мне и предстоит сесть на корабль, название которого жена шейха тоже написала.

Вот только когда повозка останавливается, и я, вспотевшая и уставшая могу выбраться из нее, понимаю, что привезли меня совсем не в порт.

Глава 18

Амин

— Прости, Повелитель, прости это ничтожное создание за вторжение! — голос мужчины срывается, звучит прерывисто и полон отчаяния.

Он задыхается так, словно пробежал без подготовки многокилометровый марафон.

— Клянусь жизнью моих детей, я не посмел бы иначе! Только что пришла весть с восточной границы! Это не может ждать!

Он падает мне в ноги, бьется лбом о пол.

Я медленно, очень медленно, перевожу взгляд с Ани, которая мне так и не станцевала, на этого жалкого червя, нарушившего мой ритуал. Забравшего мой первый танец.

Пальцы сжимают ручки кресла с такой силой, что костяшки белеют.

Прошу, чтобы девушку увели. Взглядом провожаю ее хрупкое тело, что все еще скрыто от меня под легкой тканью платья.

— Если твоя весть стоит меньше, чем мое раздражение, твоя голова покатится с плеч до заката солнца.

Я не шучу. Никому не позволено вот так врываться ко мне. Никому не позволено отвлекать меня.

Посыльный замирает, сжавшись в комок, но все же начинает свой лепет. О волнениях на востоке. О том, что шайка неблагодарных шакалов, которую я когда-то стер в пыль, осмелилась поднять голову.

Они попытались захватить мой дворец в Эль-Висан. Убили нескольких стражников. Но дворец не пал. Я слишком озабочен вопросами защиты, удивительно, что мятежники это не предусмотрели.

Слушая посыльного, я не чувствую страха. Хотя должен. Вот только это чувство давно стерто из моей эмоциональной палитры, еще в те дни, когда я… хотя это не имеет никакого значения. Важно лишь то, что я имею сейчас. То, чем я владею сейчас.

А страх… страх — это удел слабых. И я знаю, что сутулая собака, решившая пойти войной против Правителя, где-то в глубине своей черной души, трясется от неконтролируемого страха, страха, ощутить на себе мой праведный гнев.

Во мне же лишь вспыхивает холодное пламя гнева.

Но рано или поздно, этот гнойник должен был разорваться. Я всегда это знал. Старая кровь никогда не забывает унижений. Что ж. Я дал им слишком долго тлеть. Пора прижечь кровоточащую рану каленым железом.

Гонца милую. Его весть действительно не терпела отлагательств.

Отдаю приказы. Собрать группу из лучших моих людей…

Мятеж нужно подавить быстро и жестоко, чтобы ни у кого более не возникло подобных мыслей.

Вот только самого меня ждет еще одно не менее важное событие. Ахмад ибн Жамал. Дрожащая тварь, посмевшая поднять руку на то, что принадлежит Шейху Амину ибн Заид аль-Халиди.

А потом я вижу, как ее снова уводят. Перепуганную, но не сломленную. И этот растрепанный, взволнованный вид и взгляд, брошенный мне на прощание, никак не идут из головы. Аня сидит в башке, точно нарывающая заноза.

Потому не уезжаю сразу.

Пока собирается группа, иду в ее покои. Лучшую комнату, которая всегда пустовала с тех самых минут, как я ступил на престол.

Я знаю, что Надира всегда хотела заслужить это место. Стать особенной. Но я готовил эту спальню совсем для другого человека.

Девчонка спит.

Сладким, глубоким сном, который бывает только у невинных или у совершенно истощенных.

Лунный свет, пробивающийся сквозь резную решетку окна, заливает ее фигуру серебристым сиянием.

Аня лежит на спине. Одна нога согнута в колене и откинута в сторону. Ее поза совершенно открыта передо мной, и я могу прямо сейчас взять то, что так сильно желаю.

В штанах невыносимо каменеет. Мой член жаждет оказаться у нее внутри. Но я не хочу спешить. Жажду насладиться каждым сантиметром ее прекрасного тела.

Я сажусь на край широкой кровати. Не выходит сопротивляться тяге, что исходит от этого нежного создания.

Протягиваю руку и касаюсь ее светлых волос, разметавшихся по подушке.

В свете луны они отливают золотым. А еще невероятно мягкие и шелковистые наощупь. Будто живые.

Я пропускаю прядь между пальцами, ощущая, как в моем теле усиливается желание. Как похоть завладевает сознанием и стреляет в пах, где и так неприятно ощущается болезненное напряжение.

В моем гареме множество женщин. Они послушные, красивые, умелые. Они выполняют любую мою прихоть. Но сейчас я хочу именно эту.

Еще недавно я видел эту девушку в своих снах, но теперь она принадлежит мне. Все это: красота, глубокое сонное дыхание, и даже сама жизнь этой русской принадлежит мне.

Моя ладонь скользит ниже, по ее щеке, к изгибу шеи. Кожа под моими пальцами оказывается прохладной и нежной, как лепесток лилии.

Я наклонился, вдыхая ее запах. Губы едва касаются плеча. Аня бормочет что-то невнятное.

Мое дыхание становится частым и поверхностным. Я уже не смогу остановиться.

Осторожно, чтобы не разбудить, откидываю ткань ночной рубашки.

Вид тонких белых трусиков заставляет меня внутренне зарычать.

Ладонь тянется по ее бедру. Пальцы с предвкушением пробираются вверх по гладкой и безумно нежной коже.

Хочу доказать сам себе, что не варвар. Но мое нутро молит об ином — наплевать на все, порвать чертовы трусики на ней и жестко трахнуть.

Аня снова вздыхает, когда добираюсь до кромки белья.

Ее бедра чуть сдвигаются, и это едва не сводит меня с ума. Но я не останавливаюсь. Веду пальцами по ткани, раздвигая под ней аккуратные складочки.

Аня оказывается такой горячей и нежной, что я стискиваю зубы, сдерживая внутреннего зверя из последних сил.

Представляю, как буду входить в нее, как ее тугая, бархатистая плоть примет меня, и кровь ударяет в голову с такой силой, что в глазах темнеет.

Я на грани. Уверен, мне хватило бы пары движений, чтобы кончить, словно неопытному юнцу.

Аня начинает дышать сильнее. Ее трусики становятся влажными под властным движением моих пальцев.

Безошибочно нахожу клитор и надавливаю на него, а потом кружу вокруг пальцем, чтобы чуть позже надавить опять, в тот самый момент, когда она будет близка к финалу.

С приоткрытых губ девочки слетает первый отчетливый стон…

И в этот самый момент за дверью раздается голос моего доверенного слуги:

— Повелитель? — в его тоне тревога. — Простите, но события на востоке… требуют вашего немедленного вмешательства. Мы больше не можем ждать.

Проклятье.

Я резко отдергиваю руку, словно меня ошпарили.

Желание трахаться мгновенно сменяется ледяной яростью.

Я накидываю на Аню покрывало, скрыв ее от своих глаз, и выхожу из покоев своей новой игрушки, не оглядываясь.

Перед самым отъездом прихожу к Вечному Источнику. Старуха сказала, его чистейшая вода обагрится кровью. Но сейчас он бьет из-под земли в самом центре беломраморного павильона, окруженного кипарисами.

Вода, как и всегда, кристально чистая, холодная, живая.

Она падает в круглый бассейн с тихим, умиротворяющим плеском.

Я опускаю руки в воду, чувствуя, как она смывает пыль и грехи ночи, а затем умываю лицо.

Холод проясняет разум, но не может погасить жар, который до сих пор горит внутри. Только лишь стирает с моих пальцев запах ее возбуждения…

А потом мы несемся на восток, поднимая под колесами пыль с дорог.

— Они сожгли наши поля, о, Повелитель! — беспокоятся местные жители.

— Они уводят наших дочерей!

— Спаси нас!

Я смотрю на их испуганные лица и чувствую не сострадание, а ответственность. Они все мои. Их страх — это мой провал. Безопасность этих людей была моей обязанностью.

— Все будет в порядке, — уверяю подданных. — Никто не посмеет тронуть тех, кто находится под моей защитой. Возвращайтесь в свои дома.

Люди расступаются, глядя на меня с надеждой.

А спустя несколько часов ко мне подходит один из моих капитанов. В руке он держит маленький, грязный сверток.

— Это только что принесли, Повелитель.

Я разворачиваю его, узнавая конверт.

Вскрываю, достаю изнутри записку

«Твоя шлюха у нас, Амин. И она умрет до захода солнца».

Из конверта выпадает тонкая, шелковистая прядь волос.

Светлых, как спелая пшеница, что отливают в закатном солнце золотом. И я точно знаю, что эти волосы принадлежат Ане.

Глава 19

Аня

Пока пытаюсь осмотреться в незнакомом месте, ощущаю грубый рывок вниз.

Мир переворачивается с ног на голову.

Кто-то с силой тащит меня за руку, и я лечу с высоты повозки, больно ударяясь плечом о землю.

Песок тут же забивается в рот, нос, попадает в глаза.

Все происходит неожиданно. Страшно. Теряю ориентацию в пространстве.

Отчаянно пытаюсь откашляться, выплюнуть остатки песка изо рта, и когда сквозь слезы и резь песка, наконец, начинаю видеть, окончательно понимаю, что мы не в порту.

Портом здесь и не пахнет. Никакого моря. Никаких кораблей. Никакой свободы. Лишь бескрайние, безжалостные пески. А еще палящее солнце, что беспощадно жжет мою незащищенную ничем кожу.

А рядом со мной несколько мужчин в грязных халатах. Они смотрят на меня безразлично и зло. Говорят на непонятном мне языке, и каждое их слово напоминает проклятье.

И тут до меня окончательно доходит.

Глупая, наивная дура!

Надира. Ее лживые слова, ее «помощь».

Как я могла поверить этой змее? Марьям ведь отчетливо меня предупредила.

Жена Амина никогда не хотела мне помочь. Она лишь жаждала избавиться от меня, как от соперницы. И никогда этого не скрывала… И этот способ… он был куда страшнее и безжалостнее, чем если бы она отравила меня во дворце, как обещала с самого начала.

Меня вновь грубо хватают под руки и с силой запихивают в ржавый джип.

Сердце бешено колотится, пытаясь вырваться из груди.

У одного из мужчин я вижу автомат. Настоящий. Черный и пугающий.

Потом осматриваюсь, чтобы понять, что оружие здесь практически у каждого.

От этого зрелища подкашиваются ноги, и в глазах темнеет. Везет, что я уже сижу на потрепанном кожаном диване.

Страх, острый и животный, сжимает горло, не давая дышать.

Остальные тоже грузятся по машинам, и мы долго и утомительно едем по пустыне, подпрыгивая на ухабах.

Я сижу, сжавшись в комок, и не могу думать ни о чем, кроме собственной глупости. Я виню себя. Отца. Виню Амина. Виню эту проклятую страну.

Слезы катятся по моим щекам, оставляя грязные дорожки на запыленной коже.

Оказывается, во дворце у шейха было не так уж и плохо… Все познается в сравнении. Такая вот печальная штука…

Наконец, мы останавливаемся у нескольких замызганных палаток, едва заметных на фоне дюн.

Меня вновь вытаскивают, снова не церемонясь, будто хотя нарочно нанести как можно больше увечий.

Дергают сильно, и я падаю на колени.

Песок опять обжигает кожу сквозь тонкую ткань платья. Мужчины о чем-то спорят, их голоса громкие и злые. Я не понимаю ни слова, и эта неизвестность душит сильнее любых пут.

Что они со мной сделают?

Продадут?

Убьют?

Изнасилуют?

Меня тащат в одну из палаток.

Запах пота, овечьей шерсти и чего-то кислого бьет в нос.

И тут во мне просыпается инстинкт самосохранения.

Нет! Я не могу просто позволить это с собой сделать!

С криком, в котором смешиваются все мои страхи и ярость, я пытаюсь вырваться, бьюсь, царапаюсь и кусаюсь. За последние дни мне не привыкать это делать.

Вот только на этот раз ответ не заставляет себя ждать. Чья-то тяжелая ладонь со всей силы бьет меня по лицу.

Удар оглушает.

Мир плывет перед глазами, а в ушах звенит. Я вновь падаю на колени, утопаю в зыбучем песку руками. Теряю всякое желание к сопротивлению.

И тогда подходит она…

Низкая, худая, точно скелет, женщина с лицом, испещренным морщинами, и глазами, пустыми и серыми.

Успеваю заметить, как в ее сморщенной руке блестят ножницы.

Она подходит ко мне сзади, хватает мои волосы и… с хрустом отрезает прядь.

От охватившего вдруг ужаса я зажмуриваюсь. Внутри будто рвется невидимая нить.

Это что, ритуал какой-то?

Меня отдали на растерзание безумным фанатикам? Слышала, такие любят приносить девственниц в жертву.

И когда меня заталкивают в одну из вонючих палаток, я не могу думать ни о чем другом, как о приближении собственной кончины.

А еще ощущаю жажду.

Она становится все нестерпимее. Губы абсолютно сухие, потрескавшиеся. Язык буквально прирос к небу.

Не знаю, сколько времени проходит. Оно теряет всякий смысл. А я так и сижу на полу в палатке, обхватив колени руками, и просто жду. Жду своего конца.

Ко мне никто не приходит. И в моменте это радует, если честно.

Успеваю осмыслить всю свою жизнь.

И вот, спустя несколько часов, снаружи доносится нарастающий рев моторов. Автомобиль приближается издалека И ни один, а несколько.

Слышу, как за стенками палатки образуется суета. Крики, лай собак.

Палатку резко распахивают. Меня больно хватают за оставшиеся волосы и с силой тащат наружу.

Значит, продадут…

Яркое солнце бьет в глаза. После темноты палатки я почти ничего не вижу.

Меня в очередной раз бросают на жгучий песок. И он снова жжет мою тонкую кожу.

Пытаюсь поднять руку, чтобы прикрыть лицо от солнца, и только теперь сквозь слепящий свет начинаю различать очертания.

Целый караван некогда блестящих дорогих джипов, полностью покрытых рыжей песчаной пылью.

Мужчины, быстро выскакивают из них. И они тоже вооружены.

Амина узнаю сразу же. Он существенно выделяется среди всех.

Мое сердце останавливается.

Наши взгляды на секунду встречаются.

В глазах шейха не вижу ничего. Ни гнева, ни радости. Лишь лед. Темный, словно черная гладь глубокой заледенелой реки.

И тут раздается первый выстрел. Неожиданный. Резкий.

Слышатся крики. Поднявшийся грохот от очередей автоматов оглушает.

Все происходит так внезапно, и будто идет не по плану, потому что про меня тут же забывают.

Кто-то бежит. Кто-то падает.

Меня больше не держат.

Молясь высшим силам, я сначала отползаю к палатке, затем прячу за нее. Каждую тянущуюся секунду я жду, что меня тоже заденет. И это так страшно — погибнуть под пулями.

Но инстинкт самосохранения пульсирует у меня внутри. Поднимаюсь с четверенек и… бегу. Просто бегу. Прочь от выстрелов. Прочь от людей. Вглубь пустыни.

Песок все сильнее обжигает босые ноги. Он так и норовит засосать, споткнуть.

Я бегу, задыхаясь, каждый вдох отдается пожаром в легких.

Солнце так сильно печет в макушку, что кажется, мозг вот-вот закипит.

Я бегу до тех пор, пока в глазах не начинает темнеть, пока ноги не становятся ватными и больше не слушаются меня.

Выбиваюсь из сил.

Спотыкаюсь и падаю на колени.

Больше не могу.

Ни шагу.

Я закрываю глаза и мысленно готовлюсь к чему угодно. К смерти.

И в этот момент солнце над головой меркнет. Меня накрывает огромная, мощная тень.

Глава 20

Аня

Сознание возвращается ко мне медленно, будто нехотя.

Я словно продираюсь в свою реальность сквозь густой туман.

Первое, что чувствую — холод. Противный, пронизывающий холод, которого не должно быть в пустыне. И он так неприятно касается моей обожженной палящим пустынным солнцем кожи.

Я лежу. Именно лежу. На чем-то твердом и шершавом.

Что это? Песок?

Нет, кажется, камень.

Глаза открыть страшно, но я делаю это.

Вокруг темно. Очень. Лишь вдалеке мерцает узкая, вертикальная полоска слабого света, очерчивая какой-то проход.

Тогда я понимаю, что это пещера. Темная и будто бы влажная от прохлады.

Я пытаюсь осмотреться, как только могу в этой тьме. И понимаю, что ни одна здесь. Есть кто-то еще, и этот кто-то шевелится неподалеку.

Сердце замирает, а потом срывается в бешеную скачку.

Кто этот человек? И как я тут оказалась?

Последнее, что я помню, — это ослепительное солнце, от которого начинало тошнить, песок, жгущий ступни, и… тень. Огромную, нависшую надо мной тень.

Может, один из тех бандитов нагнал меня? Меня взяли в плен снова?

Ужас, липкий и холодный, обволакивает меня с головой. Я не могу просто лежать и ждать своей участи.

Уверяю себя, что справиться с одним мне будет куда легче. Особенно, если использовать эффект неожиданности.

Дрожащими руками начинаю ощупывать пространство вокруг себя.

Но вокруг только лишь песчаная пыль. И меня медленно накрывает отчаянием, пока мой мизинец не задевает что-то крупное и, уверена, тяжелое, размером чуть больше моего кулака. Песчаный камень, шершавый и неровный.

Я сжимаю его в ладони, и он кажется мне единственной защитой в этом аду.

Я медленно, почти беззвучно поднимаюсь на ноги, прижимаясь спиной к холодной стене. Полоска света чуть ближе теперь. А между мной и ею — темный силуэт незнакомца.

Я делаю шаг. Потом еще один. Песок под ногами глушит мои движения.

Каждая клеточка моего тела кричит об опасности, но отступать некуда.

Я заношу руку с камнем, готовясь обрушить всю оставшуюся во мне силу на голову незнакомца…

Но в этот миг его рука молниеносно и жестко хватает меня за запястье. Машинально разжимаю пальцы, и камень, мое единственное оружие, с глухим стуком падает на песок.

— И что ты собиралась этим со мной сделать? — голос знакомый, низкий. Он говорит со мной на английском уверенно и властно.

Амин.

У меня не остается сомнений. Не надо даже видеть его, чтобы понять, что это он.

Во мне мгновенно вспыхивает гремучая смесь из чувств. Дикое, всепоглощающее облегчение, потому что это не те грязные бандиты, и, одновременно, где-то в груди рождается еще более острый страх.

Что шейх теперь со мной сделает? Я пыталась сбежать. Не пыталась — сбежала. Я чуть не ударила его камнем по голове.

Прежде, чем я успеваю что-то сказать или хотя бы вдохнуть, он с силой разворачивает меня и прижимает к стене пещеры.

Его тело, горячее и твердое, вдавливается в меня, окончательно лишая возможности дышать.

Я чувствую каждую мышцу его торса, напряжение его бедер. Холод стены пещеры за спиной и жар кожи Амина спереди. Я в ловушке.

Одной рукой он закидывает мое запястье вверх и крепко удерживает его над головой, другой сжимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.

Даже в этой темноте я вижу зловещее мерцание его глаз. Понимаю, как Амин зол на меня.

— Ты… — его голос звучит шепотом, но этот шепот полон сдерживаемой ярости, — ты вогнала меня в бешенство, Аня. Ты посмела сбежать из моего дворца!

Амин наклоняется ближе, его губы почти касаются моих. Горячее дыхание обжигает кожу.

— Они тебя трогали? — вопрос оказывается неожиданным и резким. Но в нем вовсе не забота, нет, а первобытная ревность собственника. Ненависть к тому, кто посмел украсть любимую игрушку. — Отвечай! Эти грязные шакалы… их руки касались тебя?

