Порочная королева. Роман о Екатерине Говард

Глава 1

Кэтрин было восемь, когда умерла мать. Никогда ей не забыть, как няня привела ее в сумрачную, с затхлым воздухом спальню. Священник монотонно читал молитвы, а у кровати, уткнув лицо в ладони, стоял отец; плечи его судорожно вздрагивали от сдавленных рыданий. Это было потрясение – целовать холодный лоб неподвижно лежавшей на постели фигуры, совсем не похожей на мать, которую знала Кэтрин.

Почему она умерла? Ведь только вчера была на ногах? Правда, ночью мать кричала, и Кэтрин смутно сознавала, что появившаяся в соседней комнате крохотная незнакомка имеет ко всему этому какое-то отношение.

– Крепись, – тихонько сказала сводная сестра Изабель. – Наша почтенная матушка теперь на Небесах, наблюдает за тобой.

Как же это понять, ведь мать совершенно точно лежала здесь!

Девочка заплакала, тогда Изабель взяла ее за руку и увела.

– Тише, малышка, – сказала она прерывающимся голосом. – Пойдем посмотрим на нашу новую сестричку.

Кэтрин опустила взгляд на сопевшего в колыбели младенца. У маленькой Мэри были пухлые розовые щечки и надутые губки. Ее туго спеленали и надели на головку чепчик. Пройдут годы, прежде чем она подрастет и сможет играть со старшей сестрой.

– Ты теперь должна стать ей матерью, – сказала Изабель.

Кэтрин засомневалась. Младенцы ее мало занимали: они ведь ничего не умеют. Лучше уж носиться по дому с братьями Чарли, Генри и Джорджем, хотя мальчики намного старше и не всегда хотят, чтобы у них под ногами вертелась надоедливая маленькая девчонка.

Были у Кэтрин и еще более взрослые братья и сестры – дети матери от первого мужа. В дни, последовавшие за смертью родительницы, они приехали из Стоквелла выразить соболезнования и засвидетельствовать почтение во главе с Джоном Ли, самым старшим сводным братом Кэтрин, которого та обожала. Все Ли души в ней не чаяли, особенно Изабель. Она была очень милая: высокая, бледнолицая, но все равно красивая, пусть ей уже тридцать два. Кэтрин сестра казалась древней старухой. Изабель проявила участие и предложила остаться на какое-то время у них дома, чтобы помочь отцу. Как хорошо, что Господь привел Изабель в Леди-Холл, когда мать умерла, а то отец заперся у себя в комнате и погрузился в переживание горькой утраты; ему было не до детей. Именно Изабель прижимала Кэтрин к своей плоской, затянутой в бархат груди, осушала ей слезы и прибегала в спальню, когда девочка с криком просыпалась от ночных кошмаров. Изабель взялась помогать и с новорожденной. Кэтрин думала, что сестре нужно бы завести своих детей, раз уж она так любит младенцев, но Изабель была еще не замужем.

Обычная жизнь утратила для Кэтрин всякий интерес. Она знала одно: мать умерла и привычный мир рухнул. Что такое смерть, девочка по-своему понимала. Домашний священник говорил: это все равно что уснуть, хотя умерший человек никогда уже не проснется, потому что он отправился на Небеса, к Господу, и этому нужно радоваться. Но, кажется, никто вокруг не веселился, и Кэтрин решила, что Бог очень корыстолюбив, раз забрал у нее мать, которую она так любила.

Однажды Кэтрин под присмотром няни, стоя на коленях на полу в зале, играла с Изабель в шаффлборд[2], и тут отец вызвал ее к себе в кабинет, отделанный темными деревянными панелями. В свете свечей лорд Эдмунд показался девочке осунувшимся и полубезумным.

– Поди сюда, Китти. – Так он ласково называл дочку дома. – У меня кое-что есть для тебя. – Отец протянул руку, раскрыл ладонь, и на ней сверкнуло кольцо с рубином. – Его оставила тебе твоя мать. Она хотела, чтобы это кольцо было у тебя. Ты должна беречь его.

Кэтрин взяла подарок и в изумленном восторге стала его рассматривать. У нее никогда еще не было такой красивой вещи; да и вообще почти ничего не было, за исключением одежды и нескольких игрушек. Семья жила бедно. Кэтрин росла, зная это, и еще ей старательно внушали, что, несмотря на бедность, она Говард, а значит, принадлежит к одной из знатнейших и благороднейших английских фамилий. Ее дядей был сам герцог Норфолк.

Кольцо посверкивало на ладошке, потом яркий образ затуманился: при мысли, что это украшение носила мать, на глаза Кэтрин навернулись слезы. Она будет беречь его как зеницу ока, ведь больше у нее от матери ничего не осталось.

– Отдай кольцо Изабель, пусть хранит его, пока ты не подрастешь, – сказал отец. – Скоро ты отсюда уедешь; этот дом – неподходящее место для детей.

– Уеду? Куда же, отец? – встревожившись, спросила Кэтрин, которой не хотелось покидать Леди-Холл.

– Твоя тетушка Маргарет Коттон с радостью согласилась принять тебя. Твои братья отправятся к герцогу и будут готовиться к посвящению в рыцари. А Мария останется со своей кормилицей в деревне. Ты отправишься в Оксон-Хоат в понедельник.

До понедельника оставалось всего три дня.

По щекам Кэтрин ручейками потекли слезы.

– А вы со мной поедете? – прошептала она.

Лорд Эдмунд положил ладонь ей на голову и вздохнул:

– Нет, Китти. С тобой поедет Изабель. Я должен остаться здесь и заняться делами. Бог весть, что ждет нас в будущем, денег совсем не осталось. Будь благодарна, что твоя тетя – женщина истинно христианского милосердия и пожелала взять тебя на воспитание.

Кэтрин, кажется, никогда не встречалась с тетей Маргарет Коттон, и знакомиться с ней сейчас ей вовсе не хотелось.

– Я лучше останусь здесь с вами.

– Увы, Китти, я не приспособлен к тому, чтобы растить детей, – со вздохом проговорил отец. – Лучше тебе жить в комфорте, чем голодать со мной.

– Вы собираетесь голодать?! – удивленно спросила Кэтрин.

– Ну это не обязательно. Но я не смогу обеспечить тебе достойную жизнь, а тетя Маргарет сможет.

Тут Кэтрин снова залилась слезами. Она не представляла, что утрата матери повлечет за собой и потерю отца. Он никогда не играл заметной роли в ее жизни и все же был частью знакомого мира, который теперь рушился. Лорд Эдмунд снова погладил дочь по голове и позвал Изабель. Она-то и принялась успокаивать Кэтрин, печально качая головой и поглядывая на няню.

Кэтрин, закутанная в одеяла для защиты от ноябрьского холода, сидела в конных носилках рядом с Изабель. Глубокая печаль охватила ее при виде машущего на прощание отца и тающего вдали Леди-Холла. Девочка высунулась из окна и неотрывно глядела назад, пока родимый дом окончательно не скрылся из виду. Тогда Изабель велела ей сесть нормально и опустила плотную шторку на окне.

– Очень холодно, дорогая, – сказала она.

Кэтрин пыталась вспомнить лицо матери. Как ужасно, что она никогда больше не увидит его! И вероятно, ей больше не придется играть со своими шумными братьями на поле между Леди-Холлом и церковью в Мортоне. Голова девочки полнилась воспоминаниями: рождественские праздники в Ламбете, на Новый год ей подарили сшитую матерью тряпичную куклу, потом она упросила братьев, чтобы те таскали ее на закорках, а отец отругал их, сказав, что они слишком грубо обращаются с сестрой, и няня ворчала: мол, нет денег на новую одежду. Но самыми дорогими были воспоминания о матери. Вот она шьет, сидя у камина, или готовит сердечные капли в винокурне, учит дочку плести венки из ромашек, целует на ночь, нежно гладя по голове. Слезы подступили к глазам.

– Ты еще не знакома со своими родственниками Калпеперами, да, милая? – спросила Изабель. – Они и мне тоже родня. Наша мать была Калпепер, прежде чем вышла замуж. Тетушка Маргарет – ее сестра. Тебе она понравится, я уверена.

Носилки тряско прокатили через Эппинг-Форест, миновали деревушки Чиппинг-Онгар и Келведон-Хэтч. Наконец Кэтрин задремала, а проснулась, только когда Изабель стала трепать ее за плечо в Тилбери. Здесь они должны были сесть на паром, чтобы пересечь Темзу и оказаться в Грейвзенде. На пристани какой-то мужчина продавал горячие пироги. Изабель купила три: по одному для себя и Кэтрин, а третий для грума – и еще горячего пряного эля.

Переправа на лодке на берег Кента оказалась короткой. Изабель укрыла Кэтрин своей накидкой, пока они стояли на палубе и смотрели на приближающийся Грейвзенд.

– Далеко отсюда до Оксон-Хоата? – спросила Кэтрин, когда судно подхватила приливная волна.

– Около шестнадцати миль. Мы прервем поездку и заночуем в Меофаме. Это примерно в пяти милях от Грейвзенда.

Однако в Меофаме подходящего места для ночлега не нашлось, и им пришлось проехать еще шесть миль до гостиницы «Бык» в Ротэме, которая показалась им довольно привлекательной с виду. Изабель заплатила за отдельную комнату и попросила, чтобы им принесли самой обычной еды, какую готовят для всех постояльцев: миску мясной похлебки и несколько кусков яблочного пирога. Потом Изабель уложила Кэтрин в постель и села к очагу с корзинкой для шитья. Все это казалось девочке таким странным после жизни дома, в привычном окружении, что бедняжка стала всхлипывать, уткнувшись носом в подушку. Изабель мигом подошла к ней и нежно обняла за плечи:

– Я знаю, знаю, дорогая. Она и мне была матерью, и я ужасно по ней скучаю.