— Н-нет… — выдавливаю я, пытаясь отвернуться, но его хватка на подбородке становится жестче.

Шейх хочет, чтобы я смотрела ему в глаза, чтобы видела, как он зол, чтобы могла ощутить на себе, каждой клеточкой, силу его раздражения.

Чтобы мне захотелось умолять о пощаде и, клянусь, сейчас я близка к этому.

— Ты говоришь мне правду, Аня? — Амин настаивает, чтобы я повторила.

Его бедро неожиданно вклинивается между моих ног и сильно давит туда, заставляя меня вздрогнуть и против воли издать сдавленный стон.

— Говори правду. Я узнаю, если ты солжешь.

— Нет! — кричу я, и это звучит как испуганный визг.

Слезы унижения и гнева застилают глаза.

Я понимаю, что хоть и спаслась от бандитов, для меня все кончено… теперь точно.

— Не трогали! Только… только отрезали волосы… — вспоминаю, стараясь говорить все правду.

Он замирает. Время останавливается.

Его рука отпускает мой подбородок, но вовсе не для того, чтобы исчезнуть совсем. Она медленно, почти невесомо, скользит вниз по шее, пробегает по ключице.

Я не могу даже описать то, что испытываю в этот момент.

Тело трясет от крупной дрожи.

Амир подхватывает прядь моих волос, как раз ту самую, от которой бандиты оттяпали приличный кусок.

— За это они уже заплатили, — слова Амира почему-то леденят мою кровь. От его уверенности, от силы его власти, по моей спине пробегает холодок.

Его ладонь ползет ниже, очерчивая изгибы моего тела. Пробегает по бедру, и Амир сильнее прижимается ко мне.

Теперь я чувствую его мощь еще отчетливее. Моя беспомощность в его руках становится особенно яркой. Я могу задохнуться только лишь оттого, что этот мужчина сейчас находится рядом.

Его лицо теперь скрыто от меня в тени, но я все равно ощущаю тяжесть его горящего взгляда.

— Ты принадлежишь мне, Аня. Твое тело. Твой страх. Твои блестящие волосы. Все. И я не позволю никому это отнять.

Еще одно движение, я чувствую его возбуждение, твердое и требовательное, как оно прижимается ко мне.

Во рту пересыхает, но уже не от жажды.

От страха?

Или от этого порочного, запретного возбуждения, что начинает разливаться по моему телу вопреки разуму?

— Ты сбежала от меня, Аня, — его шепот становится по-звериному тихим и опасным. — И за это придется ответить.

Глава 21

Аня

У меня внутри все сжимается от страха.

Беспокойство такое сильное, что меня начинает подташнивать.

Что Амин сделает со мной?

Я все еще помню, как шейх приказал отрубить пальцы господину Ахмаду. Вдруг меня ждет нечто подобное? Устроит показательную казнь для своего гарема, чтобы все девушки, в том числе Надира, знали, что бывает, если предать доверие Повелителя.

— Только не здесь, — добавляет Амин спустя вечность.

Самые страшные опасения мгновенно становятся осязаемо опасными.

Я начинаю думать, что лучше бы он использовал меня прямо здесь. Заставил танцевать голой, приказал встать на колени. Лишил девственности… Разве это больная плата за жизнь?

Понимаю, что очень сильно хочу жить. Очень. И я правда на многое ради этого готова.

Слова Амина повисают в темноте пещеры, тяжелые и опасные, как предгрозовой воздух.

Я хочу спросить, что он собирается сделать со мной, чтобы быть готовой, но не в состоянии произнести ни звука. Прямо как в том сне, когда собираешься кричать, но лишь беспомощно раскрываешь рот, откуда даже шипения не доносится.

Тело Амина, большое и горячее, все еще прижимается к моему. Позади песчаная стена, и на контрасте она кажется слишком холодной.

— Я думал, что это игра моего воображения, но ты и правда заставила меня почувствовать нечто новое, Аня, — его губы почти касаются моего виска, когда он произносит это. Колыхание воздуха щекочет кожу. — И я тоже заставлю тебя почувствовать…

Его рука забирается под мое растрепанное грязное платье.

Я не сопротивляюсь. Это слишком сложно сейчас.

Горячие пальцы впиваются в кожу моего бедра. А потом без сомненья забираются прямо в трусики. С сильным, властным нажимом проникают по эластичную ткань.

Вздрагиваю.

Это как удар тока. Мгновенный, резкий, заставляющий нутро сжаться.

По телу разливается волна жара, смешанная со стыдом и страхом.

Ситуация унизительная и волнующая.

Чувствую, как резинка трусиков впивается в кожу, а его пальцы, горячие и твердые, как сталь, оказываются там, в самом интимном месте, что всегда было скрыто от чужих глаз и чужих касаний.

Амин не двигается первое время. Позволяет мне прочувствовать этот жгучий, постыдный контакт.

А потом… потом его пальцы начинают шевелиться. Медленно. С невероятной, хищной уверенностью.

Уверенные пальцы шейха раздвигают нежные, влажные складочки. Они обнажают самый чувствительный, самый сокровенный бугорок.

Прикосновение к этому месту заставляет меня выдохнуть, издать позорный, непрошеный стон.

Удивительно, как легко тело предает меня, все принципы и устои. Из самой глубины, исходит предательская волна жара и влаги, что остается на умелых пальцах Амина.

Но он не проникает внутрь, как я боялась. Лишь водит подушечкой пальца по этому нежному, распухшему от возбуждения комочку, с каждым круговым движением заставляя меня терять контроль.

Это все от страха. Я точно знаю. Мое сознание сейчас на грани паники, и организм готов на все, чтобы спастись.

Ноги окончательно перестают держать меня. Они подкашиваются, и я вишу на сильной руке шейха, вцепившись в его плечи, чтобы не упасть.

А Амин все чувствует. Я это знаю. Вижу по его лицу, которое могу рассмотреть отчетливо, потому что глаза привыкли к темноте.

Он ощущает мою готовность, мое тело, которое застыло на грани чего-то невероятного.

И тогда шейх останавливается.

Его пальцы замирают.

Они все так же властно раздвигая меня, но больше не двигаются.

— Этого достаточно для начала, — произносит Амин, и в его голосе слышится тяжелое, возбужденное дыхание. — Я хочу, чтобы ты помнила это ощущение. Ощущение того, что даже здесь, в самой глубине тебя, ты — моя.

Глава 22

Аня

Амин резко убирает руку. Эластичная ткань трусиков с щелчком возвращается на место, и я чуть не падаю, лишенная сильной мужской поддержки.

Когда шейх отстраняется, воздух вновь начинает казаться прохладным.

— А теперь веди себя тихо, Аня, — приказывает Амин, и его голос снова становится жестким и холодным. — Если, конечно, тебе не понравилось гостеприимство повстанцев.

Он хватает меня за руку и тянет к полоске света, что манит впереди. Хочет вывести наружу.

И я просто бреду за ним на негнущихся ногах.

Мы выходим из пещеры, и ослепительное солнце пустыни бьет прямо в глаза. Ослепляет и не обещает ничего хорошего.

Я все еще помню, как одна бежала по горячему песку куда глаза глядят. Я еще помню, как ужасно, как невыносимо это было.

Песок жжет кожу. Он все еще хочет засосать меся с каждым шагом.

Солнце палит так, словно жаждет поджечь.

Жажда, о которой я на время забыла в пещере, возвращается с утроенной силой.

Горло передавило, язык абсолютно сухой и шершавый, точно наждачная бумага.

Но я все равно иду. Из последних сил. Иду, спотыкаюсь. Почти падаю, цепляясь за руку Амина, как за единственную опору в этом мире.

Шейх останавливается, снимает с плеча металлическую флягу и протягивает мне.

— Пей, — коротко командует.

Я хватаю ее дрожащими руками и жадно припадаю к горлышку.

Прохладная, драгоценная влага обжигает пересохшее, сдавленное горло.

Клянусь, это самое прекрасное ощущение в моей жизни!

Я пью, не отрываясь, потому что попросту не смогу этого сделать, пока Амин грубо не вырывает из моих рук флягу.

— Хватит. Нужно экономить.

Мне хочется зарыдать. Хочу накинуться на него и отобрать воду, будто я дикарка, воспитанная в лесу по законам джунглей.

Но меня немного отрезвляет, когда смотрю на него. Губы Амина потрескались и побелели, в уголках запеклась кровь. Он тоже, я уверена, очень сильно хочет пить.

— А как же ты? — сипло спрашиваю.

— Я потерплю, — отрезает он, вешая флягу обратно.

Восхищаюсь его силе воли. Его выносливости.

Не понимаю, куда мы идем, но мне все равно. Уже все равно.

Мы просто идем дальше. Во времени я тоже потерялась. Путь кажется бесконечным.

Иду и иду, утопая с песчаных насыпях, пока в глазах не темнеет.

Спотыкаюсь о камень и падаю на колени.

Песок больно впивается в кожу. Теперь он всюду.

— Я не могу… не могу идти, — выдыхаю я, и голос мой — просто шепот. — Давай отдохнем.

— Здесь нельзя останавливаться, — тень Амина падает на меня. — Вставай.

— Но я не могу! — это уже почти плач. Безысходность.

Мы умрем! Умрем на этой раскаленной, убийственной сковороде.

Шейх смотрит на меня мгновение. Потом резко наклоняется, подхватывает меня на руки, как перышко, и без слов продолжает путь.

Я слишком слаба, чтобы сопротивляться. Голова бессильно падает на его широкое плечо. Чувствую напряжение его мускулов, его ровное, хоть и учащенное дыхание.

А думаю почему-то только об одном: он не пил. Почему он не пил? Отдал воду мне.

— Почему? — тихо задаю свой вопрос, даже не понимая, получилось ли произнести его вслух. — Почему ты не бросил меня? Мы оба погибнем из-за меня в этих песках.

Он молчит так долго, что я думаю — не расслышал.

А потом слышится его голос, лишенный всяческих эмоций:

— Потому что ты моя. И я никому не отдам то, что принадлежит мне. Ни врагам, ни пустыне. Твоя жизнь и твоя смерть — только в моих руках.

Знаю, с какой-то стороны это звучит волшебно, но в словах Амина нет нежности. Только холодная, расчетливая уверенность собственника.

Внезапно он замирает.

— Слышишь?! — спрашивает у меня.

Я прислушиваюсь. Сквозь звон в ушах доносится отдаленный, но нарастающий рев мотора.

Он недовольно бросает что-то на арабском, чего я не в силах разобрать, но по голосу ясно, что Амин не говорит ничего хорошего.

Он бежит со мной на руках к ближайшему бархану и резко опускается на песок.

— Не двигаться, — командует. — Не дышать.

Глава 23

Аня

Мне страшно.

Очень.

Не знаю, каким образом Амин сумел выжить в той перестрелке и найти меня, сейчас ему может не подфартить.

И что тогда? Это будет последним днем в моей жизни? Я умру в этих песках замученной и слабой?

Очень сильно хочется заплакать, но мое тело настолько обезвожено, что ощущаю лишь характерную резь в глазах. А слез нет.

Амин начинает быстро, с невероятной ловкостью, засыпать нас обоих песком.

Он делает это так ловко, будто совсем не устал. Сильный, выносливый. Красивый…

Вспоминаю, что Амин отдал мне воду и бережет ее остатки для меня.

Горячий, колючий груз тяжелеет на моих ногах, животе, груди.

Скоро мы оказываемся почти полностью скрытыми под песком. Остаются, наверное, только глаза.

Рев мотора становится оглушительным. Он близко.

Из-за бархана вдруг показывается открытый внедорожник с двумя вооруженными людьми.

Полагаю, что мы будем просто прятаться здесь, Амин вдруг совершает невероятное.

Он резко вскакивает, как демон, рожденный из самого песка, и с силой, которую я бы никогда не заподозрила в уставшем человеке, швыряет свою металлическую флягу.

Она летит по идеальной траектории и со звонким стуком бьет водителя прямо в висок. Тот заваливается на бок, машину, потерявшую управление, резко заносит в сторону. Ее начинает швырять по песку.

Второй мужчина, пассажир, не успевает сориентироваться. Амин уже рядом, как раз в тот момент, когда машина останавливается. Мгновение — и короткий, точный удар рукой по шее заставляет его отключиться.

Вот так, Все кончено за несколько секунд.

Амин подбегает ко мне, откапывает и почти волоком тащит к отжатому у врагов внедорожнику. Он находит в салоне несколько пластиковых бутылок с водой. Он вскрывает одну и сует мне в руки.

— Пей. Только медленно.

Но я не могу медленно. У меня не получается.

Я пью, задыхаясь, проливая драгоценную влагу на шею и грудь. Вода кажется нектаром богов.

Пью до тех пор, пока бутылка не становится пустой, и тут же протягиваю руку за следующей.

Теперь я понимаю, что чувствуют зависимые люди, готовые убить ради того, что им нужно.

Амин не останавливает меня, а сам, отойдя на несколько шагов, опускается на одно колено, тяжело дыша, и только теперь, скрывшись от моих глаз, делает несколько глотков из другой бутылки.

Даже сейчас, почти победив, он позволяет себе показать слабость только в одиночестве.

— Можешь встать? — спрашивает Амин. Его голос хриплый, но все равно остается твердым.

Я пытаюсь подняться, но ноги, ватные от усталости и пережитого ужаса, подкашиваются. Снова оседаю на песок, беспомощно качая головой.

Амин молча подходит ко мне, наклоняется и, схватив за поясок моего платья, одним движением ставит меня на ноги, придерживая за локоть, пока я ищу собственную точку опоры.

— Смотри, — указывает рукой в сторону, туда, где над линией горизонта уже собираются багровые сумерки. — Видишь темную полосу? Это каменистое плато. Там есть укрытие. Пещеры. Нам необходимо добраться до них. Держись пока за машину.

Сам Амин оттаскивает тела мужчин в сторону от машины. Его движения резкие и уверенные. Ощущение, будто он бывал в таких ситуациях сотни раз. Словно это не великий Правитель арабского государства, за которого все делают слуги, а обычный человек, привыкший справляться с тяготами.

Шейх обыскивает врагов, забирает оружие, патроны, еще несколько бутылок с водой, которые засовывает в рюкзак, найденный в салоне.

А я не свожу с него глаз, понимая, что действует он как идеальный механизм, созданный для войны и смерти.

Но мне не страшно. Нутром ощущаю, что Амин не несет опасности для меня, хотя мы оказались в этой пустыне по моей вине. Потому, что хотела сбежать и в итоге доверилась Надире.

Закончив обыск, Амин подходит ко мне и протягивает маленький нож в кожаных ножнах.

— Держи. На всякий случай.

Я смотрю на нож, потом на него. Неужели, шейх не боится, что зарежу его при первой же возможности?

Дрожащей рукой все же забираю себе ножик.

— А машина? — тихо спрашиваю.

— Это мишень. Слишком заметная. Пойдем пешком.

Он плескает остатки воды из одной из бутылок на тряпку и подает мне.

— Протри лицо. И все открытые участки кожи.

Я механически выполняю приказ. Прохладная влага на коже кажется божественной. Он смотрит на меня, оценивая, и кивает.

— Теперь пойдем.

И мы снова идем.

Теперь не по сыпучему песку, а по твердой, каменистой почве, но мне все равно не легче.

Но я молчу, стиснув зубы. Мысли путаются.

Я почему-то сейчас думаю о его пальцах, что всего некоторое время назад владели моим телом с такой унизительной властью.

Думаю о том, как он, изможденный, отдал мне воду. Думаю о его спокойной жестокости, с которой он обезвредил двоих вооруженных мужчин. Кто он? Монстр? Спаситель? И то, и другое?

Глава 24

Аня

Пещера оказывается неглубокой расщелиной в скале, больше похожей на каменный карман, выдолбленный ветром за тысячи лет.

Но сейчас и это кажется мне величайшим спасением. От солнца, от жара песка. От невыносимости раскаленного воздуха.

Амин вталкивает меня внутрь первой, а сам еще какое-то время стоит на входе, всматриваясь куда-то в горизонт.

Вслушиваюсь. Слышу рев мотора. Ни одного — нескольких. Они пока еще далеко, но все равно отчетливо слышны. Вот только нельзя точно уловить с какой стороны ждать этой опасности.

— Они близко, — шепчу я, даже не соображая, что произношу свои опасения вслух.

Сердце снова колотится на пределе своих возможностей.

— Близко, но недолго, — отвечает Амин, не оборачиваясь ко мне.

Его голос спокоен. Никакого волнения или страха.

Наверное, все воспринимается иначе, когда ты растешь среди песков. Наверное, все по-другому, когда ты — единоличный правитель целого государства.

— Смотри, — Амин указывает рукой на одну из сторон света.

Я подхожу ближе и останавливаюсь рядом с ним.

В том месте, откуда мы пришли, больше нет светлого, ясного неба. На горизонте маячит что-то плотное, рыжее, и это что-то явно надвигается на нас.

И в этом устрашающем сгустке медленно опускается жарящее дневное солнце.

— Песчаная буря, — поясняет Амин. — Серьезная. Через десять минут здесь нельзя будет дышать. Им придется убраться в укрытие.

— Они тоже придут сюда? — испуганно спрашиваю, но делаю это сначала на русском, потому что все мысли путаются, а потом уже повторяю специально для Амина на языке, который доступен нам обоим.

— Нет. Найдут место получше. Эти черти хорошо знают пустыню.

Он наконец шагает внутрь пещеры. Пространство тут же становится тесным. От него пахнет горячим песком, силой, и чем-то неуловимо-мужским, опасным.

Амин сбрасывает с плеч рюкзак, и звук упавшего на камень тяжелого трофея эхом отозвался в моей душе.

Я медленно сползаю по песчаной стене на пол, поджав под себя ноги. Грязные и уставшие. И, кажется, вопрос, который жжет меня изнутри все эти часы, вырывается сам:

— Кто они? Эти люди… Почему они взяли меня? И почему идут против тебя? Ты же… ты правитель. Тебя все боятся.

Амин ничего не отвечает, стоя ко мне спиной, достает из рюкзака пластиковую бутылку с водой. Отливает немного в ладонь и начинает медленно и тщательно, насколько это возможно, мыть руки, смывая с них песок и пыль.

Умывается.

Только после этого начинает говорить, когда я уже не жду ответа, потому что понимаю, этот мужчина все же правитель, и может в принципе не общаться со мной. То, что он пошел спасать меня в пустыне — уже «великая честь». Наверное, его жена, Надира, убила бы меня за такое.

— Страх — плохой клей для империи, Аня, — произносит Амин отстраненно, будто это вообще не моего ума дело, и он лишь снизошел до разговора со мной. — А эти люди — осколки старой знати. Те, которые правили здесь до меня. Они считают трон своим по праву крови. А меня — узурпатором. Выскочкой с грязными корнями.

Мне почему-то хочется узнать подробнее, я ведь совсем ничего не знаю об Амине. Что значит «с грязными корнями»? Он сам когда-то завоевал власть?

— А ты, — продолжает Амин, — ты оказалась разменной монетой в их игре. Решили ударить по моей гордости. Показать, что даже мое личное — не неприкосновенно. Или просто хотели выманить меня в пустыню. Что, в общем-то, им удалось.

Не знаю, уместно ли будет рассказать о Надире. И стоит ли вообще рассказывать. Потому что боюсь навредить не только ей, но и себе заодно. Вдруг за этот заговор с первой женой шейх придушит меня прямо сейчас?

Амин снова отворачивается, достает из рюкзака несколько плоских, запечатанных пакетов. Почему-то понимаю, что это сухой паек. Шейх вскрывает один и протягивает мне.

— Ешь. Силы понадобятся.

Беру пакет дрожащими пальцами.

Внутри какой-то безвкусный, отсыревший крекер и кусок твердого, жилистого мяса.

Удивительно, но этот набор сейчас кажется мне пищей богов.

Я ем медленно, боясь вызвать тошноту после длительного голода, но чувствую, как каждая крошка возвращает меня к жизни.

Амин ест стоя. Стоит у входа в нашу небольшую пещеру, не выпуская из вида бушующую снаружи бурю. Видимо, как истинный правитель, он привык держать все под контролем.

Замечаю, что ветер воет уже на другой ноте — особо низкой, угрожающей, и в пещеру начинают врываться первые его порывы, приносящие с собой мелкий, колючий песок.

— Отойди глубже, — бросает шейх, не оборачиваясь.

Я отползаю в самый дальний угол, где скала образовывает подобие ниши. Но совсем скоро понимаю, что это не особое укрытие.

Буря медленно, но верно врывается внутрь, точно опасное живое существо. Воздух становится густым, я боюсь, что мы не сможем дышать, когда истинный ужас обрушится на наше укрытие. Когда свет не просто приглушится, а исчезнет полностью.

— Амин?! — зову я, понимая, что больше не могу терпеть собственный страх.

Глава 25

Аня

И в следующее мгновение я чувствую его.

Амин устраивается рядом. Хватает меня и грубо протаскивает еще глубже в нишу, почти прижимая к стене.

Заставляет лечь на бок. Сам прижимается грудью к моей спине, закрывая своим мощным торсом меня от опасности, что несется снаружи.

И вот мы оказываемся втиснутыми в каменную щель. А между нами нет ни сантиметра свободного пространства.

Крепкое, горячее тело Амина будто бы срастается в моим. Он обнимает меня рукой, прижимая еще немного ближе, и я чувствую, как в районе бедер крепнет его желание.

Разве можно хотеть этого сейчас? Когда мы в шаге от смерти?

Но у меня нет желания вырываться сейчас. Рядом с Амином, окутанная его теплом и ощутимой, сильной аурой, я чувствую себя в безопасности. У меня получилось довериться.

Пара минут, и дышать становится нечем, и от этого близость шейха ощущается еще более острой.

В какой-то момент я не выдерживаю и пытаюсь отодвинуться, но он не позволяет мне это сделать. Такой же крепкий и несокрушимый, точно камень.

— Не двигайся, — его приказ звучит прямо у моего уха, под аккомпанемент бушующей стихии.

Губы Амина почти касаются моей кожи. Голос низкий, властный. От него по спине бегут мурашки, несмотря на ужас происходящего. Я просто знаю — Амин защищает меня. И он точно уверен в своих действиях.

Я слышу как песок визжит снаружи, словно миллион демонов, а здесь, в этой каменной скорлупе, относительно тихо.

Мне кажется, если прислушаться я даже смогу различить бешеную скачку наших сердец — его, ровного и сильного, и моего, готового выпрыгнуть из груди.

Тепло Амина все еще проникает сквозь ткань моего многострадального платья.

Рука шейха, все это время мирно покоящаяся на моей талии, вдруг приходит в движение. Медленно.

В темноте, где вообще ничего не видно, это прикосновение ощущается в тысячу раз острее.

Пальцы Амина вдавливаются в мою плоть, и я чувствую, как все мое тело откликается на этот властный захват предательской волной тепла.

Его рука не собирается убираться.

Кончик большого пальца начинает медленно, почти неуловимо водить по моим складочкам прямо через ткань трусиков. Описывает маленькие круги на тонком и, наверное, очень дорогом кружеве.

Стыд и ярость борются во мне с животным, примитивным желанием продолжения. Каждый новый круг, описанный уверенным, сильным пальцем, создавал уверенный перевес в пользу второго.

Амин не делает резких движений. Он просто держит меня так, заставляя осознать нашу близость, эту вынужденную, порочную интимность.

Буря воет за стенами нашего укрытия, а внутри меня бушует нечто не менее сильное — смесь из страха, ненависти и того темного, всепоглощающего влечения, которое я отчаянно пытаюсь отрицать до сих пор.

Он играет со мной. Исследует.

Его указательный и средний палец, сильные и властные, ложатся по разные стороны уже припухших от возбуждения губок, прикрытых тканью. И тогда Амин сдавливает их. Нежно, но ощутимо, заставляя все нервные окончания там, внутри, запульсировать от шока и предвкушения.

Удержать это внутри невозможно. С губ срывается звук. Нечто среднее между стоном и сдавленным всхлипом. Амин отвечает низким, беззвучным рычанием прямо у моего уха, и я понимаю, как сильно ему нравится управлять моим телом.

— Тихо, — шепчет шейх, хотя и я не была громкой. Он просто просит меня принять все, что будет происходить дальше.

Его пальцы вновь приходят в движение.

Сейчас Амин не просто ласкает меня, как в самом начале, он раздвигает складочки. Через ткань. Растягивает ее, разводя мои сомкнутые губки в стороны.

Трение шершавой материи о нежнейшую, сверхчувствительную плоть заставляет меня выгнуться.

Это невыносимо. Это слишком. Это больно и сладко одновременно, и я не могу определить грань между этими чувствами.

— Амин… — имя шейха срывается с моих губ как мольба без смысла.

Он игнорирует это. Его внимание всецело там, под его пальцами.

Ткань становится все более влажной, пропитывается мной. И я ощущаю это. Уверена, Амин тоже чувствует. И его дыхание сбивается…

Он находит пальцем тот маленький, спрятанный бугорок, уже твердый и пульсирующий, и останавливается на нем. Замирает. Просто кладет подушечку пальца сверху и давит. Нежно. Точно. Будто нажимает на кнопку, зная, что она запустит механизм.

Во мне что-то взрывается.

Вскрикиваю тихо, но звук тонет в реве бури позади нас.

Тело бьется в конвульсивной дрожи, незнакомых, совершенно неподконтрольных мне.

Мозг словно отключается, и теперь нет больше ничего, кроме этого всепоглощающего чувства.

И тогда Амин начинает снова двигаться.

Круговыми, четкими движениями, все так же через мокрую ткань. Он то усиливает, то делает слабее давление. То трет быстрее, то просто держит палец неподвижно, заставляя меня, точно обезумевшую, искать это трение и тереться о его руку, точно кошка.

Стыда больше нет. Он сожжен дотла всепоглощающим, нарастающим наслаждением.

Я больше не думаю. Совсем. Только чувствую. Каждое движение. Каждую пульсацию крови. Каждый новый, еще более острый прилив наслаждения.

Волны удовольствия накатывают, становятся все сильнее. Меня будто все ближе толкает к какому-то краю.

Тело становится чужим. Оно точно соткано из жгучего, сладкого напряжения.

Уже не сдерживаясь стону, кусаю губы, чтобы не кричать, пальцы впиваются в жесткую стену передо мной.

И в самый пик, когда мир уже готов рассыпаться на сверкающие осколки, губы Амина прижимаются к моей шее. Ласково… но как же остро это ощущается сейчас!

— Кончи для меня, Аня… — просит шейх, но его слова, пусть и тихие, звучат как приказ.

И мое тело, давно переставшее слушать разум, повинуется. Спазм, нарастающий за одно короткое мгновенье, разрывает меня изнутри.

Глава 26

Аня

Я замираю, потом бьюсь в немой судороге, прижатая им к стене, в полной темноте, пока волны экстаза смывают последние остатки стыда, страха и сопротивления, оставляя только жгучую, влажную пустоту и осознание того, что он добился своего без единого поцелуя. Только силой прикосновения.

Мне кажется, на какое-то время я отключаюсь, потому что в какой-то момент прихожу в себя.

Вокруг все еще темно.

Но уже тихо.

Рука Амина до сих пор лежит ТАМ, но теперь она неподвижна.

Тяжелая. Горячая. Очень сильная…

Стыд накатывает горячей, тошнотворной волной, сжигая все внутри.

Это ужас, что со мной случилось! Я позволила шейху то, чего никому и никогда не позволяла.

Получается, я признала его власть. Власть надо мной.

Я только что… у него на руке… по его приказу. В темноте, прижатая к стене, будто мы животные.

Наверное, хорошо, что он не взял меня… Но это слабое утешение, если честно. Уверена, только буря помешала ему, иначе…

Мой страх опасный и липкий.

Я резко дергаюсь, пытаясь отодвинуться, но властная рука Амина мгновенно сжимается, наполняется еще большей силой, удерживая меня на месте.

— Не двигайся, — говорит он мне. И это приказ, я знаю.

Что-нибудь еще ужасное этот мужчина хочет сделать со мной.

Но Амин поступает иначе:

— Еще не все. Пыль будет оседать минут десять. Задохнешься, если сейчас выйдешь.

Я испытываю облегчение. Даю себе возможность выдохнуть хотя бы на ближайшие десять минут, потому что иначе не переживу их.

К тому же, Амин прав. Даже здесь, в глубине пещеры, воздух густой пыльный. Им больно дышать.

Но мне все равно трудно просто лежать вот так. После всего.

Слезы, что намного горячее раскаленного песка пустыни, подступают к горлу. Я стискиваю зубы, заставляя их не литься.

Про себя считаю секунды. Каждую. Один, два. Боюсь пролежать с шейхом лишнее мгновенье.

Но так даже проще. Я отвлекаюсь на счет, и в голову не лезут все эти мысли о страхе и тяжести случившегося.

— Отпусти, — выдавливаю я, когда по моим подсчетам проходит отведенное Амином время.

Сначала кажется, что бесполезно. Шейх не отвечает. Но через мгновение его рука медленно, почти нехотя, убирается.

Странно, но там, где она лежала, все еще остается ощущение жара и странная, физическая пустота.

Амин поднимается первым, я разворачиваюсь.

Его силуэт вырисовывается на фоне светлеющего входа.

Шейх отряхивается, и с него сыплется песок. Очередное напоминание, как он закрыл меня собой от бури.

— Вставай, — подает мне руку.

Смотрю на его ладонь. Это та самая. Я ненавижу ее! Ненавижу его…

И сейчас я хочу быть самостоятельной хоть в чем-то. Упираюсь в камень и с трудом поднимаюсь на дрожащие ноги.

Мы выходим из пещеры. На свет.

Мир, который я вижу, изменился. Очертания барханов сглажены, теперь они более однородные и гладкие.

Воздух все еще немного мутный, но уже можно дышать. Солнце, бледное и беспомощное, пробивается сквозь пелену.

— Мы пойдем на запад, — сообщает Амин мне совершенно бесполезную информацию. Я не ориентируюсь здесь, да и вряд ли когда-то смогу.

Для меня пейзаж вокруг — одинаковый по всем сторонам. Я бы умерла здесь. И теперь, получается, обязана Амину жизнью.

— Город совсем недалеко. Нас заберут преданные мне люди.

Неважно. Все это неважно.

Амин достает небольшой телефон с кнопками. Такие были, когда мобильные только появились, видела на картинках в интернете.

Странно, почему шейх пользуется таким… Но, увидев антенну, я сразу все понимаю. Он собирается связаться со своими людьми через спутник.

Мы идем не менее получаса (хотя по ощущениям проходит еще одна маленькая жизнь) прежде, чем навстречу замечаем несколько пыльных внедорожников.

Амин помогает мне разместиться на заднем сидении. Его помощники предлагают мне воду и влажные салфетки, чтобы протереть лицо.

Дорога назад проходит в гробовой тишине.

Амин сидит рядом со мной, отдавая тихие, четкие приказы водителю на арабском.

Он — снова Шейх. Повелитель. Господин. Тот, чья воля — закон. Между нами в роскошном прохладном салоне — целая вселенная.

Амин смотрит что-то в планшете, я гляжу в окно, на пейзажи, что практически ничем не отличаются друг от друга.

Только когда вдалеке показываются знакомые очертания дворцовых стен, шейх откладывает планшет.

— Ты вернешься в свои покои, — говорит он на английском, не глядя на меня. — Врач осмотрит тебя. Ты будешь отдыхать. Есть. Набираться сил.

Понимая, видимо, что я могу воспротивиться, добавляет:

— Это приказ.

— А потом? — вырывается у меня вопрос, прежде чем я успеваю его обдумать.

Он медленно поворачивает ко мне голову. Его глаза, все такие же темные и непроницаемые, изучают мое лицо.

— А потом я решу, что делать с тобой дальше.

Глава 27

Аня

Машины въезжают в ворота дворца. Охранники замирают по стойке «смирно», когда внедорожники прокатываются мимо них.

Когда оказываемся у самого входа, вижу, что наш кортеж встречает взволнованная Марьям и еще несколько слуг мужчин.

Амин выходит первым, но не чтобы открыть мне дверь, как это принято у нормальных русских мужчин. Он проходит вперед и, не оглядываясь, бросает через плечо Марьям:

— Отведите ее в покои. Никого не впускать и не выпускать без моего личного приказа. Охрану утроить.

Потом он поворачивается и смотрит на меня через открытую дверцу машины. Его взгляд скользит по моему лицу, по платью, которое знатно поистрепалось, и в его глазах на мгновение мелькает что-то… сложное. Не гнев. Не желание. Усталость? Что-то вроде… тяжелой ответственности.

— Никого, Марьям, — повторяет Амин.

— Да, мой господин, — женщина склоняет голову, показывая свое почтение к правителю.

И только тогда мужчина уходит широким, уверенным шагом в сторону своего дворца, растворяясь в толпе придворных, которые тут же облепляют его со всех сторон.

— Ты выходить собираешься? — Марьям подходит ближе к машине.

Лицо управительницы принимает жесткие очертания, это говорит о том, что она зла. Гневается на меня.

— Это было очень глупо, — бросает она, когда я оказываюсь снаружи. — Тебе просто повезло, что все закончилось благополучно.

Далее она добавляет что-то на арабском, и я перестаю понимать суть.

Хотя, зачем? Все предельно ясно — хозяйка гарема братик меня. И, скорее всего, ей тоже может достаться за меня.

Марьям провожает меня ко входу во дворец. Плетусь за ней следом, и за нами тут же пристраиваются несколько охранников. На этот раз их четверо.

Вид мужчин устрашающ, но мне уже все равно. Я понимаю, что пути назад нет. Возможность нового побега мне вряд ли представится, да и решусь ли я сама после всего пережитого? Большой, очень большой вопрос.

Меня ведут в знакомые, роскошные покои. Здесь все то же самое — шелк, мрамор, аромат. Но теперь все будто иначе. Я иная.

Дверь закрывается за мной, но когда оглядываюсь, понимаю, что Марьям тоже тут.

— Проходи в хаммам. Тебе надо помыться и расслабиться. Служанки тебе помогут. Они ждут.

— Даже бранить не будете? — зачем-то спрашиваю. Марьям очень строгая, но она вызывает мое доверие. Каким-то образом заставляет чувствовать, что ей не все равно.

Но, скорее всего, это совсем не так. Эта женщина распоряжается в гареме. И все девушки, что находятся в нем, для нее не больше, чем работа.

Мне кажется, она просто не ответит, но ответ все же следует:

— А зачем? Я тебе все сказала. А ты добилась своего — господин запретил выпускать тебя из покоев. И это очень мягкое наказание. Шейх мог казнить тебя за побег.

— Возможно, казнь стала бы моим спасением, — холодно произношу. На секунду задумываюсь, что, наверное, было проще не существовать сейчас. Чтобы один взмах руки палача навсегда лишил меня страданий.

— Замолчи! — гневается Марьям. — И больше не смей такое произносить.

После она хватает меня за руку и тащит к моему личному хаммаму.

В нос тут же ударяет приятный запах густого пара.

Не могу понять, чем пахнет, но аромату явно удалось заинтересовать меня и расположить к процедуре.

Немного привыкнув, замечаю несколько женщин во влажных от пара тонких платьях. Они прилипли к коже и отчетливо показывают их тела.

Это вызывает отвращение.

Моя служанка, Ава, говорила, что хочет трахаться с шейхом.

Ладно, не говорила. Но она явно этого хотела. Я увидела по ее глазам и жестам.

Значит, эти тоже хотят. Амин может взять себе любую, просто ради развлечения. Девушки довольно молодые, и могли бы ему понравиться.

Это вызывает странное, жгучее чувство внутри.

К тому же, я не хочу, чтобы меня сейчас трогали. Мне важно побыть наедине с собой после всего пережитого.

— Я хотела бы остаться одна, — обращаюсь к Марьям, потому что эти хаммамные «нимфы» явно тут ничего не решают.

На этот раз управительница прислушивается к моей просьбе. Она кивает служанкам на выход, и те, склонив головы, змейкой удаляются из пропитанной паром комнаты.

Марьям выходит вслед за ними, и я, наконец, могу немного расслабиться.

Это сразу чувствуется по моей позе. Плечи сутулятся, словно на них обрушивается груз целого мира. И я закрываю глаза.

В голову тут же лезут мысли, и эта темнота перед глазами, наедине с собой, бросает меня в воспоминания о горячем песке, о темноте пещеры, о властных пальцах Амина и о том приказе, который заставил мое тело предать меня окончательно.

А когда вновь открываю их, пар уже не так такой сильный. Он отступает куда-то вглубь хаммама, а прямо передо мной возникает чуть запотевшее зеркало.

Но я все равно хороши вижу в нем себя, особенно, когда подхожу ближе.

Измученное лицо, всклокоченные волосы, синяк… он никуда не делся, и все еще на моей щеке. Хотя, кажется, после похищения он разросся еще больше.

Я почему-то представляю позади себя фигуру Амина. Его силу. Его жестокость. Ту странную, невидимую грань, которую мне удалось разглядеть сегодня. Он не бросил меня. Он не пил, чтобы дать воду мне. Он прикрыл меня своим телом от бури.

Глава 28

Амин

Я ненавижу запах больницы.

Даже здесь, во дворце, где все создано по последнему слову медицинской техники и обтянуто шелком и золотом, как принято у нас на Востоке, его не скрыть.

Лекарства, горячая вода, бинты. И под этим всем скрывается человеческая слабость. Я к ней не привык. Не имею права привыкать. С самого детства.

Несколько часов назад мне сообщили, что Ане стало плохо. Марьям оставила ее одну в хаммаме, хотя я запретил это делать, а потом нашла девчонку в бессознательном состоянии.

Я понимаю, почему это случилось. Ни каждый сможет выдержать сватку с пустыней, а Аня и так достойно сражалась. Признаться, я оказался впечатлен ее стойкостью.

Но, видно, этого все равно оказалось недостаточно, чтобы не было последствий.

Сейчас она лежит передо мной, и я невольно сжимаю кулаки.

Слишком маленькая на широкой больничной койке. Бледная. Даже простыня, которой накрыто тело Ани, кажется тяжелее ее тела.

Лицо обгорело в пустыне, губы потрескались, ресницы дрожат во сне.

Аня.

Моя пленница. Моя фантазия. Моя добыча.

Моя. Это важное, ключевое слово. И я никогда не отпущу от себя женщину, что ни раз приходила ко мне во сне.

У нас принято верить в предзнаменования, толковать сны. И я верю, что все не просто так.

— Температура держится, господин, — шепчет врач, низко кланяясь. — Сильное обезвоживание, перегрев, истощение. Я сделал все, что мог. Остальное отдадим времени. Отдых, вода — то что ей нужно сейчас.

Я киваю. Даже не смотрю на него. Смотрю только на нее. На Аню.

Щеки горят ненормальным румянцем. Проявившийся на одной из них новый синяк заставляет меня едва не зарычать от ярости.

Я знаю, что мои парни зачистили всех, кого обнаружили в том лагере в пустыне. Но даже смерть кажется мне слишком легким наказанием.

Особенно раздражает, что предатели были среди своих. Именно он и начали стрельбу. Стреляли в спину, и меня чудом не задело.

Кажется, у моего дяди гораздо больше сообщников, чем я думал. И это может обернуться реальной опасностью?