Тесно прижавшись друг к дружке, они плакали, пока Кэтрин не заснула.

Тетушка Маргарет Коттон ждала их у дверей большого старого дома с неровными стенами из крепких бревен. Это была пышнотелая матрона лет сорока с небольшим, краснощекая и бойкая, но в ее глазах Кэтрин прочла теплоту и сочувствие.

– Ох, бедная малютка! – воскликнула тетушка Маргарет. – Как я рада, Изабель, что ты привезла ее ко мне.

– Я тоже рада, дорогая тетя, – ответила та, и женщины обнялись.

– Уильям! – позвала тетя Маргарет, и на ее зов из дому вышел очень добрый на вид мужчина.

Он приветствовал Изабель поцелуем и погладил Кэтрин по голове:

– Ты очень милая, малышка. Надеюсь, мы с тобой станем друзьями.

Кэтрин осмелилась робко улыбнуться.

– Заходи в тепло, дитя, – наставительным тоном проговорила тетя Маргарет. – Сейчас мы тебя хорошенько накормим. – В холле она повнимательнее пригляделась к Кэтрин. – Вижу, ты точно ребенок моей сестры Джойс. Так на нее похожа, кроме волос. Эта рыжина у тебя от Говардов. Джойс была белокурой, как я. – Она утерла глаза платком. – Не могу поверить, что ее нет. Надеюсь, он похоронил ее достойно!

Кэтрин заметила, что Изабель бросила на тетю Маргарет недовольный взгляд.

– Конечно, – сказала она. – Джойс теперь в Ламбете, в часовне Говардов.

Похоже, тетю Маргарет такой ответ удовлетворил.

– Ну, Кэтрин, познакомься со своими кузенами и кузинами. – С этими словами миссис Коттон отвела девочку в гостиную, где за столом сидели четверо детей, очень на нее похожих. Все они встали и, когда мать представляла их, по очереди кланялись или делали реверансы.

– Это Томас, ему восемь, и Джон – ему семь. Джоан у нас старшая, ей четырнадцать, а Анне двенадцать. Джоан и Анна обе скоро выйдут замуж. Мы будем скучать по ним, когда они уедут из дому.

Все дети казались дружелюбными. Томас поначалу немного робел, но Кэтрин подумала, что при более близком знакомстве он, вероятно, окажется добряком, с которым приятно водить компанию, а вот Джон, напротив, имел вид довольно озорной и, к неудовольствию родителей, никак не мог спокойно усидеть на месте. Девочки тоже повели себя очень мило и внимательно отнеслись к Кэтрин, которая не утерпела и сразу сообщила им, что у нее тоже есть братья и она любит играть с ними в разные игры.

– А ты играешь в кегли? – спросил Джон.

– Я умею играть во все! – похвасталась Кэтрин.

– И я тоже! – не желал уступать он.

Взрослые оставили детей, а сами пошли распаковывать вещи Кэтрин. Анна предложила сыграть в прятки и потянула за собой новую кузину показывать ей самые лучшие укромные уголки старого дома.

– Он очень древний, – сказала Анна. – Ему двести лет!

Тут действительно имелась масса закутков и прочих потайных местечек под бессчетными лестницами и в комнатах, а также огромное количество шкафов, каморок и чуланов. Вскоре Кэтрин уже с визгом носилась по дому вместе с остальными детьми. Когда их позвали обедать в гостиную, она чувствовала себя гораздо более счастливой.

Не прошло и недели, как Кэтрин уже начала чувствовать себя в Оксон-Хоате, где все были добры к ней, как дома. В тетушке Маргарет она находила утешительное сходство с матерью, а дядюшка Уильям оказался очень веселым человеком с неисчерпаемым запасом шуток. В амбаре жил выводок котят, по двору носилась свора собак. Но больше всего Кэтрин поразило, как роскошно живут Коттоны, какую хорошую пищу едят и как богато одеваются. Она не знала такого изобилия ни в Леди-Холле, ни в городском доме своего отца в Ламбете и чувствовала себя согретой теплом в семействе Коттон, которое обращалось с ней как с родной. Только по ночам девочка иногда плакала, тоскуя по матери.

Юные Коттоны наслаждались большой свободой, могли бегать по дому и вокруг него. Усадьба стояла посреди обширного оленьего парка и принадлежала не одному поколению семьи Калпепер. По соседству, в местечках под названиями Беджбери, Уэйкхерст и Престон-Холл, жило немало их родных, и многие приезжали погостить в Оксон-Хоат. Позже Кэтрин узнала, что ее дед был последним в этой линии большой семьи и его владения разделили между двумя дочерьми: Джойс, матерью Кэтрин, и ее сестрой, тетей Маргарет. Жизнь, вероятно, сложилась бы совсем иначе, если бы мать унаследовала Оксон-Хоат!

Однажды Маргарет и Изабель наблюдали за приготовлением сливовых пудингов к Рождеству, а Кэтрин сидела под кухонным столом – играла с котенком и слушала разговоры взрослых. Бо́льшая часть болтовни пролетала мимо ее ушей, но в одном месте девочка насторожилась.

– Вам повезло больше, чем матери, – сказала Изабель. – Она вышла за сына герцога, но у вас жизнь сложилась удачнее.

– Да, – согласилась тетя Маргарет. – Я сохранила дом и значительную часть собственности, доставшейся мне от вашего деда. А наследство Джойс Эдмунд растратил на свои экстравагантные причуды. Что не растратил – проиграл в карты. Теперь у него ничего не осталось от того, что дали ему Говарды. Смею сказать, он поставил бы на кон крышу над головой, если бы думал, что это принесет ему состояние. И ведь он образованный человек, латынь учил, французский, логику и Бог знает что еще. А вел себя так глупо!

– Нелегко, наверное, быть младшим сыном и не иметь наследства, о котором нужно заботиться, – заметила Изабель, известная миротворица. – Эдмунд один из восьмерых, вы же знаете.

– Тем больше у него было причин не транжирить деньги Джойс! – возразила тетя Маргарет. – В прошлое Рождество он сказал мне, что увяз в долгах. Меня это не разжалобило, кого ему и винить в этом, кроме себя самого. Его бедные дети не получат ничего; у девочек не будет никакого приданого. Что с ними станет, я не знаю! Подумай, как хорошо обеспечил отец тебя и твоих братьев и сестер. Я знаю, тебе до сих пор не нашли подходящего мужа, но приданое-то готово. Меня страшно злит, что эти Говарды такие чванливые и высокомерные, а как дойдет до дела – полные ничтожества. Мы, Калпеперы, тоже потомки короля Эдуарда Первого, знаете ли!

Кэтрин удивилась такому неодобрительному отзыву о славных Говардах и ее отце. Тетя Маргарет явно все поняла неправильно. Отец всегда был таким милым, разве что немного отстраненным, хотя имел склонность загадочным образом исчезать куда-то и пропадать неделями, и люди как будто часто на него сердились. Вероятно, в то время он играл в карты. Кэтрин не знала, что плохого в карточных играх, и об отсутствии у себя приданого, что бы это ни было, тоже не догадывалась. Ее больше волновал палец, поцарапанный котенком, которому надоело, что его без конца тискают и украшают бантиками. Кэтрин вылезла из-под стола с протестующим зверьком на руках.

– Господи помилуй! – воскликнула тетя Маргарет, а Изабель сказала что-то про маленькие кувшины[3].

– Больно-о, – протянула Кэтрин, поднимая вверх палец.

Изабель принесла влажную тряпицу и обтерла его.

– Ничего страшного, – с улыбкой сказала она. – Потерпи.

– Калпепер – смешная фамилия, – заметила Кэтрин.

– Мне говорили, наши предки торговали пряностями, – отозвалась тетя Маргарет. – Вот их и прозвали перечниками.

Кэтрин захихикала и забыла обо всем, что услышала. Однако ночью, лежа на удобной пуховой перине в спальне с потолком на толстых деревянных балках, которую она делила с Изабель, девочка все вспомнила и обрадовалась, что больше не бедствует. Отец поступил правильно. Ничего лучше приезда к тете Маргарет и быть не могло.

Из всех родственников Калпеперов, которые приезжали погостить, Кэтрин больше всех понравился ее отдаленный кузен Том. Он происходил из беджберийских Калпеперов, главной ветви семьи. Вместе с родителями и шестью братьями и сестрами восемнадцатилетний, живой и веселый темноволосый красавец Том приезжал зимой в Оксон-Хоат. Он был на одиннадцать лет старше Кэтрин, но проявил внимание и доброту к бедной маленькой сиротке, не пожалел времени посидеть с Кэтрин, повосхищаться котятами и тем совершенно покорил ее сердце.

– У нас в Беджбери много животных, – сказал ей Том.

– О, я хотела бы посмотреть на них, – ответила Кэтрин.

– Надеюсь, ты скоро приедешь к нам в гости. – Он улыбнулся. – Увы, сам я редко там бываю. Я служу королю и бо́льшую часть времени провожу при дворе.

Глаза Кэтрин расширились. В Ламбете и Леди-Холле король как будто постоянно незримо присутствовал, господствуя надо всем, так как отец часто упоминал о нем, высказывая желание чем-нибудь снискать его милость, но чаще просто жалуясь, что этого не произошло. Король был могуществен. Он правил всей страной и имел власть над каждым ее жителем. Кэтрин он представлялся далекой и смутной фигурой, мощной и грозной.

– А какой он, король?

– Ко мне он очень добр, дорогая, и обращается со мной хорошо.

– Вы его боитесь?

Том хохотнул:

– Нет. Он отличный парень и заботливый господин.

Кэтрин нахмурилась. Это как-то не похоже на того короля, о котором иногда говорил ее отец. Тот король был злым и подлым.

– Я хорошо знаю его милость, – продолжил Том. – Не зря ведь с детских лет живу при дворе. Сперва был его пажом; а теперь я грум его личных покоев и надеюсь со временем подняться еще выше.

– А можно мне навестить вас при дворе? – спросила Кэтрин.

– О нет, дорогая. Личные покои короля – неподходящее место для таких милых юных девушек, как ты, – сказал Том и приобнял ее. – Когда в следующий раз я приеду домой, то попрошу кузину Маргарет, чтобы она привезла тебя в Беджбери.

Кэтрин затрепетала от радости. Ей так нравился Том. Как же здорово иметь среди родни столько добрых Калпеперов!

Глава 2

В феврале отмечали восьмой день рождения Кэтрин, собралась целая компания детей Калпеперов. Именинница, к своему удовольствию, получила в подарок от тети Маргарет и дяди Уильяма набор кеглей, а от Изабель – красивое розовое платье, в котором чувствовала себя королевой из сказки. Отец ничего не прислал, но, став обладательницей таких сокровищ, дочка на него не обиделась.

Через неделю за обедом тетя Маргарет, поставив перед Кэтрин тарелку, сказала:

– У меня есть новости. Твой отец женился, и у тебя теперь новая мать.

За столом все молчали, и Кэтрин почувствовала, что в этой тишине кроется неодобрение. У нее появилась тревожная мысль.

– Мне придется уехать домой?

– Надеюсь, что нет, – отозвалась тетя Маргарет. – Теперь твой дом здесь.

Хорошая новость, хотя Кэтрин задумалась, не означает ли это, что отец больше не желает видеть ее в своем доме, несмотря на появление там мачехи, которая могла бы за ней присматривать? Ее не слишком взволновала эта проблема, так как она предпочитала оставаться в Оксон-Хоате.

Весной приехал отец – привез свою жену. Он поцеловал Кэтрин, удивился, как она выросла, и поблагодарил тетю Маргарет за заботу о дочери, а та невольно поймала себя на мысли, что теперь, зная о неразумных поступках отца, смотрит на него другими глазами: он как будто уменьшился в размерах и перестал быть тем человеком, которого она знала и почитала прежде. Это встревожило девочку, однако она отдала родителю положенную дань вежливости.

Новая леди Эдмунд оказалась высокой брюнеткой по имени Дороти, без умолку моловшей языком, причем все в каком-то вычурном тоне.

– Дитя мое, ты красива, как Елена Троянская, – сообщила она своей падчерице. До сих пор никто не называл Кэтрин красавицей, и она понятия не имела, кто такая Елена Троянская. Озадаченная, но довольная девочка улыбалась новой мачехе. – Я уверена, мы с тобой поладим.

Дороти овдовела, как сообщил им отец за обедом, и осталась хорошо обеспеченной, так что он надеялся в скором времени поправить свое финансовое положение. Леди-Холл сдан в аренду, а сами они едут в Гэмпшир, где у Дороти имеется во владении поместье под названием Плейс-Хаус.

– Моя дорогая супруга говорит, что это прекрасное место, – сказал лорд Эдмунд, пожимая руку Дороти.

На какой-то ужасный момент Кэтрин испугалась: вдруг он сейчас скажет, что она должна поехать с ними. Однако, к счастью, этого не произошло. А отец тем временем решил попотчевать жену и прочих слушателей рассказами о своих подвигах.

– Дороти не знает, что я занимался организацией турниров в честь коронации короля, – похвалился лорд Эдмунд. – И, моя дорогая, я принимал участие в тех, что проводились в Вестминстере по случаю рождения принца Генри, да упокоит Господь его душу. – Отец перекрестился. – Я был предводителем кавалерии в битве при Флоддене, где мой отец одержал славную победу над шотландцами. Я тоже отличился, и он произвел меня в рыцари прямо на поле боя. Именно после этого король вернул моему отцу герцогство Норфолк.

Дороти, глядя на мужа, восхищенно улыбалась, но Кэтрин и, вероятно, все остальные уже не раз слышали эти истории. Кэтрин скучала, а ее кузены нетерпеливо ерзали. Но лорд Эдмунд распустил крылья.

– Я ездил во Францию в свите принцессы Марии, когда она вышла за короля Людовика. Король Генрих лично дал мне шёлка и парчи на платье, чтобы я сопровождал его на Поле золотой парчи, а на турнире я был одним их бросавших вызов.

– Какую интересную жизнь вы вели, супруг мой, – заметила Дороти.

– Да, бывали у меня золотые денечки, – сияя улыбкой, ответил он.

– Как дети? – спросила тетя Маргарет.

Отец улыбнулся:

– Мальчики успешно готовятся к посвящению в рыцари под руководством герцогского сержанта при оружии[4]. Мэри так и живет с кормилицей недалеко от Леди-Холла.

– Есть у вас какие-нибудь новости о короле, милорд? – спросил дядя Уильям.

Эдмунд сдвинул брови:

– По требованию королевы заседание суда легатов перенесли в Рим. Его величество недоволен, как вы понимаете.

Кэтрин понятия не имела, о чем они говорят.

– Что такое суд легатов? – шепнула она сидевшему рядом с ней Томасу.

Отец услышал вопрос и заговорил прежде, чем мальчик успел ответить.

– Это особый суд, который собрался, чтобы решить, по закону ли король женат на королеве Екатерине.

– Он хочет жениться на ком-то другом, – добавил Томас.

Кэтрин была потрясена. Имя ей дали в честь королевы Екатерины, которая была добра, кротка, милосердна и любима всеми.

– Томас! – с укором в голосе воскликнула его мать. – Довольно!

– Но это правда, – сказал отец. – Не секрет, что король намерен жениться на моей племяннице Анне Болейн. – (В прошлом году это имя несколько раз упоминали при Кэтрин, но тогда она практически не обратила на это внимания.) – Если женитьба состоится, мы, Говарды, вознесемся высоко. Племянница очень хорошего мнения обо мне.

– Некоторые из нас предпочли бы, чтобы король остался верен своей законной жене! – едко заметила тетушка Маргарет.

– Но она уже слишком стара и не может подарить королю наследника, – дерзнула встрять в разговор Дороти.

Тетя Маргарет взъерепенилась:

– У них есть дочь! Если я способна управлять своими имениями, не вижу причин, почему принцесса Мария не сможет управлять Англией!

Получив такой решительный отпор, Дороти явно смутилась и притихла.

Вскоре после обеда они с отцом уехали, сказав, что им нужно до темноты успеть в Тонбридж. Отец благословил вставшую перед ним на колени Кэтрин и велел ей быть хорошей девочкой.

– Надеюсь вскоре снова с тобой увидеться, – сказал он и взобрался на коня, после чего, помахав хозяевам рукой на прощание, уехал вместе с Дороти, которая, сидя боком в седле, скакала на кобыле рядом с ним.

Когда они вернулись в дом, Кэтрин увидела, как тетя Маргарет, качая головой, глядит на дядю Уильяма.

– Другого такого отъявленного плута я в жизни не встречала, – заявила тетушка.

Кэтрин прошла вместе со всеми в гостиную и устроилась там на полу играть в кегли с Томасом и Джоном, а взрослые расположились вокруг очага. Девочка прислушивалась к их разговору, потому что речь шла о ее отце. А они как будто считали, что она не слышит или не понимает, о чем идет речь.

– Столько хвастовства! – изрекла тетя Маргарет, понизив голос, однако не так сильно, чтобы он не донесся до Кэтрин.

– Я думала, он никогда не остановится, – сказала Анна.

– Удивительно, каким он видит себя, – продолжила ее мать. – При Флоддене только его отряд и был разбит. Но об этом он не упомянул! И о том, что умудрился потерять весь обоз, – тоже.

– Нетрудно догадаться, почему он не продвигается по службе, – добавил дядя Уильям. – А помните, как он ослушался кардинала Уолси? И короля!

– Да, – сказала тетя Маргарет. – Я не забыла, как он подточил правосудие в Суррее, когда был мировым судьей, и его вызвали отвечать перед судом Звездной палаты[5].

– А потом, чтобы показать, как серьезно относится к своим обязанностям, он проявил невероятную жестокость к юнцам, казненным после Злого Майского дня[6], – вспоминал дядя Уильям.

При этих его словах Кэтрин насторожилась. Ее отец жесток? Она не могла в это поверить. Разумеется, они все перепутали.

– Вероятно, он старался произвести впечатление на короля! – заметила тетя Маргарет.

– Если так, любовь моя, последствия вышли неожиданные. Через год или около того он вновь оказался в Звездной палате, и сам король судил его за подстрекательство к мятежу. Ему пришлось, стоя на коленях, молить о пощаде. Только благодаря своему отцу он получил королевское прощение; остальным, обвиненным с ним заодно, не так повезло.

– Он взбалмошный, безрассудный человек и ставит себя выше закона.