Но разве когда-то я боялся опасности? Вся моя жизнь пронизана ей с самого рождения, и я вовсе не тот шейх, что вырос в золотых пеленках. А тот, кто был вынужден защищаться.

На виске у Ани пульсирует жилка. Мокрые пряди липнут ко лбу.

Она метается по постели, едва заметно, будто в невидимых путях, и задыхается от собственного дыхания.

— Ты точно дал все необходимые лекарства? — уточняю, просто чтобы что-то сказать. В докторе я уверен. Он точно не вонзит ножа в спину.

— Введены, господин. Если ночь переживет, к утру станет легче.

«Если».

Я не люблю это слово.

— Вон, — бросаю ему.

Получается тихо, но я привык, что подданным достаточно одного только взгляда.

Врач исчезает так быстро, как только может. За ним выскальзывает испуганная служанка, дверь закрывается.

В комнате становится тихо. Тишина гудит в ушах, словно продолжение бури.

Я подхожу ближе.

Аня лежит на боку, простыня сбилась, открывая плечо.

Я не должен смотреть туда. Но смотрю.

Вспоминаю, как это тело прижималось ко мне в темноте пещеры, как выгибалось, как дрожало.

Я сжимаю пальцы в кулак, костяшки белеют.

Не время.

Не место.

Не сейчас.

Аня что-то бормочет. Голос хриплый, сорванный, но я узнаю этот язык, хотя не могу разобрать ни слова.

Но мне важно, чертовски важно знать, что она говорит сейчас. Именно в этот момент, когда может быть честной не только сама с собой, но и со всем миром.

Идея приходит быстро.

Включаю диктофон и записываю ее слабый, невнятный голос. Отправляю сообщение одному из партнеров. Он русский. Наверняка должен разобрать эту речь.

Ответ приходит на удивление быстро.

Собеседник набирает сообщение на английском, обрисовывая мне суть слов.

Они не удивляют, но почему-то заставляют меня снова сжать кулаки.

Слова врезаются под кожу, как осколки стекла.

«Пожалуйста, не надо…».

«Я не вещь».

«Я не игрушка».

Так бывало всегда. Не все шли в гарем добровольно. Женщины плакали, молили, торговались. Они были частью игры. Монетой. Наградой. Я привык воспринимать их как декорации вокруг власти. Красивые. Удобные. Заменяемые.

Эта тоже должна была стать такой.

Но сейчас она не похожа на игрушку. Только на человека, истерзанного пустыней и своим собственным упрямством.

Глава 29

Амин

Аня дергается, простыня сползает сильнее.

Я ругаюсь себе под нос и сажусь на край кровати. Та жалобно скрипит. Осторожно, так, как никогда никого не касался, поправляю покрывало, прикрывая девушку от шеи до пят.

Пальцы случайно касаются ее кожи. Она горит, как раскаленный металл.

Аня вздрагивает от моего прикосновения. Чувствую, как эта дрожь несется по ее телу.

— Тише, — проговариваю, хотя знаю, что она меня не слышит. — Дыши. Просто дыши, маленькая упрямица.

Она шевелится. Лоб морщится, брови сходятся. С губ срываются отдельные, рваные слова.

Из всего узнаю только одно имя. Ахмад. И оно заставляет мои губы скривиться.

Вспоминаю его след на ее лице. Его крик, когда палач отрубил ему пальцы. Запах крови и страха тогда донеся даже до моего обоняния, хотя сидел я довольно далеко.

— Он больше к тебе не прикоснется, — произношу вслух, сам не зная, зачем. Скорее себе, чем ей. — Никто не притронется.

Аня не отвечает. Она снова ерзает на подушке. Дышит чаще.

Я беру ее ладонь и вкладываю в свою. Она такая маленькая, сухая, горячая.

Девчонка сжимает мои пальцы с неожиданной силой, как утопающий, который пытается зацепиться за край лодки.

Я понимаю, что должен уйти. Совет, доклады, волнения в стране ждут меня. Но ноги не двигаются, и я остаюсь, слушать, как она дышит и шепчет во сне.

Минуты тянутся вязко, как мед в жару. В комнате душно, не смотря на прохладу кондиционера. Я слышу, как где-то за стенами тикают часы. Как шелестит в саду пальма. Как в углу гудит очиститель воздуха.

И как она шепчет… По-русски…

Я вновь не могу ничего разобрать. Не успеваю схватить телефон для записи, как Аня срывается на английский:

— Домой… хочу домой… Пожалуйста…

К горлу подступает что-то странное. Не гнев. Не раздражение. Другой жар, изнутри. От него не спасет ни кондиционер, ни холодная вода.

Мне кажется, она становится еще более горячей.

Беру со столика влажную ткань, которой врач вытирал ей лицо, снова окунаю в миску с прохладной водой. Отжимаю. Прикладываю ей ко лбу.

Аня дергается, потом затихает. Температура все равно слишком высока, но дыхание выравнивается хоть чуть-чуть.

— Никто тебе ничего не сделает, пока ты под моей крышей, — повторяю я тихо. — Никто, кроме меня.

Уголок моих губ дергается. Слова звучат, как угроза.

Женщины в моем гареме, они знают правила. Знают, чего я от них жду, что могу дать. Украшения. Подарки. Безопасность. Они улыбаются, низко кланяются, дарят мне покорность и искусство своих тел. Никто из них никогда не смотрел на меня так, как эта русская, — с ненавистью, страхом и упрямой гордостью сразу.

Никто из них не стоил моей ночи без сна.

Никто из них не проникал в мои беспокойные сновидения.

Я провожу ладонью по ее волосам. Вспоминаю, как она изнывала от усталости в пустыне и все равно поднималась. Другие уже давно бы сдались.

Я не должен был ехать за ней, рисковать людьми, трогать ее в пещере. Но сделал это. И теперь она лежит в моей постели и во сне просит свободу у того, кто забрал у нее все.

— Достаточно, — говорю я себе. — Ты выжил не для того, чтобы размягчаться над какой-то женщиной, Амин.

Я закрываю глаза. Мне вдруг кажется, что пустыня снова вокруг. Жар, песок, рев ветра. Привычное, но все равно опасное.

Пустыня никогда не дает сто процентного шанса на выживание. Она в любой момент может забрать все. И ей неважно, что у тебя за плечами. Сколько тебе лет, сколько стоят твои ботинки, и когда ты трахался в последний раз.

Перед пустыней все равны — и шейх и бомж.

Я родился с «грязными корнями» и с детства привык делать людей послушными фигурами на доске. А эта, слабая и беспомощная, своим бредом рушит привычные правила.

Но сейчас я понимаю, что должен наказать виновных еще жестче.

Так должно быть.

Так правильно.

Доктор сказал, лихорадка может забрать ее, эту девочку с голубыми глазами…

А я хочу, чтобы она открыла их. Посмотрела на меня трезво. Без бреда. И тогда… тогда я решу, что делать с ней дальше.

— Ты должна жить, Аня, — шепчу, наклоняясь ближе, почти касаясь губами ее виска. — Это тоже приказ.

Она дергается, глубоко вздыхает, и на какое-то мгновение ее дыхание становится ровным. Я чувствую, как напряжение у нее внутри чуть-чуть отпускает. Как тело перестает дергаться.

Я остаюсь сидеть рядом, пока ночь не становится совсем черной за окнами. Пока не начинает сереть первый рассвет над садом. Пока врач снова не заглядывает в дверь, робко кашляя.

— Господин… вы здесь всю ночь?..

Я встаю. Резко. Сбрасываю с себя сон, усталость, мысли.

— Следи за ней, — бросаю. — Ты должен сделать все…

— Да, господин.

Я выхожу в коридор. Воздух там прохладный и чистый. Солнечный луч только касается мрамора пола. Слуги прижимают головы к груди, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Здесь, за пределами больничной палаты, я снова шейх. Повелитель. Господин.

Но рука все еще помнит, как в ней лежала маленькая, обожженная палящим солнцем ладонь. И от этого моя власть кажется тяжелее, чем обычно.

Глава 30

Аня

Сознание всплывает медленно, будто я поднимаюсь со дна бассейна с камнем на груди.

Сначала шум. Глухой, далекий. Доносящийся будто из вакуума. Рот сухой, голова гудит.

Пытаюсь вдохнуть глубже, но тут же закашливаюсь.

Грудь обжигает, губы трескаются. Я чувствую это.

Вокруг меня пахнет лекарствами, немного влагой, чистой тканью. Не песком. Не пустыней, запах которой, я думала, въестся в меня навсегда.

Я жива?

Последнее, что помню, как попросила Марьям забрать своих служанок. Как мое тело мягко обволакивал пар из хаммама, и как от тепла горела кожа на ладонях и лице.

А потом будто провал в памяти.

Но раз вокруг такой специфический запах, то со мной могло случиться все, что угодно. И это очень пугает.

Веки тяжелые, но я все равно пробую открыть глаза.

Сверху гладкий, светлый потолок. Между штор сочится мягкий свет, в углу гудит кондиционер.

Комната незнакомая.

Хочется подскочить, но сил нет.

Тело отвечает тупой ломотой, как после тренировки в купе с навалившейся моральной усталостью.

Но я все равно делаю этот рывок, потому что мне жизненно важно сейчас проверить способности тела.

— Не надо, — рядом раздается низкий голос, и у меня все внутри замирает. — Лежи.

Он.

Если бы могла, подпрыгнула бы к потолку. Получается только дернуться и выдохнуть от боли.

Шейх сидит в кресле напротив кровати. Непривычно видеть его черной рубашке с закатанными рукавами. Выглядит темным, мрачным пятном в этой светлой комнате.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Амин. От его голоса по коже пробегает ток. Меня это раздражает. Я не должна реагировать…

— Как будто меня переехал… — сиплю. — Камаз.

«Камаз» произношу на русском, потому что больше ничего не пришло в голову. Потому думаю, что Амин не поймет.

А он будто улавливает смысл и криво усмехается. Хотя в глазах совсем нет смеха.

— Это пустыня, — говорит шейх. — И твоя глупость. И моя тоже.

Непривычно. Амин признает вину.

Надеюсь, за то, что похитил меня, а его раскаянием станет снаряжение меня домой.

Я отвожу взгляд. На столике — миска с водой, влажная ткань. В памяти вспыхивает чужая ладонь на моей руке, холод на лбу, голос сквозь жар. Я решила, что это бред.

— Воды… — шепчу.

Горло ужасно дерет.

Он поднимается раньше, чем я успеваю подумать о служанке. Подходит, поддерживает за шею, приподнимая мне голову. Его пальцы горячие. Вода прохладная, я впиваюсь в нее, прямо как тогда, в пустыне. Почти стону от облегчения.

— Хватит, — он осторожно отнимает стакан. — Быстро нельзя.

Я снова опускаюсь на подушки. В легких тяжесть.

— Сколько я спала? — спрашиваю, глядя в сторону.

— Два дня, — отвечает он. — С перерывами на твой бред.

Я вздрагиваю.

— Я… что-то говорила?

Боже… надеюсь, не клялась убить его?

Короткая пауза. Она делает мое напряжение ощутимее.

Я все-таки поднимаю взгляд.

Что-то дергается внутри, сжимается, когда встречаюсь взглядом с этим мужчиной.

— Да, — произносит он. — На своем языке. Про отца. Про то, что ты не вещь.

Пламя стыда заливает лицо. Как мило. Вывернуть душу в бреду перед своим покупателем.

— Забудь, — выдыхаю. — Это не важно.

— Это важно, — спокойно возражает Амин.

— Для тебя я — игрушка, — выдавливаю. — Товар. И для тебя это нормально. Мой бред ничего не меняет.

Он смотрит так, что хочется спрятаться под одеяло с головой.

Я вдруг понимаю, что неподобающе общаюсь с ним. «Тыкаю», называю по имени, позволяю себе резкие высказывания, в то время, как другие люди, его подданные, трясясь, падают повелителю в ноги, чтобы тот дал возможность говорить.

Тогда почему Амин не наказывает меня? Что он вообще тут делает?

Хочет, чтобы извинилась за побег? Поблагодарила за спасение? Неужели, настолько безжалостный человек, что готов спросить с меня за все прямо здесь?

— Почему ты здесь? — все-таки спрашиваю. Мне нужны эти ответы. — У шейха нет дел поважнее, чем сидеть у кровати пленницы? — все же не могу сдержать колкость.

— Есть, — без паузы отвечает Амин. — Но именно эта пленница устроила бурю в моем дворце. И за его стенами тоже.

Я морщусь.

— Прости, что испортила тебе гарем, — бросаю раздраженно.

Это сарказм. Совсем неискреннее извинение.

Амин едва заметно усмехается.

Только сейчас замечаю на его лице усталость. Именно усталость. Настоящую. Давящую.

Под глазами на его красивом лице темнеют синяки. Я почему-то не заметила их ранее.

Перематывая назад, понимаю, что голос у Амина тоже был непривычный. Более мягкий, что ли…

— Ты выглядишь уставшим, — срывается с языка. Что-то во мне заставляет задать этот вопрос. Наверное, жалость. Сочувствие.

— Управлять страной и своим прошлым выматывает.

— Прошлым? — цепляюсь я.

Улавливаю это непривычное и особенное желание Амина открыться мне.

— Что может быть сложного у человека, родившегося с золотой ложкой во рту?

— Я незаконнорожденный, Аня, — ровно произносит шейх. Это становится для меня откровением. Более того, я не понимаю, чем заслужила подобное. — Сын наложницы. Подарка. Моя мать была развлечением. Точно таким, каким здесь считают тебя.

Слова ударяют. Я забываю дышать.

— Она была простолюдинкой, что оказалась во дворце не по собственной воле. Говорят, шейх безумно любил ее. Именно поэтому мою мать подставили и вышвырнули на улицу. Мое детство было адом: унижение и травля со стороны законных наследников и простых людей. Они все ненавидели нас.

— Но ты — шейх, — вырывается. — Как это…

— Сложилось? — он чуть приподнимает бровь. — Вся моя жизнь — борьба. За выживание и за возможность претендовать на престол как равный. Я был бессилен, когда мою мать убивали, но я смог доказать ее невиновность. С самого начала. Отец был щедрым. Перед смертью он подписал бумаги. Признал меня. Выбрал наследником вместо своего законного брата.

Я моргаю. Живой сериал: бастард против дяди.

— И… он так просто отдал тебе престол?

— Нет. Он считает, что я украл у него трон, — кивает Амин. — И что такие, как я, не должны править. Дядя родился в золоте. Я — во дворе. В лучшем случае меня не замечали. В худшем — напоминали, кем была моя мать.

Шейх замолкает. В голове вспыхивает картинка: мальчик в тени колонны, грязный и измученный. Против которого весь мир.

Горло сжимается.

Зачем он рассказал мне все это?

— Но ты все равно стал шейхом, — тихо говорю. Я теперь понимаю, что Амин вовсе не такой, как я о нем думала. Хотя это не освобождает его от ответственности за мое похищение. — Вопреки им.

— Вопреки, — подтверждает он. — Потому что часть дворца решила, что я полезнее. Потому что я делал то, чего другие боялись. Грязную работу.

В голосе — ни грамма гордости.

До этого у меня был один образ: монстр, который покупает девушек и ломает кости. Теперь к нему добавляется незаконный сын «подарка». Лишний. Ненужный.

— Я знаю, как это — быть «не тем». Тем, кого стыдятся. Тем, кого используют. Разница в том, что я научился использовать других первым.

Он смотрит прямо на меня. Сверху вниз.

— И сейчас ты используешь меня? — спрашиваю. — Как трофей? Как доказательство, что теперь можешь взять все?

Амин улыбается уголком губ. Без веселья.

— Если бы дело было только в этом, я не провел столько времени возле твоей постели, — говорит он.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — шепчу. — Чтобы я перестала убегать?

— Я верю в предзнаменования, Аня. В судьбу. И твоя судьба — в этом дворце. Я хочу, чтобы тебе было легче принять ее. Я хочу, чтобы ты была моей по собственной воле.

Глава 31

Аня

Я вдруг понимаю, что хочу дотронуться до него. Убедиться, что Амин — не только маска и власть. Что передо мной тот самый человек, каким он пытается представиться, и что этот человек реален.

Пальцы сами тянутся вперед. Я едва касаюсь его ладони, которая совсем рядом.

Она теплая. Немного грубая, но было бы странно ощутить, что руки Амина нежные и бархатистые.

Он замирает. Потом разворачивает ладонь и обхватывает мою руку. Не сжимает, не тянет ближе. Просто держит.

И в этот момент я, впервые за очень долгое время, не чувствую себя вещью. И это такое странное, непривычное ощущение.

— Господин, прошу простить меня, — в комнате вдруг появляется незнакомый с проседью мужчина.

Он кланяется шейху, демонстрируя свое почтение и уважение.

Машинально одергиваю руку, но Амин удерживает ее. Сжимает чуть крепче.

— Мне нужно осмотреть пациентку, — говорит незнакомец. Его тон вопросительный. А я теперь понимаю, что это мой лечащий врач.

— Конечно, — отвечает ему шейх, а сам поворачивает голову на меня. — Ты в надежных руках. Доктор быстро поставит тебя на ноги.

Киваю, насколько это возможно из моего почти лежащего положения. Амин выходит из палаты, и я остаюсь наедине с довольно обходительным и приятным мужчиной, который и ко мне относится с почтением.

Сразу почему-то вспоминается, как работают врачи в наших больницах. Я даже невольно морщусь, вспоминая, как в тринадцать лет мне вырезали аппендицит.

Врач выписывает меня уже к вечеру. Точнее, разрешает перебраться в мою спальню, где не так сильно будут давить больничные стены.

Возле моих покоев усилена охрана, меня туда тоже ведут четыре человека. Раньше такое положение дел воспринималось, как конвой, но после похищения это тоже воспринимается иначе, осознаю, что я просто под защитой.

Оставшиеся до наступления ночи пару часов не нахожу себе места.

Лежать уже не лежится, и сидеть не сидится.

За окнами моего будуара роскошный, дивный сад, но мне запрещено гулять еще минимум два дня. «Постельный режим», — так сказал доктор.

Я рассматриваю свою комнату в который раз. Она вроде та же, но в ней теперь все будто иначе. По-другому.

В голове много всяких мыслей. Но, что удивительно, все они не о побеге или моем прошлом, о несладкой доле заложницы. Вместо это все время думаю о теплых руках Амина, его чарующем низком голосе, о его признании, когда он открылся для меня в другой стороны.

Амин, Амин, Амин… эта бесконечная круговерть едва ли не сводит с ума.

Ненормально.

Начинаю задумываться так же о повстанцах. Несут ли они реальную угрозу власти шейха и насколько это опасно?

Но при этом я помню, что Амин все еще шейх, который забрал меня и запер в своем дворце. И я не знаю, смогу ли простить так. Да и требуется ли от меня прощение? Нужно ли оно шейху?

К ночи в покоях становится тошно. Я выхожу на балкон. Впереди темнеет сад, фонари зажигают мягкие пятна света. Воздух теплый, пахнет влажной землей.

Обхватываю перила. Хочется верить, что где-то еще есть мир, где люди не товар. Где они сами выбирают, кого подпускать ближе.

Дверь за моей спиной открывается бесшумно, но я замираю гораздо раньше, чем я слышу шаги.

Глава 32

Аня

— Ты должна отдыхать, — голос Амина наполняет пространство рядом со мной.

Не оборачиваюсь. Не знаю… это очень сложно.

— Я устала лежать, — отвечаю. — И устала от стен.

Он подходит ближе. Его присутствие чувствуется почти физически. Его тепло за моей спиной, легкий запах пряностей и… власти. Что бы я не фантазировала себе — Амин, прежде всего, жесткий правитель этих мест, которому подвластно все.

Даже пустыня разыгралась бурей очень вовремя, чтобы стереть наш след и не подпустить врагов. И это, правда, заставляет задуматься.