– Мой дедушка Ли знал ему цену, – произнесла Изабель, не поднимая головы от шитья, – и позаботился о том, чтобы лорд Эдмунд не смог оспорить его завещание.

– Твоя бабушка Ли была недовольна, что Джойс вышла за него замуж, – сообщила тетя Маргарет. – Она пыталась защитить наследство Джойс, но Эдмунд промотал его целиком и кончил тем, что прячется от кредиторов, дабы не попасть в долговую тюрьму. У него в доме детям не хватало мяса и доброго питья! Помните, как он отправил бедняжку Джойс за помощью к кардиналу? Она была святая, моя сестра, раз могла жить с ним в ладу.

Кэтрин слушала и не верила своим ушам. Склонившись над кеглями, она молилась, чтобы братья не увидели, как запылали у нее щеки от стыда. Теперь девочка поняла, почему отец однажды так загадочно и надолго исчез из дому.

Взрослые умолкли; в комнате слышались только грохот катящегося по полу деревянного шара да стук падающих кеглей.

– Позову-ка я слуг, пусть уберут со стола, – сказала тетя Маргарет, поднимаясь на ноги.

Кэтрин смотрела ей вслед в легком смятении от услышанного. Она не все поняла, но и того, что уловила, хватило, чтобы уяснить: ее добрые родственники считали отца человеком никудышным и вдобавок глупым. Но хуже всего то, что они, вероятно, были правы.

Глава 3

Кэтрин было девять лет, когда ее кузины Джоан и Анна вышли замуж. В обеих свадьбах она, одетая в свое красивое розовое платье, участвовала в роли подружки невест.

Потом тетушка Маргарет говорила, что дом без них опустел, и ходила грустная; на ее лице была написана тоска.

– Мне как будто отрубили руку. Всю жизнь думаешь, что дети останутся с тобой навсегда, а потом они вдруг уходят. – Тетушка прижала к себе Кэтрин. – Слава Богу, ты здесь, моя дорогая, и Томас с Джоном! – Она смахнула с глаз слезу. Ей явно было не по себе.

Кэтрин скучала по дочерям тетушки и по ее живой уверенности в себе. На долю упорной Изабель выпало поднимать настроение Маргарет, но все усилия пропали втуне: тетушка вела себя как человек, лишившийся самого дорогого. Печальная атмосфера в доме сгустилась, когда пришла новость от отца: мачеха Кэтрин умерла в родах и оставила супругу свое поместье в Гэмпшире. Кэтрин не оплакивала Дороти, поскольку почти не знала ее и ни разу не видела после того весеннего визита молодоженов в Оксон-Хоат. И все же девочке было жаль ее и отца тоже. Тем не менее она, скорее, испытала облегчение, когда он не приехал навестить ее, потому что опасалась: вдруг отец заметит, что отношение к нему у дочери изменилось. Услышав от родни о его недостатках, Кэтрин уже не могла питать к родителю прежние чувства, как ни старалась. Тетушка Маргарет и Изабель принялись рассуждать, как он справляется и скоро ли отдаст в залог Плейс-Хаус.

К июлю тетя Маргарет превратилась в бледную тень себя прежней; вся ее кипучая жизненная сила угасла. Поначалу это объясняли разлукой с дочерьми, но со временем начали понимать, что она больна. В сентябре миссис Коттон слегла в постель, оставив Изабель следить за хозяйством.

Кэтрин ужасно боялась, как бы Господь не забрал к себе и тетю тоже. Эту утрату ей не перенести. Маргарет стала центром ее мира, всемогущим источником любви и уверенности. Каждый день девочка ходила в домашнюю церковь и молилась от всего сердца, чтобы Бог помог ее любимой тетушке выздороветь. Он не слушал.

Однажды поздним вечером Изабель мягко разбудила Кэтрин и попросила ее встать. Держа в руке свечу, она отвела девочку в спальню тетушки Маргарет. Все, кто там был, стояли на коленях вокруг постели. Священник монотонно читал молитвы, исполняя последние обряды. Дядя Уильям и мальчики плакали; с высоких подушек доносился хриплый звук затрудненного дыхания. Лицо тети Маргарет посерело и осунулось; казалось, она не узнает никого вокруг. Кэтрин опустилась на колени рядом с Изабель и молилась так истово, как никогда за всю свою недолгую жизнь.

– Спаси ее! Спаси! – горячо шептала она.

Дыхание становилось слабее и глуше. Кэтрин не сразу заметила, что оно прекратилось. Наступила мертвая тишина, священник осенил себя крестом.

– Из милосердия, помолимся об упокоении души нашей сестры Маргарет, – призвал он всех.

– Нет! – завопила Кэтрин.

Изабель быстро сгребла ее в охапку и вынесла из спальни, сдавленным голосом прошептав:

– Такова Господня воля.

Кэтрин лежала на кровати, обессилев от слез. Если бы только тетя Маргарет могла войти в дверь и утешить ее! Как бы ей этого хотелось, но, разумеется, желание осталось неосуществленным. Тетя Маргарет ушла на те же Небеса, где ждали ее мать и все прочие любимые люди. Тетушка пребывала в мире, как сказал священник, а вот ее родные, оставшиеся здесь, на земле, были безутешны.

Розовое платье Кэтрин убрали в сундук, а ей самой дали траурное, которое носила в детстве Джоан, когда умер в младенчестве то ли ее брат, то ли сестра. Черное платье из гарусной материи немного покусывало кожу, но Кэтрин слишком сильно погрузилась в печаль, чтобы замечать это.

Она лежала и размышляла, что теперь будет. Если Изабель останется здесь и возьмет на себя заботы о дяде Уильяме, мальчиках и самой Кэтрин, все будет хорошо – по крайней мере, насколько это возможно, потому что дядюшка очень тяжело переживал утрату. Всего шесть месяцев назад это был счастливый, бурлящий жизнью дом; теперь повсюду царили тишина и печаль. Кэтрин не покидало чувство, что тут нужно ходить на цыпочках, чтобы не нарушить чей-нибудь траур. Если бы не Изабель, которая старалась по мере сил приободрить всех домочадцев, Оксон-Хоат и правда превратился бы в весьма унылое место.

На следующий день дядя Уильям вошел на кухню, где Кэтрин сидела на табурете за большим столом и наблюдала, как Изабель и кухарка готовят ватрушки с айвой.

– Китти, я получил известие от твоего отца, – сказал он, сжимая в руке письмо. – Похоже, у тебя новая мачеха.

– Уже? – Изабель вскинула брови.

– Да, Эдмунд не терял времени. Вероятно, это еще одна богатая вдова. – Он показал Изабель негусто исписанный лист. – Как бы там ни было, а он сообщает, что сейчас живет в Ламбете и Кэтрин должна вернуться к нему туда. Он просит, чтобы ты проводила ее. На следующей неделе он пришлет грума с носилками.

Кэтрин не знала, радоваться ей или печалиться. Несколько недель назад перспектива покинуть Оксон-Хоат сильно расстроила бы ее, но теперь она не была в этом так уверена. Отцовский дом в Ламбете ей очень даже нравился. Вдруг там будет веселее, если, конечно, способность радоваться жизни когда-нибудь вернется к ней. Но все будет зависеть от того, какова из себя эта новая мачеха. По крайней мере, если она окажется змеей, то рядом будет Изабель. Кэтрин слышала сказки, где упоминались мачехи; обычно их изображали злобными.

Но что будет с добрым дядюшкой Уильямом? Как он справится без Изабель? Сможет ли уследить за домом и сыновьями?

– Эти перемены не пойдут на пользу девочке, – сказала Изабель, сворачивая из теста ватрушку, – но когда Говарды чего-то требуют, ничего не поделаешь. – В ее голосе звучали обида и возмущение. – Вы справитесь без меня несколько дней? Я поживу там какое-то время, удостоверюсь, что все в порядке, и тогда вернусь.

– Ты не останешься со мной?! – воскликнула Кэтрин.

– Думаю, я нужна здесь дяде Уильяму, – ответила Изабель, взглянув на старика в ожидании подтверждения. – Я вообще не уверена, что меня оставят хоть на какое-то время в Ламбете. Кэтрин, дорогая, не плачь! – Она вытерла руки о передник и обняла сестру. – Я буду приезжать к тебе. И обещаю, что уеду только тогда, когда буду уверена, что ты поладила с новой мачехой. – (Кэтрин тупо кивала, утратив всякую чувствительность.) – Нам, женщинам, всегда приходится делать то, что велено, – продолжила Изабель. – Брат до сих пор не нашел мне мужа, вот я и живу приживалкой. Я могла бы поехать в Стоквелл с сестрами Маргарет и Джойс и жить с Джоном, но предпочла остаться здесь, и мне повезло, что меня приняли с радостью. – Она улыбнулась дяде Уильяму. – Тебе, Кэтрин, тоже повезло. Отец заботится о тебе. Будь благодарна ему за это.

Дядя Уильям взял Кэтрин за руку:

– Сбегай за Томасом и Джоном. Я уверен, ты найдешь чем заняться с ними.

Кэтрин нашла мальчиков в гостиной: они играли в шахматы, но с готовностью прервали партию и достали бирюльки; так можно было играть втроем. Задача вынимать из кучки крохотные предметы, не задевая соседние, требовала концентрации внимания, и это помогло Кэтрин успокоиться, но внутри у нее вызрела решимость: если новая леди Эдмунд окажется великаншей-людоедкой, она сбежит из Ламбета, чего бы это ни стоило, и вернется сюда вместе с Изабель.

Дорога до Ламбета заняла три дня. Они ехали через Отфорд и Бромли, где останавливались в хороших гостиницах. И вскоре уже двигались по Черч-стрит к Темзе и отцовскому дому – тому, где Кэтрин родилась. Он находился напротив Ламбетского дворца, городской резиденции архиепископа Кентерберийского, и выглядел весьма скромным по сравнению с располагавшимся между Черч-стрит и Парадайз-стрит Норфолк-Хаусом – великолепным, побеленным особняком из кирпича и дерева, окруженным прекрасными садами с цветами и плодовыми деревьями, которые тянулись до самого берега реки. Дядя Кэтрин, могущественный герцог Норфолк, старший брат ее отца, жил здесь, когда ему нужно было находиться в городе. Он мог воспользоваться конным паромом[7] архиепископа, чтобы перебраться через широкую Темзу, если хотел попасть в Йорк-Плейс, расположенный чуть выше по реке, или в парламент в Вестминстере, или дальше к северу, в самый Лондон.

Перед Ламбетским дворцом стояла церковь Святой Марии. Когда они проезжали мимо, у Кэтрин защемило сердце. Здесь погребена ее мать, в хладном склепе среди останков Говардов, предков своего мужа. Изабель сказала, что недавно над местом ее упокоения положили могильную плиту и они пойдут в церковь помолиться за душу усопшей, прежде чем она вернется в Оксон-Хоат. Кэтрин было неприятно думать о том, как мать лежит под землей; ей хотелось помнить ее живой – нежной, доброй и любящей.

Однако времени предаваться грусти не осталось, потому что они прибыли в дом лорда Эдмунда. У дверей ждал управляющий, готовый помочь им выйти из носилок; он велел грумам присмотреть за лошадьми и поставить носилки у конюшни. Кэтрин вступила в знакомый коридор, отделенный перегородкой от главного зала, и как раз в этот момент в самом зале, справа от нее появился отец. Под руку его держала очаровательная улыбчивая женщина с добрыми глазами и лицом, напоминавшим Мадонну из домашней церкви Оксон-Хоата.

– Кэтрин, Изабель, добро пожаловать! – приветствовал их отец. – Это Маргарет, моя жена. Кэтрин, сделай реверанс своей мачехе.

Она сделала, в ответ на это Маргарет подняла ее и расцеловала в обе щеки.

– Какое милое дитя, Эдмунд! Вы не говорили, что у вас есть такое сокровище.

Кэтрин глянула на Изабель, и та ободряюще кивнула ей, как будто говоря: все будет хорошо. После этого девочка осторожно вставила ладошку в протянутую мачехой руку.

– Позволь я отведу тебя наверх, дитя, – сказала Маргарет. – И помогу Изабель распаковать вещи.

Маргарет пошла, держа Кэтрин за руку, вверх по расположенной в углу винтовой лестнице и дальше по галерее в детскую.

– Ты должна вести себя тихо, – попутно наставляла мачеха. – Твоя сестричка Мэри спит после обеда.

Мэри! Кэтрин и не догадывалась, что ее сестра тоже будет здесь. Она думала, малышка живет где-то далеко, в Эппинг-Форест, если вообще о ней вспоминала, и сейчас не слишком обрадовалась. Однако когда Маргарет открыла дверь и Кэтрин увидела, что лежит на ее кровати, недовольство сменилось восторгом. Потому что ее ждало прекраснейшее зеленое бархатное платье, отделанное расшитой золотом каймой. Розовое отжило свой век: его дважды перешивали, растачивая, и надставляли контрастной по цвету лентой, чтобы увеличить длину, но скоро оно все равно станет мало. Но это – это было великолепно! В таком платье она будет чувствовать себя истинной дочерью Говардов, а не бедной родственницей. Кэтрин сразу потеплела к своей новой мачехе.

Рука Маргарет чувствовалась везде: от натертой до блеска мебели и белоснежного белья на постелях до летних цветов в вазах на каминных полках и отличной еды, поданной к столу. Был ли ламбетский дом таким во времена ее матери? Кэтрин не помнила.

– Ты счастливица. Господь послал тебе прекрасную мачеху! – сказала Изабель, придя наверх, чтобы поцеловать сестру на ночь. – Я довольна, что оставлю тебя в хороших руках.

Кэтрин посчитала себя еще более везучей, обнаружив, что кухонная кошка, гроза мышей, ждет котят, и, обнадеженная этим, стала приходить к убеждению, что, наверное, обретет счастье в отцовском доме. Она продолжала скучать по тете Маргарет, однако память о ней затуманилась новыми впечатлениями. Младшая сестренка Мэри, теперь уже двухлетняя, очаровала Кэтрин. Ей нравилось играть с малышкой и помогать няне ухаживать за ней. Маргарет и Изабель одобрительно смотрели на это.

Изабель не вернулась в Оксон-Хоат, как планировалось, поскольку дядя Уильям отправился погостить к кому-то из родственников Калпеперов и дом закрыли. Кэтрин была благодарна судьбе за каждый день, который могла уделить ей сестра. Однажды осенью отец побывал при дворе в Уайтхолле и вернулся в весьма приподнятом настроении. За ужином, к изумлению и огорчению Кэтрин, он сообщил, что сэр Эдвард Бейнтон, придворный, к которому очень милостив король, захотел жениться на Изабель. Сэр Эдвард обмолвился, что ищет себе супругу, и отец предложил ему руку своей приемной дочери, надеясь таким образом снискать расположение короля.

– Вы будете знатной леди, – сказал лорд Эдмунд, вставая и обнимая Изабель. – Сэр Эдвард владеет обширными землями и большим домом в Уилтшире и, по общему мнению, поднимется до высокого положения на королевской службе.

Изабель разволновалась и воскликнула:

– О, какая прекрасная новость!

– Я не хочу, чтобы ты от нас уезжала, – сказала Кэтрин, и губы у нее задрожали.

Изабель взяла сестру за руки:

– Дорогая, я все равно собиралась. Не грусти, ради меня, прошу! Мне тридцать четыре, и, вероятно, другого шанса выйти замуж у меня не будет. К тому же это прекрасная партия, на лучшее я и не рассчитывала. Я много времени буду проводить при дворе, а это сразу за рекой, и смогу часто навещать тебя.

Кэтрин не желала успокаиваться:

– А как же бедный дядя Уильям?

– Наша сестра Джойс обещала побыть с ним какое-то время, если я выйду за сэра Эдварда, так что за дядей присмотрят. А ты можешь быть подружкой невесты на моей свадьбе!

Это Кэтрин обрадовало.

– Можно мне надеть зеленое платье?

Не одна Изабель вышла замуж той зимой. В ноябре Маргарет Ли, сводная сестра Кэтрин, обвенчалась с Томасом Арунделом, которого ждала карьера при дворе. Кэтрин и Изабель вместе со всем семейством Ли справляли свадьбу в доме Джона Ли в Стоквелле, неподалеку от Ламбета. По словам Изабель, Джон подружился с Томасом Арунделом, когда они вместе служили у кардинала Уолси, но, понизив голос, объяснила, что лучше не упоминать о кардинале, так как тот рассердил короля – не сумел помочь ему избавиться от королевы Екатерины. Кэтрин стало жаль кардинала, которому наверняка был ненавистен этот развод, а вот Джон Ли, здоровенный весельчак с черной бородой и громовым голосом, ей понравился; он очень радушно принимал всех.

Уже в третий раз Кэтрин оказалась на свадьбе. Ей было почти десять, она уже достаточно подросла, чтобы ощутить трепет романтического восторга: невеста в алом платье, разодетый в пух и прах жених, торжественные обеты у дверей церкви, красота хоровых песнопений, под которые новобрачные в сопровождении гостей вступили в храм, и великолепный свадебный пир, завершивший торжества. Лорд и леди Эдмунд находились среди приглашенных, равно как и братья Кэтрин – повзрослевшие, державшиеся с горделивой уверенностью; все от души веселились. В один прекрасный день и у нее будет такая же сказочная свадьба, мечтала Кэтрин.

Глава 4

В январе Изабель вышла замуж за сэра Эдварда Бейнтона. В Стоквелле вновь собралось множество гостей, и Кэтрин еще раз повидалась с братьями. Одетая в дивное зеленое платье, она привлекла немало восторженных взглядов и поняла, что выглядит очаровательно со струящимися по плечам темно-рыжими волосами и с изумрудной подвеской на шее, которую дала ей мачеха. Изабель вся светилась от счастья; супруг явно пришелся ей по душе. Он оказался крепко сложенным, почтенным и серьезным мужчиной с седеющими волосами, весьма обходительным, с манерами опытного придворного. Изабель, с которой сэр Эдвард был почти одних лет, явно его пленила. Кэтрин подивилась, узнав, что тот привез с собой семерых детей. Отец, одетый в свой единственный приличный бархатный костюм, объяснил, что это потомство покойной жены сэра Эдварда.

– Изабель будет к чему приложить руки! – весело добавил он.

Кэтрин невольно ощутила укол ревности при мысли, что этим детям отныне будет доставаться больше любви и внимания Изабель, чем ей. Но у нее теперь тоже есть мачеха, причем очень заботливая, так что не стоит грустить.

– У меня есть отличные новости, – сказал однажды за ужином отец.