— Стены защищают, — спокойно говорит Амин. — Особенно сейчас, когда за их пределами тебе может грозить опасность.

Я резко поворачиваюсь.

Что-то заставляет меня сделать это. Неуловимая, но ощутимая сила.

Шейх стоит в проеме балкона, опираясь плечом о колонну. Его смуглая кожа сейчас кажется еще более темной в приглушенном свете вечернего сада.

— От кого? От тебя? — спрашиваю.

— От тех, кто до сих пор считает меня самозванцем, — отвечает он. — И тех, кто хотел избавиться от тебя в пустыне.

— Ты тоже опасен для меня, так почему я должна верить, что ты решил меня защищать?

Амин медленно подходит ближе.

— Может быть, потому что я уже сделал это, — тихо говорит шейх. — И не один раз.

Завожу руки за спину и вцепляюсь в перила.

— Ты спас меня, да, — говорю. — Но ты не святой. В пещере ты залез туда, куда я тебя не пускала. Нагло воспользовался ситуацией.

Уголок его рта едва дергается. Он будто вспоминает, и эти воспоминания ему очень нравятся.

— Ты была согласна, — произносит он.

Меня обдает жаром. Тело словно кипятком ошпарили.

Между нами, определенно, есть притяжение, и я не могу его игнорировать, как не стараюсь.

— Я была напугана, — резко отвечаю. — А ты — единственный человек, от которого зависело выживу я или нет. Думаешь, свобода выбора была?

Между нами натягивается невидимая нить.

Амин не отводит взгляда.

— Тогда скажи сейчас, Аня, — его голос грубеет. У меня мурашки по коже. — Чего ты хочешь. Я жажду услышать правду.

Поджимаю губы.

В голове кружится карусель мыслей.

Хочу домой.

Хочу стереть из памяти этот дворец и ЕГО.

И еще: чтобы Амин снова дотронулся до меня так, как тогда, в пещере. Мне казалось, между нами стерлись все границы в тот момент.

От самой мысли сводит живот.

— Я хочу свободы, — говорю вслух. Это хотя бы не ложь. — И чтобы ты перестал считать меня своей собственностью.

Он делает еще шаг. Теперь между нами какие-то жалкие сантиметры.

Амин просто смотрит на меня. Долго.

— Хорошо, — наконец произносит. Вот только что-то подсказывает — дальше последует пресловутое «но». — Я не сделаю ничего из того, что ты сама не попросишь. Я ведь уже сказал, хочу, чтобы ты была моей добровольно.

— Спрашивать согласие — это новая прихоть повелителя? — не удерживаюсь от того, чтобы съязвить. Колкость так и вертелась на языке.

Амин вновь усмехается. Но по-доброму, как мне кажется.

— Пусть будет так, — отвечает он.

Шейх протягивает руку. Ладонью вверх.

Понимаю, чего он хочет. Ждет, что вложу туда свою.

Но я медлю. Мешкаю.

Но моя рука дрожит на перилах. Я смотрю на его ладонь, на пальцы, и осознание, что они уже были в моих трусиках, заставляет перестать дышать.

Я все же делаю это. Принимаю его неожиданный жест. Это прыжок в пропасть с закрытыми глазами.

Пальцы Амина смыкаются вокруг моих. Он делает последний, решающий шаг, стирая и без того ничтожное расстояние между нами.

Его свободная рука находит мою талию.

Шейх не двигается сразу. Он ждет, ощущая, как я вздрагиваю под его прикосновением, как замирает мое и без того поверхностное дыхание.

Он очерчивает изгибы моих бедер, и я чувствую каждое прикосновение. Его горячая ладонь оставляет на моей коже чувствительный следы, от которых вряд ли получится избавиться.

Он гладит меня, пусть и через платье. Но когда его крупная и уверенная ладонь все же оказывается в районе моего лобка и накрывает его своей твердостью и жаром, я понимаю, что подошла к самому краю обрыва.

— Ты обещал ждать моего согласия, — выдыхаю я, но голос мой — слабый шепот, утопающий в шуме фонтанов из сада и беспокойного биения сердца.

— Я пока ничего не сделал, — губы Амина в сантиметре от моей кожи.

А рука вновь приходит в движение.

Шелк собирается под его ладонью, трется о мою кожу, и каждый нерв вспыхивает. Я невольно выгибаюсь навстречу, когда мужчина вновь описывает округлость моего бедра. Не успеваю даже остановить себя.

— Просто знай, что твое непокорное тело все помнит.

Его рука снова скользит вперед, к низу моего живота, туда, где уже напряженно пульсирует.

И только теперь я понимаю, что Амин уже собрал ткань моего легкого платья, а сейчас собирается прорваться дальше.

Жар от его ладони, расположившейся чуть ниже пупка, проникает глубоко внутрь, заставляя сжаться все мышцы.

Я издаю тихий, предательский звук.

Большой палец Амина начинает двигаться. Но не вниз, как я боялась, нет. Он описывает маленькие, дразнящие круги прямо над лобком, над тем местом, где резинка трусиков уже кажется жалкой преградой.

А потом вдруг сжимает мое белье пальцами и безжалостно тянет вверх, заставляя ставшую уже немного влажной ткань, вдавиться мне между ножек. В самую чувствительную точку.

Это происходит неожиданно. Я стону. Искра удовольствия, острая и унизительная, пронзает меня. Я вцепляюсь пальцами в ставшие вдруг слишком холодными перила.

— Амин… — его имя срывается с губ мольбой. Я этого не хотела.

— Я чувствую что твои трусики намокли…

Понимаю, что это правда, и щеки заливает краской стыда.

Амин продолжает ласкать меня с помощью ткани трусиков. Получается, что не лезет, как и обещал, но все равно умудряется создать такое восхитительное и невыносимое давление, что мои слабые от болезни ноги едва не подкашиваются.

На мгновенье одолевает страх. В попытках прекратить все, я немного отступаю, вжимаясь спиной в ограждение балкона, но Амин не позволяет мне отстраниться. Его всепоглощающая власть окутывает меня без справа сбежать. Не прекращая властных, методичных движений, что усиливают возбуждение.

— Я… не могу… — бормочу, теряя связь с мыслями. В голове только белый шум и жгучее сосредоточение там, внизу.

— Не можешь что? — он прижимается к моему уху. И это так эротично, что мурашки разбегаются от макушки до пяток. — Остановить это? Так и не надо. Просто почувствуй.

И я чувствую… чувствую, как хочу чего-то большего. И это желание только нарастет с каждой секундой.

— Так ты пустишь меня? — хрипло спрашивает Амин.

Он вдруг замирает, и его неподвижность становится самой утонченной пыткой.

— Туда, куда я хочу?

Глава 33

Аня

Я открываю глаза. Вижу лицо Амина. Оно напряженное от сдерживаемой страсти, в темных глазах горит огонь.

Он и правда ждет. Все, что он делал, все эти пытки, вели к этому вопросу.

Разум просит меня остановиться. Не просит — вопит изнутри. Но я понимаю, что ощущения, то, что я чувствую, низменные, животные желания, не позволят ответить как-то иначе. Потому что я хочу, чтобы Амин продолжил.

Сопротивление во мне ломается из-за невыносимого, всепоглощающего голода, который он во мне разжег.

— Да, — выдыхаю хрипло. И это слово в моей голове звучит сильнее любого крика.

Во взгляде шейха улавливаю триумф. Но буквально на мгновение. Следом он становится более темным, более жадным.

Его пальцы резко, но без жестокости, отодвигают ткань моих трусиков, и уверенно ныряют под нее.

Они снова там. На моей коже. Горячие, сильные. Он быстро находит уже взбухшую, пульсирующую нежную плоть, мокрую и готовую.

Амин издает низкий стон, когда его пальцы скользят по ней, и этот звук заставляет мое сердце упасть куда-то в пятки.

— Как же я хочу попробовать тебя, моя Аня… — шепчет он, и его палец начинает движение там, внизу. Совершает круговые, ласковые движения, от которых мой мир сужается до этой одной точки.

И я правда не думаю сейчас ни о чем. Ни о том, как сильно хотела избежать близости с шейхом, ни о том, что позади меня раскинулся целый сад, где могут находиться люди. Они ведь могут увидеть то, что я позволяю Амину делать с собой.

Но это все становится неважным…

Я вцепляюсь в широкие, крепкие плечи Амина. Стыда больше нет.

Шейх ласкает меня очень уверенно и жарко. И мне не нужно много. Амин доводит меня до края очень быстро, заставляя стонать и выгибаться, молить без слов, одним лишь отчаянным движением бедер навстречу.

Амин держит меня, пока я бьюсь в конвульсиях, его палец все еще там, продлевает спазмы, содрогающие все мое тело до грани боли.

Я прихожу в себя, тяжело дыша, вся дрожа. Шейх медленно убирает руку, и я вижу, как блестят его пальцы от моей влаги.

Взгляд приковывается к ним, и новая волна жгучего стыда, смешанного с буквально ощутимыми воспоминаниями о моем оргазме, накрывает меня. Я сделала это. Я сдалась… И самое ужасное — мне понравилось.

Я хочу сейчас просто быть в этом моменте. Сдерживаю как могу все праведные мысли, потому что не хочу портить этот миг.

— Пойдем… — просит Амин.

Он вновь подает мне руку, и я укладываю сверху свою, ощущая тепло его крупной ладони и ее скрытую силу.

Правитель усаживается на мою постель, а я останавливаюсь рядом. И когда он мягко, но уверенно тянет меня вниз, ноги сами подгибаются, и я оказываюсь перед ним на коленях.

Я понимаю, чего он хочет. Но это слишком… к такому пока не готова.

— Прости я… я не умею этого делать… — признаюсь, и уши тут же загораются пожаром стыда.

Поднимаю на шейха взволнованный взгляд. На это требуется много усилий.

Он кладет руку мне на щеку и проводит пальцем по губам, заставляя створки чуть приоткрыться.

Амин оттягивает подушечкой мою нижнюю губу, проводя по внутренней ее стороне. Это почему-то так эротично и возбуждающе, что меня начинает трясти.

— Этот рот принадлежит мне, — заявляет он. — И я очень хочу его попробовать. Но не сегодня. Ты пока слаба…

Выдыхаю внутренне. Облегчение невероятное.

— Но я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня, Аня.

Смотрит. Внимательно. Заглядывает в глаза, чтобы понять, как отреагирую.

А мне что остается? Я уже сижу между его разведенных коленей и вижу, чувствую, как под тканью просторной кандуры пышет жаром его возбужденный член.

Амин берет мою ладонь и… кладет ее прямо туда. Поверх ткани на твердый и безумно горячий бугор.

Он резко выдыхает. Его глаза закатываются от удовольствия, а я замираю от страха и волнения. Налившийся желанием член пульсирует мне в руку.

— Просто… чувствуй… — Амин сжимает мою руку своей. Надавливает, направляет.

Я невольно стискиваю пальцы, ощущая под тканью с новой силой его размер и твердость. Проводу пару раз по всей длине, боясь представить, какой он на самом деле, потому что даже сейчас, спрятанный под одеждой, член Амина крупный и горячий, словно ненастоящий.

Шейх вдруг убирает мою руку. Он стаскивает с себя белое одеяние, и я едва не охаю, увидев его идеальное загорелое тело. Мне даже хочется глупо спросить: «Это все настоящее?».

Каждая мышца четко очерчена. Они перекатываются под кожей, пока Амин двигается, и я не могу перестать смотреть на них, наблюдать за этим завораживающим зрелищем.

Быть может, во мне всего лишь говорит очередная волна возбуждения, и я словно под гипнозом, хочу себе это божественное тело.

А потом он обнажает член.

Мое дыхание перехватывает. Крупный, с четким контуром орган, при моем взгляде, кажется, наливается кровью еще больше.

— Давай, Аня… — голос шейха хриплый от жажды, но все равно требовательный. — Я хочу, чтобы ты это сделала…

Он снова помогает мне, направляя руку, пока в моей голове судорожно мечутся мысли. Амин издает приглушенный стон, стоит только моим прохладным пальцам соприкоснуться с его горячей и нежной кожей.

Это реакция словно придает мне смелости. Начинаю двигать рукой, неуверенно сначала, а шейх шепчет мне указания, хриплые, лаконичные: «Сильнее. Медленнее. Вот так…».

Голова кругом. В горле застревает воздух. Не могу поверить, что делаю, пока мой живот вновь сводит от накатившего возбуждения.

Странное, почти неконтролируемое желание прикоснуться к члену губами давлю в себе изо всех сил. Но меня все равно тянет туда, как магнитом. Неужели, это нормально? Неужели, женщина в своем уме способна испытать такое?

Но есть еще кое-что, что я вижу сейчас — как медленно, но верно забираю у шейха контроль. Как его лицо искажает гримаса наслаждения. Что он буквально зависим в этот момент от того, что я делаю.

Набираюсь смелости. Становлюсь увереннее. Толстый, крепкий как камень член уже не так жжет ладонь.

Я ускоряю движение, нахожу ритм, который заставляет дыхание Амина сбиться. Он запускает пальцы мне в волосы и чуть сжимает их в порыве страсти. Его тело напряжено, как тетива.

— Аня… — мое имя из его уст звучит как предупреждение и как молитва.

Я не останавливаюсь.

Я наблюдаю, зачарованная, как он идет ко дну. Как капитулирует под лаской моих ладоней.

Как его мускулы вздрагивают, как он внезапно смыкает глаза, и по его лицу прокатывается волна чистого, ничем не сдерживаемого удовольствия. Как горячее семя выстреливает мне на пальцы, попадает на платье, пока Амин сдавленно рычит.

А потом все прекращается.

Ему требуется совсем немного времени, чтобы вновь превратиться в него — в держащего все под своим контролем жесткого единоличного правителя государства.

Глава 34

Аня

На следующее утро я просыпаюсь одна в своих покоях.

Солнце только пробивается сквозь шторы, в комнате тихо. Через приоткрытое окно поступает утренняя прохлада. Здесь такое бывает нечасто.

В голове тут же всплывают воспоминания вчерашней близости с Амином. Это не было принуждением. Это не было актом утверждения власти надо мной. Я сама сказала «да», я попросила шейха сделать это со мной, потому что больше не могла терпеть.

И я сама захотела доставить ему удовольствием. Могу ли я сказать, что сломалась? Не знаю… но после нашего путешествия по пустыне все странным образом поменялось.

А еще я ловлю себя на мысли, что должна сказать Амину про Надиру. Я не стукачка, но он имеет право знать, как поступает его главная жена.

Главная жена…

Меня передергивает от отвращения, от обиды за себя. Смогу ли я смириться с тем, что всегда буду не единственной? Нет никакой гарантии, что после того, как кончил от моих пальцев, Амин не пошел к другой девушке, что ублажала его всю ночь…

Сначала мне было все равно. Все, чего хотелось, — убежать, вернуть прошлую жизнь. А теперь все стало иначе. Сложнее. Глубже. Я, кажется, влюбилась в этого мужчину, который никогда не будет принадлежать только мне.

Сердце стучит слишком громко. Я сильно взволнована всеми этими мыслями и личными признаниями.

Когда Ава приносит мне завтрак, я прошу ее передать весточку Амину от меня. Сказать, что нам нужно поговорить, и я очень буду ждать этой встречи.

Шейх находит на меня время только к вечеру. Говорят, его не было во дворце весь день, и никто не знает точно, куда он уезжал.

Он вновь застает меня на балконе. Я вижу в небольшом плетеном кресле и любуюсь раскинувшимся садом. К сожалению, на прогулку меня пока не отпускают, а за дверью охрана из четырех человек, что допускают в мои покои только личную служанку и Марьям.

Последняя, кстати, поддержала мое желание донести до Амина правду. Но сказала, что я должна быть готовой к любому повороту событий.

Наверное, именно поэтому я сейчас так сильно напряжена. И это напряжение усиливается, стоит только Амину появиться в поле моего зрения и усесться напротив на такое же кресло, как у меня.

— О чем ты хотела поговорить со мной?

— О твоей жене. Надире, — мой голос предательски хрипит.

Его глаза темнеют в этот момент. Когда замечаю это, начинаю жалеть о своем решении. Что, если я ошиблась?!

— Я слушаю.

Сглатываю. Ладони становятся влажными от беспокойства.

— Это была Надира, — начинаю и сразу, не давая себе остановиться, вываливаю все: план побега, ее обещание, попытка угрожать мне клинком и как его жена шипела на ухо: «Ходи и оглядывайся, русская.»

Пока говорю, у него на лице не дергается ни один мускул. Это беспокоит еще сильнее.

— Ты должен знать, — заканчиваю я резко. — Это правда. Я боялась за свою жизнь здесь. Я хотела домой. Но, самое главное, если Надира в сговоре с твоим дядей… это уже не только про ревность.

Повисает тишина. Я почти физически ощущаю ее.

— Я сам догадался, — говорит он наконец.

Я моргаю. Хочу испытать облегчение, но пока не выходит.

— Что?

— Я сам догадался, — повторяет. — Еще когда тебя вернули во дворец. Просто ждал, когда ты придешь в себя. И скажешь сама.

В груди что-то обрывается. То ли долгожданное облегчение, то ли злость.

— То есть ты все это время… — шепчу. — Ждал, когда я решусь?

— Да, — спокойно отвечает он. — Если бы ты промолчала, это многое сказало бы о твоей душе.

Это больно, но честно.

— И что теперь? — спрашиваю. — Ты веришь мне?

Снова пауза. Она кажется бесконечной.

— Я верю фактам, — говорит Амин. — Твои слова совпали с тем, что мне уже принесли.

— Что тебе принесли? — выдыхаю.

— Доказательства, — коротко отвечает он. — Увидишь сама.

Через час тебя приведут в комнату для приемов. Мы решим этот вопрос.

Так и происходит. В назначенное время я уже там. Меня сопроводили охранники и Ава.

Комната для приемов почему-то кажется меньше обычного. Хотя и так огромная. Высокий потолок, тяжелые шторы, густой запах благовоний.

Я была тут уже несколько раз и всякий из них оказывалась слишком взволнованной и даже напуганной.

По правую руку от места, где должен проявиться Повелитель, расположились несколько советников, по левую — жены, которых я заочно ненавижу, Марьям, еще пара лиц, которых я не знаю.

В воздухе пахнет любопытством и страхом.

Надира стоит посреди зала, и она как всегда идеальна, с золотыми браслетами на запястьях. На лице каменная маска, показывающая, что главная жена шейха не потеряла своего достоинства даже сейчас. Только глаза выдают настоящие чувства — там ярость и презрение и… страх. Я вижу его, улавливаю между строк.

— Ты уверена, что хочешь присутствовать? — неожиданный голос Амина позади заставляет меня вздрогнуть.

— Да, — отвечаю. Но голос звучит тверже, чем я на самом деле себя чувствую.

Глава 35

Аня

Амин делает шаг вперед. Направляется к своему креслу.

Зал затаивает дыхание.

Кажется, что даже время останавливается, пока правитель идет к своему законному месту. А воздух становится таким густым, что его можно, наверное, потрогать руками.

Мне не по себе. Зато Надира стоит с гордо поднятой головой. Ее лицо не выражает эмоций, будто она совсем не боится.

— Надира, — голос Амина спокоен, но в нем сталь. — Ты знаешь, почему ты здесь?

Она опускает глаза, обводит зал взглядом.

— Потому что твоя новая игрушка, — кивает в мою сторону, — решила избавиться от меня. Я — твоя первая жена, Повелитель. Мне больно смотреть, как ты разрушаешь свой дом ради чужеземки.

Перестаю дышать. Как она все вывернула. Как зло и цинично.

Перевожу взгляд на Марьям, та мотает головой, как бы намекая, чтобы я ничего не предпринимала.