Дело было в апреле. Братья Кэтрин приехали домой из Норфолк-Хауса и были заняты разговором о своих делах, но, услышав слова отца, заинтересовались и повернули к нему головы. Лорд Эдмунд, сияя улыбкой, смотрел на них всех:

– Моя милая племянница, леди Анна Болейн, позаботилась обо мне, вместе с господином Кромвелем, который заменит кардинала на посту главного министра короля. Я считаю его своим другом, знаете ли.

– Эдмунд, давайте ближе к делу, – сказала Маргарет.

– Ах да, хорошие новости! – Он снова заулыбался. – Меня назначили ревизором в Кале с очень хорошим жалованьем. Ну, с приличным жалованьем, из которого я должен обеспечивать содержание своих помощников и лошадей, но это очень кстати, потому что меня осаждают кредиторы.

– Я рад за вас, отец, – сказал Чарльз, которому исполнилось пятнадцать, и Кэтрин казалось, он становится выше и шире в плечах при каждой их новой встрече.

– Мы поедем с вами, сэр? – спросил Джордж.

Чарльз и Генри смотрели на отца с надеждой, но Кэтрин опасалась, что ей это известие сулит новые неприятные перемены.

– Нет, – ответил лорд Эдмунд. – Ни один из вас с нами не поедет. Вам лучше остаться здесь. Дядя Норфолк подготовит вас к службе при дворе и добьется для вас продвижения. Вы, мальчики, вернетесь в Норфолк-Хаус в воскресенье. Изабель заберет Мэри к себе в Уилтшир. А ты, Кэтрин, отправишься к моей мачехе, вдовствующей герцогине.

Это была действительно ужасная новость. О вдовствующей герцогине, супруге ее покойного деда, герцога Норфолка, у Кэтрин сохранилось лишь одно воспоминание: с каким величавым безразличием та отнеслась к робким попыткам маленькой девочки заручиться ее расположением во время многолюдного рождественского праздника в Норфолк-Хаусе много лет назад. Эта леди была очень стара и величественна, жила в огромном доме, который называли гостевым и который прилегал к Норфолк-Хаусу со стороны реки.

– Она не только твоя бабушка, но и кузина, – сказал Кэтрин отец. – Моя мать была ее теткой; они обе урожденные Тилни. Тилни – старинный дворянский род из Восточной Англии, они издавна близки с Говардами.

Кэтрин не интересовала история рода Тилни. Ее ужасала перспектива оказаться запертой в гостевом доме вдовствующей герцогини и разлучиться с Маргарет, которая поедет с отцом в Кале. Они окажутся за морем и так далеко… От этой мысли на глаза девочки навернулись слезы. Получалось, у нее забирают по очереди всех, кто ей дорог: мать, тетю Маргарет, Изабель, а теперь вот и мачеху. Неужели рядом с ней не останется никого, кто любил бы ее и заботился о ней? Она испытала жгучую зависть к Мэри при мысли, что та будет жить с Изабель.

– Китти, ни к чему принимать такой угрюмый вид, – укоризненно произнес отец.

– Но я не хочу жить с моей бабкой Норфолк! – выпалила она.

– Чепуха! – рявкнул лорд Эдмунд.

– Я хочу жить с Изабель! – крикнула Кэтрин.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал отец. – Изабель – жена рыцаря; твоя бабушка – герцогиня и обладает гораздо бо́льшим влиянием.

– Это пойдет тебе на пользу, – утешила падчерицу Маргарет, похлопав ее по руке. – Детей из благородных семейств обычно отдают на воспитание в дома знатных родственников, и ты как раз в подходящем для этого возрасте. Под руководством герцогини ты освоишь навыки и приобретешь манеры, которые позволят тебе удачно выйти замуж или даже получить место при дворе.

Отец и братья согласно кивали, но Кэтрин не заботило, выйдет ли она замуж и получит ли место при дворе. Она чувствовала себя брошенной.

– Я не потерплю никаких возражений! – Отец погрозил ей пальцем. – Герцог сам решил, что ты отправишься к вдовствующей герцогине, а с ним не поспоришь. За пару дней Маргарет поможет тебе собрать вещи, потому что мы должны переправиться в Кале как можно скорее. – Лорда Эдмунда ничто не смущало; сам он мысленно уже плыл в Кале и не намеревался утешать дочь или врачевать ее душевные раны.

Кэтрин уселась на подоконник, с которого был виден Норфолк-Хаус. Вещи ее собраны, осталось только дождаться, когда придет отец и проводит ее в резиденцию вдовствующей герцогини. Братья стояли рядом и переминались с ноги на ногу: им не терпелось вернуться к мужским радостям, которые давала служба у герцога.

Своего дядюшку Норфолка Кэтрин видела только во время тех давнишних рождественских торжеств и едва помнила, но он играл в ее жизни весьма заметную роль, так как слово герцога было законом для всех его родственников Говардов – и для очень многих других людей. Как самый знатный дворянин в королевстве, он пользовался почетом и уважением не меньшим, чем королевская особа, и слушались его так же; родство по браку сближало Норфолка с королем: первой женой герцога была Анна Йоркская, тетка его величества, а второй – представительница рода Стаффордов, в жилах которых текла кровь старинного королевского рода Плантагенетов. Кэтрин давно это знала как часть семейной легенды; к тому же жанру относилась и история о происхождении Говардов от короля Эдуарда I.

– Тебе понравится жить в Норфолк-Хаусе, – сказал Чарльз.

– Но я поселюсь не в Норфолк-Хаусе, – возразила Кэтрин. – Я буду жить там. – Она указала на дальний конец здания.

– Это тот же дом, – отозвался Чарльз. – У них просто отдельные хозяйства. На другом его конце находится еще один флигель, где живет наш дядя лорд Уильям Говард, сын вдовствующей герцогини. Когда наш дед строил Норфолк-Хаус, то позаботился о своей вдове и детях.

Кэтрин знала, что ее дед, старый герцог, зачал двадцать детей со своими двумя женами. Говарды теперь, казалось, были повсюду: в Ламбете, при дворе и по всему королевству, породнившись со всеми лучшими семьями страны.

– Расскажи, как он вернул себе титул! – потребовала Кэтрин.

Она любила слушать эту историю, и сейчас ей нужно было как-то отвлечься.

– Опя-а-ть? – в шутливом отчаянии протянул Джордж. – Ну нет!

Чарльз с покорным видом сел. Он всегда потакал сестре.

– Первый герцог пал в битве при Босворте, сражаясь за короля Ричарда.

– Не на той стороне, – вставил Генри.

– Вот именно, потому что Ричард тоже был убит, а победил Генрих Тюдор и был увенчан короной прямо на поле брани. Дедушка тогда был графом Сурреем. Когда новый король спросил его, почему он сражался за Ричарда, тот ответил, что Ричард был миропомазанным монархом и, если бы корону возложили на пень, он стал бы биться за него. Преданность деда соверену произвела впечатление на короля, и тот вернул ему графство Суррей, но не позволил получить герцогство Норфолк. Его деду даровал наш король Генрих после Флоддена, за славную победу в битве и спасение королевства от нашествия шотландцев. Когда дед получил назад титул, то и построил Норфолк-Хаус. Он также возвел часовню при церкви Святой Марии за дорогой. Там нас всех похоронят когда-нибудь, как нашу матушку.

Кэтрин было так грустно, что она не смела думать о матери, иначе залилась бы слезами. Только раз девочка ходила с Изабель в церковь, где, стоя на коленях у могилы, испытала странное чувство успокоения, оказавшись вновь рядом с матерью, однако вид холодной каменной плиты навеял ей мысли об окончательной бесповоротности смерти. Кэтрин не хотелось возвращаться в это место.

– У герцога в Норфолк-Хаусе бывает много разных людей, – говорил меж тем Чарльз. – К нему приходят гости, придворные и иностранные послы. Я встречал там Джона Скелтона, которого наша семья сделала поэтом-лауреатом[8], и мы все отлично ладим с нашим кузеном Сурреем и леди Мэри.

Суррей был сыном и наследником герцога, но Кэтрин его совсем не помнила, хотя братья рассказывали ей, что он пишет стихи и отличается буйным нравом. Мэри была его сестрой.

Существовала какая-то тайна, связанная с их матерью. Герцогиня Норфолк не жила с герцогом. Однажды Кэтрин краем уха услышала, как ее братья, хихикая, говорили, что некая Бесс Холланд играет в зверя о двух спинах с их дядюшкой – что бы это значило? – и это из-за нее тетушка стала затворницей. Но когда Кэтрин попросила у них объяснений, они сказали, чтобы она не совалась в чужие разговоры.

Отец звал их всех снизу. Пришло время уходить. Кэтрин неохотно спустилась по лестнице, братья шли следом. В холле стоял готовый к отправке в Кале огромный дорожный сундук. Слуги суетились, приводя дом в порядок для новых постояльцев. Через пару дней отец с Маргарет уедут, и Кэтрин не представляла, когда увидит их снова. Она стояла неподвижно, будто окаменела, пока мачеха надевала на нее накидку и приглаживала ей волосы, потом взяла за руку и вывела из дома через парадную дверь вслед за отцом.

Сперва они оставили мальчиков в Норфолк-Хаусе и подождали, пока те пройдут через арку входа и скроются во дворе. Потом проследовали вдоль кирпичной стены с ромбовидным орнаментом к воротам у реки. Дворецкий пустил их и проводил через деревянную арку на мощенный булыжником внутренний двор. Они проследовали за ним к двери в дальнем конце здания и оказались в просторном холле, по которому деловито сновали туда-сюда ливрейные слуги, придворные и дамы. К ним подошел церемониймейстер и пригласил подняться по лестнице в главный покой.

Вдовствующую герцогиню, вероятно, предупредили об их приходе: она величественно восседала в кресле с дорогой отделкой под балдахином с гербами Говардов. Эдмунд и Маргарет вежливо поклонились, и Кэтрин тоже сделала изящный реверанс.

– Добро пожаловать, лорд и леди Эдмунд, – высоким голосом, но без всякого чувства произнесла вдовствующая герцогиня.

– Приветствуем вас, мадам, – отозвался отец. – Надеюсь, вы в добром здравии. Мы привели к вам мистресс[9] Кэтрин.

– Дайте-ка мне взглянуть на нее.

Маргарет легонько подтолкнула падчерицу, и та сделала шаг вперед. Осмелившись поднять глаза, Кэтрин увидела, что вдовствующая герцогиня гораздо старше, чем она помнила, но одета и причесана весьма изысканно. Лицо у нее было худое, ястребиное, глаза пронзительные, манеры спокойные и уверенные; платье черное, но поверх него надето много сверкающих украшений.

– Ну, дитя, что ты скажешь?

Кэтрин умела вести себя в обществе, и Маргарет научила ее, что нужно ответить.

– Приветствую вас, миледи. Вы оказываете мне большую честь, пригласив к своему двору. Я очень благодарна вам за это.

– Хорошо сказано, дитя, – улыбнулась вдовствующая герцогиня. – Надеюсь, тебе здесь будет хорошо. А сейчас матушка Эммет отведет тебя в твою комнату. Матушка Эммет тут главная над всеми девушками.

Полная темноволосая женщина, похожая на смирную корову, подошла к Кэтрин и взяла ее за руку.

– Попрощайся со своими родителями, – велела вдовствующая герцогиня.

– Прощай, дочь моя, – сказал отец и горячо поцеловал ее. – Веди себя хорошо и делай все, что тебе скажут. Если Господу будет угодно, мы скоро увидимся.

– Береги себя, дитя. О тебе здесь хорошо позаботятся. – Маргарет улыбнулась и тоже поцеловала падчерицу.

Кэтрин переполняли чувства, и она не могла сказать много.

– Всего доброго, – тоненьким голоском пролепетала девочка, и матушка Эммет увела ее прочь от всего привычного и знакомого.

Они вышли из зала через дверь в углу, поднялись по длинной лестнице в увешанную картинами галерею. В дальнем ее конце наставница открыла дверь, и Кэтрин вступила в такую красивую комнату, каких никогда еще не видела. Она была лучше уютной спальни в Оксон-Хоате, лучше великолепной опочивальни в отцовском доме. Тут у завешенной гобеленом с цветочным рисунком стены стояла резная дубовая кровать под балдахином. Остальные стены были белые, на окне с ажурной решеткой, за которым виднелся сад, висели алые бархатные шторы; обстановку дополняли изящный столик и стул, а также искусно вызолоченный голубой сундук для одежды. Рядом с ним стоял дорожный сундук Кэтрин.

– Кажется, тебе здесь нравится, – с улыбкой сказала матушка Эммет и принялась споро разбирать скромный гардероб своей новой подопечной, задержав ненадолго восторженный взгляд лишь на зеленом платье. – Ты должна надеть его, когда придет герцог, – сказала она и усадила на подушку тряпичную куклу. – Больше у тебя никаких вещей нет, дитя?

– Только эти. – Кэтрин показала ей небольшую сумку, которую принесла с собой, и вынула оттуда свои кегли и мешочек с иголками и нитками, который сшила сама из обрезков бархата.

– Господи помилуй! – воскликнула матушка Эммет. – Я слышала, что твой отец беден, но теперь сама в этом убедилась. Ну, смею надеяться, мы найдем для тебя какие-нибудь игрушки на чердаке. Остальные юные леди, которые живут здесь, намного старше тебя.

– Другие юные леди? – как эхо повторила Кэтрин.

Она-то представляла, что будет обитать здесь совсем одна и водить компанию с вдовствующей герцогиней.

– Да, тут их довольно много. Миледи содержит великолепный двор и поддерживает многочисленных родственников и прочих иждивенцев. У замужних леди высокого ранга есть свои комнаты. Горничные спят с незамужними камеристками в соседней спальне. Юные леди прислуживают герцогине и надеются, что она найдет им хороших мужей, как случится и с тобой в один прекрасный день. Тебе очень повезло оказаться в таком хорошем месте.

Несмотря на теплый прием и прекрасную спальню, Кэтрин еще не ощутила по-настоящему своего везения. Однако, проходя по галерее, она услышала смех и понадеялась, что старшие компаньонки окажутся веселыми и добрыми; они помогут ей освоиться в этом потрясающем новом мире.

В тот вечер в шесть часов матушка Эммет умыла Кэтрин лицо, расчесала волосы, прошлась щеткой по платью и отвела ее в главный зал ужинать. Там, ошеломленная огромным количеством сидящих за длинными столами на козлах и без умолку болтающих людей, девочка напрасно искала глазами вдовствующую герцогиню.

– Ее милость ужинает в своей гостиной, – объяснила ей матушка Эммет. – А здесь за главным столом сидят камергер и самые важные служители двора. Я договорилась с двумя замужними леди, чтобы они присматривали за тобой. – Нянюшка подвела Кэтрин к месту за одним из боковых столов, который занимала оживленная группа женщин и девушек (все намного старше Кэтрин) и сказала: – Леди Тилни и мистресс Балмер, это мистресс Кэтрин Говард, внучка миледи по браку. Я сказала ей, что вы возьмете ее под свою опеку.

Обе женщины встали и сделали быстрые реверансы.

– Конечно, – сказала одна; она казалась милой: нежный голос, приятное лицо и каштановые волосы. – Добро пожаловать, мистресс Кэтрин.

– Леди Тилни – супруга племянника герцогини, сэра Филипа Тилни, – пояснила матушка Эммет торопливо присевшей в реверансе Кэтрин. – У нас здесь много Тилни!

– Можешь называть меня Малин, дитя, – сказала леди Тилни. – Мой муж – церемониймейстер личных покоев короля, и я приехала сюда в начале года, чтобы родить сына. Он сейчас у кормилицы в Стэнгейте.

– Кэтрин, сколько тебе лет? – спросила ее пухленькая компаньонка, мистресс Балмер, когда матушка Эммет ушла и заняла свое место во главе стола, а женщины, потеснившись, чтобы освободить пространство для Кэтрин, сели.

Что-то не понравилось Кэтрин в мистресс Балмер: от этой женщины неприятно пахло, и голос у нее был приглушенный, она будто все время говорила шепотом, и приходилось напрягать слух, чтобы разобрать ее речь.

– Мне десять, – ответила девочка. – Мой отец – лорд Эдмунд Говард. – Женщины переглянулись, как делали многие люди, когда Кэтрин упоминала своего отца. – Король отправил его в Кале. Он очень важный человек.

Другая сидевшая рядом девушка захихикала. Малин ткнула ее локтем:

– Это внучка миледи, проявляйте уважение. Кэтрин, хочешь пирога с крольчатиной?

Еда была не такая вкусная, как у Маргарет в Ламбете, и определенно недотягивала до стандартов тетушки Маргарет, но кушать было можно, притом не стесняясь. Хотя Кэтрин не могла впихнуть в себя много. Ей хотелось только одного – уехать домой. Но послезавтра там уже поселятся другие люди, а отец и Маргарет будут плыть на корабле в Кале. Это больше не ее дом. Вдруг Кэтрин залилась горючими слезами.

Юные леди поспешили утешить бедняжку. Малин обняла ее и погладила по волосам, подбежала и матушка Эммет со словами:

– У девочки был тяжелый день. Пойдем, ягненочек мой, уложим тебя в постель. Стоит тебе выспаться – и будешь как огурчик.

Она подняла Кэтрин и вынесла ее из зала на глазах у изумленных придворных. Вскоре девочка уже лежала в постели, на столе была оставлена горящая свеча. Кэтрин слегка подрагивала, время от времени шмыгала носом, всхлипывала, но в конце концов уплыла в сон.

Матушка Эммет не ошиблась. Утром Кэтрин чувствовала себя немного лучше. Ее подняли рано; сперва отвели в церковь на мессу, потом – завтракать. Все были добры к ней, компания молодых девушек взяла ее с собой в сад поиграть в салочки. Большинство были старше по возрасту; Кэтрин прикинула в уме и решила, что им всем от пятнадцати до двадцати пяти лет, однако они были готовы снизойти до десятилетней девочки.

– Смотри не запачкайся! – крикнула ей вслед матушка Эммет. – Герцогиня хочет видеть тебя после обеда.

– Интересно, что нужно от тебя старухе Агнес, – сказала девушка по имени Дороти Бервик, когда они шли по дорожке к берегу Темзы.

Кэтрин испугалась, услышав, как о ее почтенной бабушке говорят в таком пренебрежительном тоне.

– Вероятно, хочет узнать, чувствует ли мистресс Кэтрин себя теперь лучше, – предположила Дотти Баскервиль, одна из камеристок, черноволосая красавица, развеселая и болтливая.

– Герцогиня добра? – спросила Кэтрин.

– Старуха Агнес? – вступила в разговор Кэт, одна из прелестных кузин Тилни, стройная девушка с безупречной кожей. – Некоторые считают ее упрямой и злой; по крайней мере, ее дети. Она вечно ругается с ними из-за чего-нибудь. Но до нас ей дела мало, она слишком занята своими проблемами. А мы предоставлены сами себе, что нам очень даже кстати. Матушка Эммет присматривает за нами, но она мягкая; она даже убийство помогла бы нам сбыть с рук.