— Ты действительно думаешь, что мой дом рушит Аня? — спокойно спрашивает Амин.

— Она принесла проклятие! — горячо отвечает Надира. — Я предупреждала! С тех пор, как она переступила порог, в стране неспокойно. Бунты, кровь, слухи. Ты сам слышишь, что говорят люди.

Советники переглядываются. Жены шепчутся. Я вцепляюсь пальцами в ткань платья. На этот раз планирую послушать совет Марьям и не встревать.

— Я слышу, — кивает Амин. — И поэтому мы здесь.

Он подает жест стражнику. Тот выносит вперед несколько листков бумаги, сложенных в маленький, полупрозрачный мешочек.

— Это что? — нервно спрашивает Надира.

— Следы, — говорит он. — Твои следы.

Он разворачивает одну из записок.

— Сегодня ночью девчонка будет выведена через северный ход. Охраны — двое. Остальное — на вашей совести.

В зале будто становится холоднее.

— Это подделка! — резко бросает Надира. — Ты веришь этим бумажкам больше, чем женщине, которая была с тобой, когда многие тебя не поддерживали?

— Твоя служанка все подтвердила. Она пыталась бежать, когда охрана пришла за ней.

Молодую и очень тощую девушку выводят вперед.

Та дрожит, как осиновый лист, падает на колени.

— Она врет, господин, — шипит Надира. Даже глазом не моргнула, что от ее слов может безвинно пострадать другой человек. — Их легко купить. Любую из них.

— Даже старую провидицу? — спокойно интересуется Амин. — Вам во дворце известно, что старуха питает к тебе добрые чувства.

О чем они говорят? Какая старуха? Или я просто перестала понимать английский из-за стресса?

— Я… — Надира делает паузу, но искусственно, не запинается. — Я рассказа тебе о пророчестве, чтобы уберечь. Но мы и без пророчества знаем, что Чужие женщины приносят беду. Все знают.

— Уберечь? — Амин смотрит на жену так, что даже мне хочется отвести взгляд. — Ты называешь «беречь» тем, что отправила мою наложницу в руки людей, которые служат тому, кто хочет моей смерти?

— Я — твоя жена, — выдыхает она. — Я имею право защищать наш дом от всяких…

— Ты имела право говорить со мной, — перебивает он. — Кричать, спорить, ненавидеть. Но не имела права общаться с моими врагами.

Амин делает шаг к ней.

Вот теперь время точно останавливается.

Оглядываюсь в поисках палача. Неужели, надире тоже что-нибудь отрубят?

Шейх останавливается вплотную к своей жене. Она не шелохнется.

Амин касается пальцами ее золотистой щеки. Осторожно проводит по коже.

У меня внутри сжимается боль. Где-то в районе сердца и в животе.

Неприятно видеть подобное. Внутри рушится только-только зародившаяся надежда. И… я ревную. Очень-очень сильно.

Мысль о том, что шейх мог утешаться в постели других своих жен и наложниц в промежутках между тем, как ласкал меня, кажется разрывает душу на части.

— Ты хотела, чтобы она исчезла, Амин начинает говорить. — Я мог бы понять это как мужчина, и твое наказание не было бы столь суровым. Но ты выбрала способ, который делает тебя не ревнивой женой, а предательницей.

Надира смотрит на него, чуть приоткрыв рот. Я вдруг вижу не уверенную первую жену, а женщину, которая впервые понимает, что проиграла.

— Господин, — шепчет она. — Я делала это ради нас…

— Ты делала это ради себя, — отвечает Амин. Его не разжалобить. — И ради того, кто мечтает занять мое место.

Шейх поворачивается к советникам.

— Это неправда… Это ради тебя…

— Надира, — говорит Амин официальным тоном, — ты обвиняешься в сотрудничестве с людьми изгнанного члена семьи, в попытке подрыва безопасности дворца и в угрозах жизни женщины под моим покровительством.

Где-то внутри отзывается это «под покровительством». Но это звучит так двусмысленно.

Советники кивают. Один из стариков вздыхает:

— Это тяжелое обвинение, господин.

— И тяжелое предательство, — отзывается Правитель.

Глава 36

Амин

Надиру берут под руки стражники. Она вырывается, хотя мы все понимаем, что попытки бесполезны.

Вижу ее взгляд, обращенный к Ане. Он полон такой ненависти, что у меня больше не остается ни единого сомнения в виновности моей жены.

— Это еще не конец, — слышу, как шипит Надира, когда ее проносят мимо Ани.

Та ничего не отвечает. Молодец. Она переводит на меня взгляд, чтобы получить поддержку, защиту, может быть, и я киваю, потому что готов это ей дать.

Как дверь за ней закрывается, шум в зале поднимается, как волна. Это уже привычное продолжение любой казни. Я же подхожу к Ане.

— Ты хорошо держалась, — тихо говорит ей.

— Я едва не упала, — честно отвечает мне девушка.

— Я хочу, чтобы ты доверяла мне, Аня.

— Прости, — мотает она головой. — Я все еще у тебя в плену. Это говорит о многом, Повелитель, — Аня впервые называет меня так, и я понимаю почему — довольно умно не показывать другим наложницам и моему окружению, что я позволяю называть себя по имени.

И она смотрит на меня так… Своими большими, влажными глазами, что я вдруг вспоминаю маму. Она тоже не планировала стать игрушкой для шейха. Но ее не спросили. И это клеймо преследовало ее всю жизнь. Всю ее короткую и сложную жизнь.

Мы сталкивались с насмешками и откровенной ненавистью, и я понятия не имею, как она справлялась. Что заставляло ее улыбаться мне каждый день.

«Я люблю тебя, сынок, — часто говорила она, — ты — лучшее, что подарил мне Всевышний».

— Уведите ее! — командую неожиданно даже для самого себя. Аня поджимает губы.

Меня вновь охватывают суровые будни правителя.

Понимаю, как идеально все смотрится со стороны. Но, на самом деле, это непростая работа. Работа, которую я проделываю каждый день.

В этом дворце тишина никогда не бывает честной. Даже когда стены молчат, под мрамором что-то шевелится.

После разоблачения Надиры дворец затих странно — как зверь перед броском.

Жены прячут глаза, советники говорят тише, чем обычно. В воздухе пахнет страхом и любопытством.

Анна почти не выходит из своих покоев. Не потому, что я запретил, — сама не хочет. Но так мне проще. Легче.

Уже двое суток мы не виделись. Точнее, я наблюдал за ней из своего окна. Но больше не хочу держаться на расстоянии. Жажду ощутить тело ее кожи и жаркое возбуждение.

Нет ничего прекраснее смущенной от возбуждения женщины. Мне нравится, как вспыхивают ее щеки в этот момент. Как она борется с собственным желанием, наполняясь им все сильнее.

Сейчас она сидит у окна, подтянув ноги на диван, с книгой на английском. Солнце цепляется за ее волосы, делая их еще светлее. На секунду я позволяю себе просто смотреть.

Мне недостаточно просто трахнуть ее. Я жажду ей обладать. Девушкой из моего сна.

Стук в дверь ломает картинку.

Резкий, торопливый. Я уже знаю: ничего хорошего.

— Войдите, — говорю.

Дверь распахивается. Вбегает начальник стражи, за ним советник из внутренних кварталов. Оба напряжены, как натянутые тетивы. На мгновение они замирают, увидев Анну.

Я и сам раздражен тем, что эти двое врываются в ее покои. Что смотрят.

Но я не даю им времени отвлекаться.

— Говорите, — бросаю. — Сейчас же.

— Господин… — страж опускается на колено. — В городе… случилось.

Он сглатывает, ищет слова.

Я терпеть не могу, когда мне «ищут слова»!

— Что именно, Рахим? — голос становится ледяным.

— Взрыв, — быстро выдыхает он. — На большом рынке, возле северных ворот. Несколько лавок уничтожено, много раненых. Люди говорят… — он запинается, — что это знак. Что «настоящий наследник» вернулся.

Анна резко поднимает голову. Я чувствую ее взгляд затылком.

Она вряд ли понимает наш язык, но вид у визитеров такой, что слова и не нужны.

Советник делает шаг вперед.

— По городу распространяют листовки, господин, — говорит он. — С вашем именем и именем вашего дяди. Людям шепчут, что ты незаконный… что власть забрал силой. Что твой дядя вернется и наведет порядок.

Слова «незаконный» я слышал всю жизнь. Грязный. Испорченный. Но сейчас они звучат как удар, на который рассчитывал враг.

— Листовки у тебя? — спрашиваю.

Он протягивает сложенный лист бумаги. Я разворачиваю. Фотография дяди. Его лицо знакомо каждому в государстве, потому что м чтим свою историю. Под ним крупные буквы: «Законная кровь. Возвращение в дом».

В горле поднимается знакомый вкус железа. Не от страха. От злости.

Я чувствую, как Анна встает. Не оборачиваясь, знаю, что она подходит ближе.

— Есть погибшие? — спрашиваю, не сводя глаз с бумаги.

— Да, господин, — отвечает Рахим. — Женщины, дети. Несколько торговцев. Мы уже оцепили район, но люди… боятся. И злятся.

Глава 37

Амин

— Связь между взрывом и листками есть? — спрашиваю.

Советник кивает.

— Листки появились почти сразу после грохота, господин. Люди говорили, что это «знак», что старый порядок возвращается. В толпе кричали имя вашего дяди.

Аня делает тихий вдох. Слышно, как она шепчет что-то на родном языке, и это звучит расстроенно, хотя вряд ли девушка улавливает смысл нашего разговора.

Я впервые за все это время поворачиваюсь к ней. В ее глазах ощутимое беспокойство. Я вдруг понимаю, что мне не нравится видеть ее такой.

Я не привык обсуждать важные государственные вопросы в обществе жен и наложниц, но сейчас не тот случай. Нападение моего дяди на рынок, самое сердце нашего города, не терпит отлагательств.

— Сколько людей мы потеряли? — спрашиваю, вновь возвращая свой взор на мужчин. Но мне нравится ощущать за своей спиной дыхание Ани. Понимать, что она рядом, и что стоит за мной, а, значит, защищена.

Названные цифры режут слух.

Дядя выбрал правильную точку: рынок, страх простого народа. Это лучше любой армии.

— Я хочу список всех стражников, несших службу у северных ворот, — говорю. — Имена, семьи, связи. Сегодня.

— Да, господин.

— Усильте охрану дворца. Особенно внутренних проходов, — добавляю. — Если он ударил по рынку, следующий шаг — попытка вбить клин здесь.

Советник кивает, но робко.

— Люди… — начинает он. — Им нужны слова, шейх. Объяснение. Утешение. Если вы промолчите, за вас скажут другие.

Я знаю, кто эти «другие».

Поднимаю взгляд.

— Я выйду к ним, — говорю. — Но не сейчас.

Аня

Мужчины, принесшие какие-то ужасные новости, уходят. Амин поворачивается ко мне.

Я чувствую себя скверно, потому что понимаю, что что-то случилось, но пока не знаю что. Самые страшные мои опасения — повстанцы начали действовать более жестко, чем похищение новой наложницы.

Они совсем не церемонились со мной и, думаю, жизни других людей также не имеют для этих людей ценности и смысла.

Дверь мягко закрывается за визитерами. На пару мгновений воздух в комнате тяжелеет так, словно потолок опустился ниже.

— Расскажи мне, — прошу на английском.

Амин усмехается. Устало.

С чего я взяла, что правитель целого государства будет обсуждать важные правительственные дела со своей шлюхой? Кажется, после моего спасения в пустыне я слишком много на себя беру, слишком большую роль отвожу себе в жизни этого мужчины.

Но Амин почему-то отвечает:

— Дядя напал на рынок. Прогремел взрыв. Есть погибшие.

Закрываю рот ладонями. Это ужасно.

— Дети? — уточняю с ужасом. Амин просто кивает на эти слова.

— Это был его первый удар, — добавляет шейх. — Громкий. Кровавый. Но не последний.

Сейчас Амин смотрит на меня иначе. По-другому. Да, в его глазах остается все та же уверенность, но я вижу в них еще и боль. Разочарование в том, что не смог уберечь жителей свой страны от теракта.

У меня появляется странный, неожиданный порыв поддержать его.

Сама не понимаю, как делаю этот шаг. Всего один, но его оказывается достаточно, чтобы убрать все расстояние между нами.

Кладу руку на плечо Амина спереди, замечая, как трясутся пальцы.

Он реагирует мгновенно — закрывает глаза, и я слышу, как с шумом наполняются воздухом его легкие.

Шейх тоже притягивает ко мне руку и притягивает меня за талию. Буквально вдавливает в свое мощное, безумно горячее тело.

А я уже знаю, что это такое — его близость. Какой чувственной и всепоглощающей она может быть.

— Я хочу трахнуть тебя.

Его слова оказываются неожиданными и вспыхивают во мне волнением.

— Прямо сейчас, Аня…

Глава 38

Аня

Его слова грубые и жесткие. Они, точно лезвие, проносятся по моей коже.

Все внутри сжимается от страха. От страха, что все случится сегодня. Сейчас. Бежать уже попросту некуда.

Мой разум противится. Он все еще ищет варианты. Пытается сопротивляться, продумывая планы отступления, но я заранее понимаю, насколько все они обречены.

Но, в то же время, где-то глубоко внизу живота, там, где еще помнится прикосновение его пальцев, разгорается ответный, постыдный огонь.

Просто так тяжело признать. Сказать себе — «Да. Я хочу этого!». Хочу этого с ним, с тем, в чьих глазах я только что видела боль за чужих детей. Это безумие.

Но я уже сделала шаг. Сама. Быть может, даже спровоцировала Амина на влечение, оказавшись слишком близко.

Шейх не позволяет мне раздумывать. Его губы смыкаются с моими в следующее же мгновение.

Это не поцелуй, о котором мечтают перед первым сексом. Это захват. Это заявление прав. На меня и на все, что я считаю своим.

Язык Амина грубо вторгается в мой рот, и я отвечаю с той же дикой, отчаянной силой, впиваясь пальцами в его шею, в мягкость его кандуры. Он издает хриплый, одобрительный звук прямо мне в губы.

Его руки, большие и горячие, срывают с меня платье. Не стаскивают — срывают. Слышен резкий звук рвущегося шелка.

Прохладный воздух, несущийся с балкона, касается обнаженной кожи, и я вздрагиваю. Но Амин тут же прижимает меня к себе, и его тепло согревает, расползаясь ощутимой волной по всему моему телу.

А потом Амин снимает свое облачение. Я впервые вижу его обнаженным почти полностью. Мощный, загорелый торс выглядит божественно. Идеальные напряженные мышцы живота, и ниже… ткань боксеров натянута горячим, подрагивающим возбуждением.

Его член рвется наружу, точно хочет прорвать эту эластичную ткань. Дергается, становясь, еще больше и… опаснее.

А я ведь уже видела его. Держала в руках… Ощущала раскаленную сталь внутри.

Но это не делает меня менее уязвимой сейчас, и моя киска сжимается, наполняясь теплом и болезненным напряжением.

Наверное, я слишком долго рассматриваю Амина. И он позволяет мне это сделать. Изучить. Привыкнуть.

А потом я поднимаю на него глаза, полные страха и желания одновременно.

— Ты боишься, Аня? — его мягкий шепот гипнотизирует.

— Да… — признаюсь хрипло.

— Чего ты боишься?

— Боли… — вырывается.

— Будет больно, — подтверждает Амин.

Он снова притягивает меня к себе. На этот раз я едва не сгораю в пламени его обнаженного тела. Кожа к коже. Когда чувствуешь каждую клеточку его мощного, обжигающего тела.

Амин заглядывает мне в глаза, пока чувствую, как его член рвется ко мне с новой силой. И этот порыв заставляет ноги едва не подкоситься.

— Но я сделаю все, чтобы это было один раз. Только вначале. А потом… потом будет только наслаждение. Обещаю…

Он подхватывает меня. Несет к кровати, усыпанной множеством подушек. Опускает на шелк покрывала.

Мое сердце начинает бешено колотиться, добирается до горла, и теперь стучит там.

Шейх нависает надо мной, забирает свет и теперь кажется еще более огромным и опасным.

Он целует меня снова. На этот раз медленнее, пока его рука скользит между моих ног. Она не встречает никакого сопротивления, и вот уже его пальцы отодвигают трусики, чтобы коснуться складочек.

Только когда Амин делает это, я понимаю, насколько они чувствительные. Насколько влажные и как пульсируют от стыда и желания.

— Вот видишь, — шепчет шейх, заводя пальцы глубже, касаясь запретного входа, отчего между ног все сладко сжимается. — Твое тело ждет меня.

И это правда. Куда уже отрицать? Несмотря на страх, я мокрая для него.

Амин очень осторожно вводит в меня палец, обведя по кругу дрожащую дырочку. Всего на фалангу, но этого оказывается достаточно, чтобы я застонала и выгнулась навстречу, теряя остатки стыда.

Мои пальцы сами хватаются за широкие мужские плечи.

— Амин… — голос дрожит от мольбы.

Он добавляет второй палец, растягивая, и боль смешивается с неприличным, сладким давлением.

— Пожалуйста… — хочется закричать, но получается лишь сдавленный полустон.

— Хочешь, малышка? — возбужденно спрашивает шейх. — Я тоже больше не могу терпеть.

Он стягивает с нас белье, оставляя совершенно голыми, располагается между моих расставленных бедер. Я чувствую его, горячего и твердого, у самого входа. Прямо там.

Ноги непроизвольно хотят сомкнуться, но Амин не позволяет, мягко, но неумолимо разводит их шире своими коленями.

— Дыши, Аня, — командует он, и его голос — единственная твердая точка в плывущем мире. — И смотри на меня.

Я впиваюсь взглядом в его глаза. Вижу в них не только похоть. Вижу сосредоточенность. Обещание.

Амин надавливает на мой вход, и мне хочется закричать оттого, насколько сводит все там, внизу. Но это вовсе не боль, а предвкушение. И теперь низ моего живота так дико пульсирует, что это становится почти невозможно терпеть.

И он входит.

Медленно.

Сдерживая внутреннего зверя.

Боль накатывает постепенно. Пока не становится острой и разрывающей. Яркой, точно всплеск на солнце.

Я вскрикиваю, и слезы сами заливают глаза. Мои пятки впиваются ему в спину. А пальцами на руках я до боли стискиваю его загорелые плечи.

Изо рта вместо мелодии удовольствия слышится вой раненого зверя.

Я правда не смогу это терпеть. Еще пара минут, и я просто умру от всепоглощающего ощущения болезненной наполненности, словно внутрь вставили шипастый раскаленный прут.

Амин замирает.

Я не могу определить точно, но уверена, что он полностью внутри. Дает привыкнуть, но облегчения нет. И это точно пытка. Самая изощренная, что только можно было придумать.

— Все, — тяжело дышит Амин. — Самое страшное позади. Дыши, звезда моя. Просто дыши.

Я делаю судорожный вдох, потом еще один. Боль не уходит, но отступает на второй план, уступая место шоку от этой новой, абсолютной близости. Он внутри меня. Я чувствую каждый его сантиметр, каждый пульсирующий нерв.

— Ты такая узкая, Аня. Ты так сжимаешь мой член, что я готов кончить прямо сейчас.

Эти слова повисают между нами.

Я смотрю на Амина и понимаю, что ему тоже непросто. Он правда держится из последних сил. А мог бы просто разорвать меня по праву сильного. Взять то, что считает своим по праву.

— Можно? — спрашивает шейх шепотом, заглядывая в самую глубину моих глаз.

Я киваю, не в силах говорить.

И тогда он начинает двигаться. Медленно. Осторожно.

Каждый толчок — это сначала напоминание о боли, а потом… потом что-то иное. Вспышка. Тепло, которое разливается из того места, где мы соединены.

Я стону, на этот раз не от боли. Мои мышцы сладко сокращаются вокруг его члена. Я это чувствую. Начинаю чувствовать. Так же, как и каждую венку, что надулась на его крепком стволе.

Ритм Амина учащается.

Его контроль слабеет с каждой секундой.

Он находит угол, который заставляет меня почти закричать от приятных ощущений, и мир сужается до этого места, до этого трения, до его хриплого дыхания у моего уха.

Его рука держат мои бедра, безжалостно впивается в них, направляя каждый толчок все глубже.

И со мной происходит нечто. Страх и боль растворяются, смытые накатывающей волной чего-то такого мощного, что у меня перехватывает дыхание. Мое тело вдруг начинает трепетать вокруг него.

— Амин… — получается выдохнуть.

Я сильнее впиваюсь в его спину пальцами, и тогда он входит в меня в последний раз. До самого предела. А потом сильное тело Амина содрогается в немой судороге.

Чувствую внутри себя горячий поток, и это оказывается последним толчком к тому, чтобы я сорвалась в бездну.

И, кажется, конвульсии наслаждения буквально выворачивают меня наизнанку, а я падаю куда-то вниз.

А потом наступает тишина…

Только наше бешеное дыхание прерывает ее густоту.

Глава 39

Аня

Амин лежит на мне. Он накрывает меня весом своего тела. Лицом утыкается мне в шею.

Чувствую, как его сердце колотится так же бешено, как и мое.

Постепенно шейх приходит в себя. Откатывается набок, но не отпускает, притягивая меня к себе так, чтобы моя спина была прижата к его груди.

Его рука сейчас лежит на моем животе, слишком близко к тому месту, где еще недавно все было иначе. Где я была чистой и нетронутой никем.

А теперь я его. По-настоящему. По-взрослому.

— Больно? — тихо спрашивает Амин, целуя меня в плечо.

— Сейчас нет, — отвечаю. Мой голос почему-то лишен эмоций. Я чувствую себя абсолютно пустой внутри.

— Больше не будет больно, — обещает шейх. Этими словами он лишь подтверждает, что взял меня не единожды. А у меня больше не остается реальной причины отказать ему в близости. — Только наслаждение, Аня. Наслаждение, которое я тебе подарю.

Хочу спросить Амина: а как же другие жены? Им он говорит то же самое? Обещает дарить наслаждение? Давать близость, от которой подгибаются коленки?

И если остальные обитательницы гарема согласны на такие условия, готовы на все, лишь бы раздвинуть ноги перед Повелителем, то для меня все иначе. Моральные установки не позволят мне быть «одной из».

Я закрываю глаза. От усталости, от переполняющих чувств, от осознания, что я больше не та, что была час назад.

— Ты расстроена?

— Нет.

Амин заставляет мою голову повернуться. Удерживает ее за подбородок, заглядывая мне в глаза, которые, я уверена, выдают мое вранье с потрохами.

— Что случилось? — допытывается он. И, конечно, не ждет отказа. По его внутреннему убеждению я обязана ответить.

Потому решаю больше не держать в себе.

— Я не смогу жить в гареме, понимаешь?

— Не понимаю.

— Знаю, для тебя это нормально, но я устроена по-другому. Для меня неприемлемо, что мой мужчина будет… — дальше я запинаюсь, подбирая слова. — Заниматься сексом с другими девушками после меня.

— Но это не должно тебя волновать. Ты станешь главной женой вместо Надиры. Я хочу, чтобы ты носила этот титул.

Горло перехватывает болью.

Наверное, Амин думает, что я обрадуюсь. В его понимании быть главной женой — великая честь. Но это не так. Для меня нет.

Но и говорить про мои чувства бессмысленно сейчас. Амин не поймет. Потому мне остается лишь переживать эту боль в себе. Глубоко внутри.

Ощущать, как она разъедает нутро, точно кислота, не оставляя места ни для чего хорошего и светлого в моей жизни.

— Тебе, наверное, нужно ехать? — спрашиваю, стараясь сделать свой голос чуть менее слезливым.

На самом деле, я очень хочу, чтобы Амин ушел сейчас. Мне нужно пережить все случившееся в одиночестве.

— Да… — отвечает он, утыкаясь носом в мое плечо.

Чувствую, как шейх оставляет на нем легкий, обозначающий поцелуй.

— А я? — не знаю, зачем спрашиваю это.

— Ты останешься во дворце, — это же очевидно. — Внутреннюю охрану усилят. Никому, кроме моих людей, я не позволю к тебе приблизиться.

— Быть может, я могу чем-то помочь? — спрашиваю снова. — Кроме того, чтобы сидеть под замком и ждать новостей?

Есть ощущение, что я «сгорю» в этой комнате гораздо раньше, чем по мою душу придут повстанцы.

— Можешь, — отвечает Амин, давая мне надежду. Но следующей фразой тут же забирает ее. — Жить. Не паниковать. Не пытаться попасть за ворота дворца.

В этом и есть смысл, Аня, — быть игрушкой шейха. Амин не сказал сейчас ничего нового для меня. А прутья золотой клетки, в которой я сейчас нахожусь, стали только чаще и прочнее.

Подле моей двери уже несколько дней целых четыре охранника. И только одно не ясно — они охрана или конвой.

— А мне правда нужно идти. Чуть позже я пришлю врача. Он осмотрит тебя.

Глава 40

Аня

Прошло уже три дня с тех пор, как я в последний раз видела Амина.

Марьям говорит, что дела в стране далеко не так хороши, как хотелось бы, но мы должны верить в нашего Правителя.

Я почти не выхожу из своей комнаты. Только иногда, чтобы прогуляться по саду, в котором можно заблудиться. Поэтому со мной всегда рядом Ава, и мы не отходим далеко от дворца, чтобы не светиться и исполнять требования Амина о безопасности.

Других девушек из гарема я видела всего пару раз мельком. И каждый из них эта встреча была точно ножом по сердцу.

Я до сих пор не могу понять, почему должна делить Амина с другими женщинами. Если шейх действительно испытывает ко мне чувства и верит, что я особенная, пришедшая ему во сне, то почему не может оставить в своей жизни только меня одну?

Эти мысли не дают покоя. Так же, как и то, что Амин может пострадать, а в государстве настанет переворот. Его дядя вряд ли распустит гарем, а меня, скорее всего, не оставят в живых. Или вообще сотворят нечто гораздо худшее, чем смерть.

О всех новостях во дворце я узнаю от Авы. Она рассказывает, что после всего случившегося наложницы и жены говорят только о проблемах. Волнения не прекращаются, хотя Марьям запретила девушкам произносить свои опасения вслух.

Сплетничают о разном: кто-то о дяде Амина и его шансах на престол, кто-то о «проклятии чужеземки». То есть обо мне.

Марьям иногда приходит навестить меня. Мы разговариваем на разные темы, и мне кажется, будто женщина прониклась ко мне. Словно я для нее гораздо важнее других наложниц, о количестве которых я все еще не хочу знать.

— Не знаю, как ты это сделала, но у тебя получилось околдовать его, — улыбнулась как-то Марьям, когда мы говорили про Амина.

Я попыталась высказать свое беспокойство, рассказать, что не желаю быть одной из многих. Даже титул главной жены не принесет мне счастья. На что женщина покачала головой:

— Это наш уклад, Аня. Традиция, взращенная веками. То, что кажется, для тебя диким — абсолютная норма для этого места. И тебе придется смириться, если хочешь быть с ним.

Быть с ним…

Иногда эта мысль вызывала тошноту. Порой хотелось забиться под одеяло и не выбираться из своего кокона никогда.

Сегодня Марьям снова пришла в мой будуар. Она принесла новое, совершенно невероятное платье, а сейчас мы втроем, вместе с Авой, пьем чай с финиками.

Марьям ругает их качество и свежесть, Ава по привычке молча со всем соглашается.

Я же прислушиваюсь к каждому шороху. Все эти дни мне неспокойно.

— Ты опять в другом мире? — интересуется Марьям.

— Думаю, как бы нас всех не взорвали, — признаюсь я.

Женщина фыркает, но я на секунду замечаю тревогу в ее глазах.

И прямо в этот момент, совершенно неожиданно, что-то гремит за стеной. Словно кто-то уронил нечто очень тяжелое.

Я уже слышала подобный грохот — в отеле, когда пьяные гости роняли столы, а охрана дралась у входа. Там, где много людей, случайностей почти не бывает.

Грохот повторяется. Ближе.

За ним следует крик.

Не визг «ой, платье порвала», который можно бы услышать в стенах гарема, а грубый, мужской крик, резко обрывающийся.

Внутри все сжимается.

— Это что? — Марьям поднимается, придерживая длинное платье. Ее лицо становится бледным под слоем макияжа.

Я тоже встаю.

— Здесь не должно быть мужчин без разрешения, — шепчет Ава очевидные нам вещи.

— Именно, — подтверждает смотрительница. — Значит, что-то пошло очень плохо.

Двери в мои покои распахиваются так резко, что живот скручивает от страха. В проеме появляются двое стражников. На них форма дворцовой охраны, но я раньше не видела таких. К тем, что постоянно дежурили возле моих покоев, я успела привыкнуть.

— По приказу шейха все женщины собираются в главном зале, — громко говорит один. — Немедленно.

Он произносит это на своем языке, но Марьям переводит специально для меня на английский.

Странный приказ. Собрать нас всех в одном месте, чтобы что? Чтобы легче было уничтожить?

— По какому приказу? — Марьям выпрямляется. Она держит спину ровной, а ее лицо и взгляд остаются серьезными и уверенными, без тени беспокойства и страха. — Где печать?

Стражник усмехается.

— Время не ждать печатей, госпожа, — отвечает страж. — Восстание у стен. Мы отвечаем за вашу безопасность.

Марьям вновь переводит.

— Все, что он говорит — ложь. Слишком топорная, чтобы поверить.

Я делаю шаг вперед. Будто мне тоже совсем не страшно.

Позади мужчины, в коридоре замечаю возню. Все происходит мгновенно, даже не успеваю ничего понять — глухой удар, и тело подставного охранника обмякает, падая на пол.

— Шейх предупреждал, что при любой тревоге в гареме будет удвоенная охрана, — спокойно говорю. — Где остальные?

Страж, настоящий, один из тех, кого я знаю, обращается к Марьям.

— Что, что он сказал? — тут же дергаю ее я.

— На дворец напали, я должна спрятать девушек. Иди в прачечную, — быстро шепчет она Аве. — Через черный ход вниз, помнишь? Там пост у людей Рахима. Передай, что в гареме чужие стражи под видом охраны.

Ава сжимает губы и быстро проскальзывает в коридор.

— Ты останешься здесь. С тобой два охранника, — кивает на мужчин, уже стоящих в покоях.

— Нет, я не останусь! — заявляю уверенно. — Марьям, я… я могу помочь тебе!

— С ума сошла?! Шейх меня казнит за такое!

Но мне все же удается напроситься к ней на хвост. И пока мы идем до других женских покоев, Марьям все время причитает по этому поводу.

Девушки реагируют по-разному.

Некоторые моргают, не понимая. Другие впадают в панику.

Но всех их объединяет одно. Они очень красивые. Амин никогда не откажется от них.

Но как бы не было больно, их тоже нужно спасти.

Глава 41

Амин

Вечный Источник шумит так же, как в детстве. Тогда здесь водили меня за руку, теперь я правитель государства. Мальчишка, которого гнобили на улицах теперь вершит судьбу целого народа.

Обычно здесь всегда много народу, но сейчас площадь перед фонтаном забита людьми практически до отказа. Кто-то снимает происходящее на телефон, кто-то кричит. Но одно ясно точно — сегодня в толпе нет равнодушных людей.

Мои люди стоят полукольцом. Черная форма, бронежилеты, наушники. За моей спиной — Рахим и спецотряд. Передо мной — он.

Мой дядя.

Он выбрал точку для шоу правильно: ступени у кромки воды, фонтан за спиной, хороший ракурс для любого оператора.

Я сам открыл ему ворота.

Рахим тогда смотрел на меня так, будто я сошел с ума.

— Господин, его колонна идет к северным блокпостам, — говорил он. — Мы можем перекрыть, развернуть, разбить по частям…

— Нет, — ответил я. — Пускай входит.

Я видел карту города в уме: кварталы, новые застройки, узкие улицы, где легко устроить засаду. Но дядя не крыса из подвалов. Он любит сцену.

Я дам ему такую возможность. Высказаться в последний раз.

Мы заранее вывели бронетехнику на периферию, а ближе к площади поставили другое: скорые на подступах, подготовленные коридоры эвакуации, мои люди в гражданском среди толпы, чтобы оказать помощь, глушилки сигналов вокруг источника.

Быть может провидица и не врала — сегодня это место действительно обагрится кровью. Но не моей.

Если его люди попробуют взорвать что-то здесь — им придется сделать это вручную, под прицелом моих снайперов. Я держу ситуацию под контролем. Но дяде не стоит об этом знать.

Пусть насладится моментом призрачной победы.

Мы стоим напротив.

Площадь забита людьми, как во время праздника. Мы могли бы разогнать толпу, но не стали. Сейчас здесь только те, кто понимает, чем может закончиться столкновение, и кто сам сделал выбор быть в этот момент здесь, поддержать своего Правителя.

— Народ! — голос дяди гремит через переносную колонку. — Посмотрите на этого человека! — рука указывает на меня.

Подготовился, ничего не скажешь. Он хочет власти и верит, что этот переворот войдет в историю.

— На бастарда, который украл власть у законного наследника! Сына наложницы! Игрушки на одну ночь!

Толпа гудит. Я вижу, как они украдкой снимают на телефоны.

Я делаю шаг вперед. Брони на мне нет, только привычная, простая, белоснежная кандура и открытая шея. Пусть все видят, что мне нечего скрывать.

— Ты думаешь, проник в город, как тень, — говорю я без микрофона. Но я знаю, что меня хорошо слышно. — Но сегодня ты здесь, потому что я приказал открыть тебе ворота.

Дядя моргает. На секунду теряет ориентацию. Первое зерно сомнения в победе я поселил в нем.

— Врет, — шипит он, стараясь сохранять уверенность и спокойствие. — Ваш шейх испугался. Его блокпосты рухнули! Вот так он защищает наше государство!

— Я сам снял блокпосты на твоем пути, — продолжаю. — Чтобы все видели, кто ты и с чем пришел. А я никогда не скрывал своего происхождения. Каждый житель знает нашу историю. Подданных не обмануть.

Люди переглядываются. Уверен, им нравится ощущение, что они смотрят «живой эфир», а не слухи.

Дядя поднимает микрофон над головой.

— Сын наложницы не может править страной! — кричит. — Его мать была забавой, а он стал бичом на нашей шее! Пока вы считаете каждую монету, он строит дворцы и покупает себе белых наложниц!

Слово «белых» он выделяет с особым удовольствием. Я чувствую, как внутри поднимается холод, не жар.

Где-то ближе к боковым ступеням мелькает знакомый силуэт. Платок, закрытое платье, светлые волосы выбились к лицу.

Анна.

Что она тут делает?

Приказываю охране держать ее в безопасности, но Аня все равно ускользает. Стоит в толпе, чуть в стороне. Далеко от меня, но слишком близко к возможному хаосу.

Я задерживаю взгляд на секунду, потом заставляю себя отвести. Сейчас она одна из сотен присутствующих. Если дам ей хоть толику внимания, это заметят остальные.

— Да, — говорю громко. — Я незаконнорожденный. Сын женщины, которую сюда привезли, как игрушку.

Делаю паузу.

— И да, я правлю страной.

Шорох проходит по площади.

— Я вырос во дворе дворца, — продолжаю. — Меня гнали от этих фонтанов охранники, называя шпаной. Я пережил такое, что не пожелаю никому из своих подданных. Но я справедливо управляю этим государством.

— Можешь говорить, что хочешь. Но мы все знает одно — кровь не купишь. Люди видят, кто ты. И всегда будут знать.

— Пусть видят, — отвечаю. — Я не прячусь. Вы можете считать мою кровь грязной, — говорю. — Но посмотрите на свои дома. На рынки. На дороги. Мы жили благополучно, пока в наши дома не принесли войну. Войну, которую мы не хотели.

Слева в толпе вспыхивает движение. Кто-то кричит, летит пластиковая бутылка. Вторая. Камень стукается о щит одного из моих людей.

В ухе шевелится голос Рахима из рации:

— Готовы, господин. Ждем приказ.

— Огонь запрещен, — говорю ему тихо. — Только щиты. Только живой коридор.

Я заранее выстроил людей так, чтобы они были ближе к потенциальным зачинщикам. На перекрестках стоят силовики с громкоговорителями, уже открывают узкие «коридоры» вдоль домов, уводя тех, кто хочет уйти.

Мне важно, чтобы у людей был выбор: остаться и слушать или уйти. Тогда никто не сможет сказать, что их держали силой.

Аня появляется возле нас неожиданно.

Грозно смотрю на Рахима. Тот разводит руками.

— Убрать! — командую, рядом тут же оказывается кто-то из военных.

Я должен быть убежден, что она в безопасности.

— Амир, не надо! — молит Аня. — Я хочу сказать.

Она быстро поворачивается к толпе и начинает, пока стража не успела увести ее:

— Я гражданка другого государства, — начинает Аня на английском. Она думает, что кто-то из местных жителей поймет ее. — И я здесь не по своей воле.

Кто-то усмехается. Это понятно. Но она продолжает:

— Да, меня продали. Да, меня привезли во дворец. Да, я ненавидела вашего шейха. Ненавидела до того дня, когда он в пустыне пошел за мной один. Когда прикрыл собой от бури, от песка, что мог бы содрать кожу с моей спины.

Толпа затихает.

Похоже, я недооценивал своих подданных в знании английского языка.

— Шейх мог оставить меня умирать, — говорит Анна. — Я была для него никем. Наложницей. Вещью. Но он не сделал этого. Не оставил, когда его собственный родственник хотел использовать меня, чтобы ударить по Повелителю.

Люди оживляются.

Дядя замечает суету и решает, что момент его.

— Сейчас, братья! — орет он.

Пара его людей в браслетах делает шаг вперед, они достают что-то из-под одежды. Слишком резко. Я вижу очертания металла.

Они стреляют. Успевают выстрелить до того, как мои снайперы снимают их.

Ублюдки ранили какого-то мужчину. Выстрелы и его крик создают панику седи людей.

Я вижу, как сотрудники в гражданском организуют эвакуацию, уводя людей к краю площади, как врачи из заранее подогнанных машин протискиваются туда, где уже кто-то упал в давке. Это не идеальный порядок, но хаос, но он контролируется моими людьми, и он был необходим, чтобы поставить точку в повстанческих движениях дяди.

Тот, видя, как его попытка сорвать день в кровь распадается, кидается к своим. Один из них пытается уйти в толпу, но его перехватывают мои люди. Второй тянется к поясу — и тут же оказывается лицом вниз.

— Хватит, — говорю. — Ты хотел крови у источника. Сегодня ее не будет.

Я поднимаюсь по ступеням к нему. Теперь нас разделяют два метра. Между нами шумит вода.

— Смотри, — говорю тихо, так, чтобы слышал только он. — Я впустил тебя в этот город, потому что мне нужно было, чтобы люди увидели, как ты просишь за себя толпу и как посылаешь в нее своих солдат.

Знаю, что Рахим уже увел Аню. Она должна быть в безопасном месте.

Дядя пытается сохранить улыбку, но глаза выдают панический бег мыслей.

— Ты думаешь, это что-то изменит? — шипит. — Они забудут. Они всегда забывают.

— Возможно, — говорю. — Но пока они будут забывать, ты будешь сидеть там, куда я тебя отправлю. Со всеми теми, кого ты купил.

Я даю знак.

Рахим и двое его людей заходят сзади. Одно движение — и на руках дяди защелкиваются пластиковые стяжки. Микрофон падает на ступеньки, гулкий стук разносится по площади.

Толпа шумит. Кто-то кричит, кто-то снимает крупным планом, кто-то уже начинает уходить по коридорам, которые раздвигают мои люди.

— Идите по домам, — говорю в один из свободных микрофонов. Звук разлетается по колонкам, телефонам, прямым эфирам. — Сегодня здесь больше не будет крови. Ни вашей, ни моей.

Я спускаюсь на ступень ниже и обвожу взглядом площадь. И ненадолго, совсем на миг, нахожу ее. Аню. Сейчас она под защитой. Двое моих военных уводят ее к дворцу.

Глава 42

Аня

Меня провожают в мою комнату. Закрывают дверь.

Амин не позволил мне остаться на площади даже после того, как я высказалась в поддержку его правления. После того, как пришла поддержать его, несмотря на страх и опасность, которая может грозить, когда в город вошли вражеские захватчики.

Он просто распорядился, чтобы меня забрали.

Не знаю, как объяснить эти чувства. Я хотела быть там, с ним. Это почему-то казалось бесконечно важным.

А теперь я точно тигрица, запертая в клетке. Хожу из угла в угол и не могу найти себе места.

Все стало каким-то сложным после того, как я взглянула на Амина с другой стороны. Как моя ненависть к этому мужчине переросла в нечто совсем иное. И я не понимаю, как смогла так быстро влюбиться в него.

Почему я влюбилась именно в него?

Время тянется бесконечно долго. Ко мне никто не приходит. Марьям, скорее всего, еще занята с другими женщинами. Они тоже сидели под охраной, и мне чудом удалось пробраться на площадь.

И Ава там, с ними. А я одна здесь. И хочется выть об безысходности своего положения.

Амин приходит ко мне уже вечером, когда за окном становится темно, а в саду зажигаются многочисленные фонарики.

— Ты могла погибнуть! — первое, что говорит шейх, оказавшись в моих покоях.

— Я должна была рассказать им. Я хотела помочь.

— Это было безрассудно, Аня!

Он подходит ближе и берет меня за руку.

Прикосновение его пальцев обжигает. Я вдруг понимаю, что не смогу больше этого выносить. Жизни здесь. Тех бесконечных красоток, каждая из которых может согреть постель шейха в любую из ночей.

И он будет прав, воспользовавшись их красивыми телами. Потому что для Амина — это не измена. Это его жизнь. Привилегия правителя. Так было много веков до него. И так останется.

Слезы накатывают на глаза.

— Почему ты плачешь? — как ни стараюсь их сдержать, Амин все равно замечает.

— Просто… — отмахиваюсь. Спешу вырвать свою руку из его захвата, но не получается. Амин не позволят мне этого сделать.

Наоборот, теперь он прижимает меня ближе и приподнимает лицо за подбородок, чтобы смотрела ему прямо в глаза и не смела врать.

— Почему ты плачешь, Аня? — шейх вновь задает этот вопрос, в его голосе слышен нажим. Амин не собирается отступать и точно выбьет из меня правду сегодня.

— Я знаю, многие девушки хотят оказаться в твоей постели. И твое право, как правителя, получить любую из них. Но для меня такое не приемлемо, Амин. У нас в стране принято другое. Женщина должна быть единственной. Создать крепкую семью. Любить друг друга. Вдвоем… понимаешь?

По его взгляду вижу — не понимает.

У Амина другая картина мира. Другие устои. И сам он… другой.

— Я не смогу здесь жить. Я зачахну в этом дворце.

— Ты будешь моей главной женой, Аня. Это место сейчас свободно. Я решил судьбу Надиры — завтра на рассвете ее увезут в Дом женщин в пустыне. Это место, где нет дворцовых интриг и роскоши. Только песок, стены и молитвы.

— Я не смогу, Амин… — удерживать в глазах слезы слишком сложно. Первая слеза быстро сказывается по щеке медленно, а следующие уже текут не переставая. — У меня не получится жить здесь.

Зачем я все это говорю — не знаю. Если бы у шейха было желание прислушиваться к моим словам, он отпустил бы меня с самого начала.

— Ты хочешь домой? — Амин приподнимает бровь.

— Я хочу дышать, — отвечаю ему. — Проснуться утром и не думать о том, с кем ты провел ночь. Не бояться, что еще какая-нибудь твоя жена решит от меня избавиться. Или о том, что наскучу тебе.

— Ты не сможешь мне наскучить никогда. Ты мне предначертана.

Я закрываю глаза.

Он не слышит. Не хочет услышать меня.

— Пожалуйста, уходи, Амин… — шепчу с закрытыми глазами. — Если ты ко мне хоть что-то чувствуешь, то дай мне побыть одной…

Не надеюсь, если честно, что он послушает. Но у меня больше ничего не осталось, кроме этой самой просьбы.

Пытаюсь отстраниться, и шейх позволяет мне это сделать.

Я чувствую холод, когда его горячее спортивное тело перестает быть так близко ко мне.

— Хорошо, — слышится следом.

Амин смотрит на меня своими темными, уставшими глазами.

— Спасибо, — говорю я.

А потом мне остается только одно — смотреть вслед его удаляющейся из моей комнаты фигуры.

Амин правда не появляется у меня больше.

Ночью я почти не сплю. Лишь изредка проваливаюсь в сон, но он оказывается беспокойным, и я быстро просыпаюсь, чтобы снова углубиться в свои неприятные думы.

Только утром ко мне приходит Марьям. Вид у нее строгий. Она смотрит на меня то ли с тревогой, то ли с сожалением. И я понимаю, что что-то случилось.

— Повелитель велел передать тебе, — Марьям протягивает мне записку. — Прочти.

Глава 43

Аня

Самолет дрожит, как живая коробка в небе.

Очень дорогой самолет. Личное воздушное судно Шейха Амина ибн Заид аль-Халиди.

Здесь тоже все пропитано роскошью и богатством. Но это уже стало привычным для меня. Ничто не удивляет.

Я сижу у иллюминатора, смотрю на крыло и оранжевые огни на нем. За стеклом — только черное небо и редкие звезды. В воздухе пахнет пластиком, кофе и чужими духами.

Я лечу домой.

Эта мысль должна бы согревать. Никаких больше дворцов. Никаких гаремов. Никаких криков на площади и шепота за спиной. Только моя страна, мой язык, шум метро вместо пророчеств старух.

Но внутри все сжато в тугой узел.

Я прижимаю лоб к холодному пластику иллюминатора. В голове снова и снова крутится вчерашний вечер.

Мы стояли в моей комнате. Я говорила то, что чувствую:

— Я не смогу… жить здесь, зная, что у тебя есть другие жены, наложницы. Что я всегда буду «одной из».

А потом Амин ушел.

Я думала — все. Разговор окончен. Ничего не изменить. Амин — правитель целого государства со своими правилами и порядками, и он никогда не приемлет мной жизни, другого уклада. Если кому-то и придется мириться с несправедливостью и испытывать боль, то только мне.

А потом пришла Марьям. Протянула мне послание. Оно было написано им собственноручно.

Я разворачиваю записку и сейчас, в самолете. В десятый раз за последние часы. Бумага уже помялась по краям. Зачем сохранила ее — сама не знаю.

Амин написал, что отпускает меня. Что уже вечером меня будет ждать его личный самолет, чтобы доставить в Россию.

«А.» — так он подписал записку.

Я провожу пальцем по этой последней букве. Маленькая точка после нее ставит жирную точку и в моей прошлой жизни.

Свободна.

И хочется рыдать, потому что в глубине души я не хочу этой свободы без него.

Меня рвет на части. Одна половина шепчет: «Беги. Пока можешь. Пока не забыла, кто ты есть». Другая шепчет его голосом: «Я больше не держу тебя. Но я останусь внутри тебя. Всегда».

В горле снова встает ком. Я задираю голову, моргаю, чтобы не расплакаться при персонале. Не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы.

Я лечу домой.

И оставляю за спиной мужчину, которого, кажется, впервые в жизни полюбила. За что, и как так случилось — понять не могу. Но факт остается фактом.

Россия встречает меня сыростью и серым снегом. Дома кажутся низкими после дворца, маршрутки — громкими, люди — грубыми и… нормальными.

Папа встречает меня на вокзале, мнет кепку в руках, стараясь не смотреть в глаза.

Я знаю, что он не понимает, через что я прошла, да и знать не хочет до конца. Но когда он, не поднимая головы, шепчет: «Прости, доча», — мне приходится отвернуться, чтобы он не увидел, как дергается подбородок.

Мы говорим о долгах вскользь. Оказывается, «кто-то» действительно все закрыл. Папа теперь свободен, и наша семья ничего не должна. Главное, чтобы отец не вляпался в очередную авантюру, которая будет стоить нам всем спокойной жизни.

И вот проходит месяц. Целый длинный месяц с тех пор, как я вернулась домой.

Я снимаю маленькую квартиру недалеко от университета, в котором училась. Там пахнет кошками соседки и жареной картошкой. И я привыкла. Ночью слышно, как за стеной ругаются и мирятся.

Я решаю заняться тем, на что училась, и нахожу работу в частной языковой школе. Днем объясняю детям разницу между present perfect и past simple, вечером проверяю тетради, пью дешевый чай на кухне.

А ночью мне часто снится песок.

Не как кошмар, а как фон.

Я стою в пустыне, а Амин идет ко мне, как тогда, в буре. Я просыпаюсь с ощущением его руки на своей талии. Тянусь к телефону, чтобы написать, и вспоминаю: у меня нет его номера. Только адрес посольства и имя, которое знает весь мир.

Я саму себя убеждаю, что это к лучшему.

Я стараюсь не читать новости о нем. Но иногда открываю сайт, вижу заголовки про «усмиренный бунт» и «жесткого, но справедливого правителя» — и сердце начинает биться чаще. Я быстро закрываю вкладку.

Жизнь складывается. По крайней мере, так кажется со стороны. Я учу детей говорить: «My name is…», а сама каждый день заново пытаюсь ответить на вопрос: «Кто я теперь?»

Вечерами, возвращаясь домой по заледенелому тротуару, я иногда ловлю себя на том, что ищу взглядом дорогие черные машины у подъезда. Потом усмехаюсь: ну да, конечно. Шейхи не ходят по нашим дворам.

В один такой вечер я иду с работы. На плечах — сумка с учебниками, в руках — пакет с продуктами из супермаркета. Снег скрипит под ботинками. Дышать холодно, но приятно.

Я сворачиваю во двор. Фонари желтые, тусклые. У моего подъезда стоит черная машина. Новая. Дорогая. В этом районе таких не бывает.

Сердце на секунду пропускает удар.

«Случайность, — говорю себе. — Это может быть кто угодно: такси, гость к соседям».

Я опускаю взгляд и ускоряю шаг. Пакет неприятно бьется о колено. Я почти достигаю машины, когда слышу:

— Анна.

Одно слово. Мое имя. Со знакомым акцентом.

Я замираю.

Секунду стою, глядя на свои ботинки, потом медленно поднимаю голову.

Амин выходит из тени.

Темное пальто, шарф, перчатки в руке. Лицо чуть бледнее, чем я помню, под глазами — следы бессонных ночей. Но это он. Тот самый взгляд, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Привет, — говорит он тихо.

Я вдруг понимаю, что если сейчас моргну, он исчезнет. Как сон.

— Ты… — голос срывается. Я сглатываю. — Ты что здесь делаешь?

Он смотрит вокруг — на старенькие стены, на кривые ступеньки подъезда, на машину с помятыми дверями. Какой урод давно кинул ее здесь и не забирает.

— Ищу одну женщину, — отвечает Амин. — Она сбежала из моего дворца, а потом месяц жила так, как будто меня никогда не существовало.

Я нервно смеюсь. По щеке стекает холодная дорожка — то ли снег, то ли слеза, я не разбираю.

— Откуда ты… — начинаю.

— Для меня нет невозможного, Аня.

— Ты не должен был приезжать, — шепчу. — Ты же… у тебя там страна. Дворец. Жены…

Я сама себя режу этим словом.

Он делает шаг ко мне. Снег хрустит под его ботинком. Теперь между нами — только сумка с учебниками и пакет с моими продуктами.

— Жен больше нет, — говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Гарема больше нет, — повторяет. — Я ликвидировал его, Аня. Официально. Женщины свободны. У каждой есть выбор, куда пойти дальше. Я расплатился с ними сполна, выслушал крики стариков, вытерпел споры советников.

Он усмехается безрадостно:

— Если честно, было проще подавить еще один бунт, чем отменить то, что для многих — святыня. Но я сделал это.

Слова падают на меня медленно, как снег.

— Зачем? — звучит глупо. Но иначе не выходит.

Он смотрит прямо, не моргая.

— Потому что понял: я не смогу снова тебя увидеть и сказать «останься», пока за моей спиной стоят другие женщины, которые принадлежат мне по традиции, — отвечает. В горле встает ком.

— Ты… — я ищу слова.

— Я думал, что привыкну. Что вернусь к своим делам, к советам, к бумагам. Но каждый день, в каждом пустом кресле, в каждом шаге по дворцу я видел тебя.

Он делает паузу, голос становится совсем хриплым:

— Я разрушил все, что мог стоять между нами, кроме одного. Твоего решения. Ты… вернешься ко мне?

В этот момент мои руки сами разжимаются. Пакет с продуктами и сумка с учебниками падают на снег.

Я делаю шаг навстречу и, как тогда, в дворце, кладу ладонь на его грудь. Чувствую, как под пальцами бешено колотится сердце.

— Да… — мой голос слишком тихий от волнения.

Эмоции зашкаливают, и я сомневаюсь, что смогу справиться с ними.

— Я… — хочу добавить еще что-нибудь, но вместо этого из глаз начинают сильнее течь слезы.

Амин прижимает меня к себе.

ЭПИЛОГ

Аня

Иногда мне кажется, что все это случилось с кем-то другим.

Отель и долг отца. Жар пустыни и песок на зубах. Гарем, в котором меня считали чужим проклятием. Вечный Источник, толпа, крики. И мужчина в темном пальто у подъезда, который просто сказал: «Я не могу без тебя».

Сейчас я сижу на террасе дворца, под тенью виноградных лоз, и глажу ладонью округлившийся живот. Малыш слегка толкается изнутри, как будто напоминает: я здесь, мама, не забывай.

Ветра с пустыни доносит сухое тепло, но здесь, в саду, прохладно от воды и камня.

Я улыбаюсь сама себе: незаконнорожденный шейх и бывшая девчонка-должница, что жила в подсобке, ждут наследника, будущего правителя этой страны.

Дворец без гарема кажется другим местом. Воздух стал легче. Нет тяжелого запаха чужой ревности, нет шепотов из-за ширм, нет ощущения, что за каждым поворотом коридора — тебя поджидает опасность.

Женщины здесь по-прежнему есть, здесь вообще полно народу, но теперь это не «наложницы», а помощницы, управляющие, садовницы.

А я больше не чувствую себя вещью. Я чувствую себя… дома.

Наша свадьба до сих пор стоит у меня перед глазами, как сон. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что вышла за Амина замуж.

Белое платье, тяжелое и невесомое одновременно. Тонкая вышивка, повторяющая узор на его традиционном белом наряде. Золотой свет фонарей, музыка — смесь моей и его культуры: наши медленные мелодии вплетались в их восточные ритмы.

Лица людей. Кому-то было любопытно, кто-то искренне радовался, кто-то смотрел настороженно. Но когда Амин, при всех, взял меня за руку, он сказал, что отныне признает только одну жену…

Папа сидел в первом ряду, в нелепом костюме, который купил специально. Он украдкой вытирал глаза и прятал платок, думая, что никто не заметит. Потом шепнул мне по-русски:

— Я не заслужил такого зятя. И такую дочь.

Марьям все это время была рядом со мной, как мама и строгая тетя в одном лице.

Она очень обрадовалась, когда я вернулась, хотя и старалась этого не показывать. У нее блестели глаза, но она, как всегда, держала осанку.

Марьям осталась во дворце. Теперь она не управляющая гаремом, а женщина, на которой держится весь этот дом. Марьям следит за прислугой, за кухней, за тем, чтобы у меня были свежие фрукты, удобные подушки и тишина, когда я устаю.

— Ты носишь в себе будущее страны, — ворчит обычно она, поправляя на мне плед. — Я хочу нянчить этого мальчика, слышишь?

Она первая приложила ладонь к моему животу и захохотала, когда почувствовала легкий толчок.

Ночами дворец особенно красив. Тишина, мягкий свет в нишах, звезды над внутренним садом.

Иногда я просыпаюсь от того, что Амин тихо заходит в комнату, стараясь не разбудить.

Сегодня одна из таких ночей.

Я лежу на боку, прислушиваюсь к звуку его шагов. Сердце ускоряется — смешно, как будто мы только знакомимся. Он останавливается у кровати, на секунду просто смотрит, я чувствую это кожей.

— Не спишь, — шепчет.

— Уже нет, — улыбаюсь, переворачиваясь к нему.

Он садится на край, ладонью осторожно касается моего живота. Этот жест до сих пор сводит меня с ума — другой, новый вид близости.

— Он все никак не успокоится, когда я прихожу, — говорит мой муж тихо. — Ревнует?

— Просто узнает голос, — отвечаю. — У тебя же такой… командирский.

Амин фыркает, но пальцы на моей коже становятся мягче. Его рука скользит выше — к ребрам, к ключице, к шее. Внутри все отзывается знакомым жаром. Беременность не убила во мне желание. Скорее наоборот: я стала острее чувствовать каждое его прикосновение.

Он наклоняется, губы касаются моего виска, потом щеки, подбородка. Каждый поцелуй — как небольшое обещание: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду.

— Ты устала? — шепчет он, задерживаясь у губ.

— Да, — честно признаюсь. — Но не настолько, чтобы прогнать тебя.

Он улыбается в поцелуй. Руки осторожно обнимают, прижимают к его телу, но стоит мне чуть напрячься — он сразу ослабляет хватку. Теперь он читает меня с полувздоха.

Его ладонь скользит по спине, по бедру, останавливается там, где кожа становится особенно чувствительной. Я тихо втягиваю воздух. Мир сужается до его пальцев, его дыхания, его шепота на ухо.

— Я люблю тебя, Анна, — говорит он. — Больше, чем свою гордость. Больше, чем этот трон.

Я отвечаю не словами. Просто тянусь к нему, углубляю поцелуй, позволяю себе раствориться в этом жаре полностью. В его руках мне не страшно. Ни за себя, ни за ребенка. Я знаю, что он бережет нас обоих.

Когда мы, переплетенные, засыпаем, за окном тихо шуршит ночной ветер, и мне кажется, что он поет нам колыбельную.

…Если оглянуться назад, история выглядит как безумный сценарий. Девушка, проданная за долг, шейх с незаконными корнями, бунты, пустыня, гарем, ликвидированный ради любви. Я — та самая «чужеземка», которая когда-то дрожала в его постели от страха, а теперь — от удовольствия и доверия.

Иногда прошлое все еще возвращается. В снах, в редких новостях, в письмах от отца, где он неловко спрашивает о здоровье «маленького шейха».

Где-то в пустыне, далеко от нас, живет Надира, и ее имя теперь звучит все реже. Дядя Амина сидит там, куда его отправили приговор и собственная жадность.

А здесь, в этом дворце, нет больше клетки.

Есть дом. Мой. Наш.

И, что самое важное, я — не чья-то собственность. Я — его выбор. И он — мой.

Я провожу ладонью по животу, прижимаюсь ближе к Амину и закрываю глаза.

Впереди — роды, бессонные ночи, новые реформы, новые скандалы, новые победы. Но я больше не боюсь этих слов.

И это, кажется, самое правильное начало для любого «и жили они долго и счастливо».