– Нет, не то чтобы нами пренебрегали, – поспешила добавить Дороти. – Нас кормят и содержат, каждый год на Пасху дарят новую одежду, и обязанности наши необременительны. Слава Богу, старуха Агнес не из тех, кто станет сидеть кружком со своими девушками и шить с утра до ночи. Когда-нибудь она, может быть, возьмется за дело и найдет нам мужей. А пока мы развлекаемся как можем.

Девушки засмеялись. Кэтрин не поняла, что их так развеселило.

Вскоре она уже носилась вместе с ними по саду, перебежками металась вдоль живых изгородей, пряталась в зеленых беседках или визжала во все горло вместе с «охотниками». Никто не пришел сказать им, чтобы не шумели, не позвал выполнять какое-нибудь задание. Кэтрин начала думать, что если жизнь в доме герцогини всегда будет такой, то ей, вероятно, здесь понравится.

Позже она стояла перед герцогиней и пыталась не думать о ней как о старухе Агнес, боясь, что это прозвище навсегда застряло в ее голове.

– Ну, Кэтрин, – начала герцогиня, – надеюсь, сегодня тебе лучше. Меня опечалило, что вчера за ужином ты была так расстроена.

– Да, миледи, мне теперь лучше, – ответила Кэтрин, не вполне уверенная в правдивости своих слов.

Она и сейчас чувствовала себя отвергнутой и нелюбимой, к тому же побаивалась своей грозной бабки.

– Рада слышать это, – сказала герцогиня, которая сидела с совершенно прямой спиной в своем великолепном кресле. – Мы найдем тебе занятие и не дадим грустить. С завтрашнего утра ты будешь каждый день проводить два часа за уроками. Я наняла гувернера, который научит тебя читать и писать, а также немного французскому, и еще учителя танцев, так что ты сможешь освоить навыки, приличествующие дочери Говардов. – (Танцы! Кэтрин воспарила духом, хотя перспектива изучать французский не слишком ее обрадовала.) – Все это повысит твои шансы составить хорошую брачную партию, что необходимо, раз у тебя нет приданого, – говорила вдовствующая герцогиня. – Но с твоим милым личиком, благородной кровью и связями это препятствие вполне преодолимо. – (Последние слова прозвучали вдохновляюще и лестно, особенно из уст такой почтенной старой леди.) – В любом случае нам не придется беспокоиться об этом в ближайшие несколько лет. Ну вот, дитя, завтра в десять утра будь в церковной молельне, да не опаздывай.

На следующее утро Кэтрин пришла туда в легком трепете, боясь, как бы уроки не оказались слишком сложными для нее. Она расстроилась, узнав, что ее наставником был назначен мастер Чембер, молодой писарь с отстраненными манерами, который совсем не умел находить общий язык с ребенком, особенно с девочкой, и не хотел этим себя утруждать. Под его бдительным оком Кэтрин монотонно трудилась, однако особенных успехов не показывала. Она кое-как выучила алфавит, но вместе буквы у нее никак не складывались.

– К-О-Т, – в который уже раз повторил мастер Чембер. – Напишите «кот»!

– Т-О-К, – старательно вывела Кэтрин. Получилось неаккуратно, даже на ее взгляд.

Наставник раздраженно вздохнул:

– На сегодня достаточно, продолжим завтра.

С учителем танцев дело шло куда как лучше. Он сказал, что она обладает природной грацией, и запомнить движенияпаваны, бас и пассамеццоей не составило труда. Кэтрин любила эти занятия, ей нравились мелодии, которые исполняли для нее на лютне и шалмеях[10] музыканты герцогини, и было приятно очевидное восхищение тех, кто приходил посмотреть на нее.

Когда Кэтрин не занималась уроками и не присоединялась к шумным играм в саду, она грустила. Малин Тилни оставалась дружелюбной, да и Джоан Балмер тоже, хотя в ней таилась какая-то загадка: Кэтрин слышала, как одна из девушек говорила, что Джоан бросила своего мужа, чтобы служить герцогине, и никто не знает почему. Однако, хотя юные леди иногда играли с Кэтрин и спрашивали, как у нее дела, у них были свои заботы и интересы, далеко не детские. Большинство камеристок почти не обращали на нее внимания. Она часто слышала звуки веселья из-за двери, ведущей в их покой, но ее туда никогда не приглашали.

Кэтрин оставалась здесь чужой, одинокой. Матушка Эммет была добра, но слишком занята своими многочисленными обязанностями: казалось, все юные леди считали ее своей служанкой и обращались с ней так, будто полагали, что она обязана бросаться к ним по первому зову. Няня не пренебрегала Кэтрин – следила, чтобы у девочки было чистое белье, поправляла ее манеры и каждый вечер в положенное время укладывала спать, но ни на что другое у нее просто не хватало времени.

За трапезами камеристки обычно вели разговор поверх головы Кэтрин, однако девочка много чего услышала про Анну Болейн, которая продолжала верховодить при дворе, и король по-прежнему был без ума от нее. Обсуждалось и произошедшее летом удаление от двора королевы Екатерины; молодые дамы собирались даже делать ставки на то, что король скоро женится на Анне. Лишь некоторые смотрели на все это неодобрительно. Кэтрин понимала: ей нужно радоваться, что ее кузина станет королевой, ведь это будет триумфом Говардов, но она жалела бедную королеву Екатерину и однажды услышала о леди Анне нечто такое, что насторожило ее.

Они обедали в зале, ели жареное мясо и жадно обсуждали Великое дело короля, связанное с его браком, когда Джоан Балмер упомянула, что Анна держится новой веры.

Новой веры? Кэтрин понятия не имела, что это значит. Она вызубрила катехизис, ее научили произносить молитвы, ходить на мессы, исповедоваться в грехах, почитать папу римского и превыше всего любить Бога.

– Что такое новая вера? – спросила Кэтрин.

– Это значит, Анна – последовательница Мартина Лютера, – осуждающе проговорила Джоан Балмер, чем ничуть не прояснила ситуацию, ведь о Мартине Лютере Кэтрин никогда не слышала. – Они отрицают бо́льшую часть таинств Церкви и больше всего полагаются на проповеди.

Малин пришла на выручку Кэтрин:

– Таинства – это крещение, конфирмация, месса, епитимья, миропомазание болящих, рукоположение в сан и брак. Мартин Лютер отвергает их все, кроме крещения и мессы. Он также высказывался против злоупотреблений в Церкви и, несмотря на то что сам монах, взял в жены монашку. Вот почему Церковь очень недовольна им.

– Так он же грешник! – вскрикнула потрясенная Кэтрин и повернулась к Джоан. – Леди Анна тоже отвергает таинства?

– Мы точно не знаем, – быстро проговорила Малин, накалывая на нож еще кусок мяса. – Говорят, она горячая сторонница реформы Церкви.

Кэтрин была озадачена. Церкви, в которые она ходила, и священники, которых встречала, были в полном порядке и не нуждались ни в каких переделках.

– Почему? – спросила она.

– Много же у тебя вопросов, – заметила Джоан.

Малин проявила больше терпения:

– Есть плохие священники, которые продают искупление грехов за деньги, и многие духовные лица очень богаты, хотя наш Господь был простым плотником. Некоторые люди думают, что им нужно следовать Его примеру.

Это звучало разумно, и Кэтрин кивнула, немного успокоившись насчет своей кузины Анны.

– Надеюсь, леди Анна станет королевой, – сказала она.

Несколько пар глаз повернулись в ее сторону, причем не все смотрели дружелюбно. Кэтрин потеряла почву под ногами, она никого не хотела обидеть, и тем не менее за высказанное мнение ее безмолвно порицали! Но ведь, в конце концов, Анна – ее кузина. Кэтрин могла поспорить, никто из сидевших здесь не был с ней в таком близком родстве, как она.

Оставшуюся часть трапезы никто не обращал на девочку внимания, и она, как случалось нередко, почувствовала себя такой несчастной и одинокой, что начала всхлипывать. У нее уже сложилась репутация плаксы.

– Ради всего святого, мистресс Кэтрин, взбодрись! – укорила ее Дороти. – Мы все оставили семьи, чтобы приехать сюда, но разве ты видела кого-нибудь из нас в слезах или с угрюмым лицом? Мы знаем, что находимся здесь для собственного блага.

– Некоторые из нас не были так юны, как Кэтрин, когда прибыли сюда, – напомнила ей Маргарет Беннет, одна из замужних камеристок герцогини. Супруг ее служил грумом в покоях миледи, и Беннеты казались счастливой парой. У Маргарет были такие светлые волосы, что на лице не было видно бровей, а потому ее точно никто не видел хмурой. По натуре она была тиха, непритязательна и добра. – Вам, леди, не стоит забывать, что девочка скучает по отцу и матери. Кэтрин, тоска по дому пройдет, поверь мне.

В тот момент бедняжка чувствовала себя настолько плохо, что не могла такого представить. Она обрадовалась, когда Малин и еще одна леди, Мег Мортон, предложили научить ее игре в шахматы.

Глава 5

В феврале Кэтрин исполнилось двенадцать. Она провела в Норфолк-Хаусе уже почти два года, и Маргарет Беннет оказалась права: тоска по дому исчезла. Постепенно девочка привыкла к суете и обычаям двора герцогини, и воспоминания о раннем детстве потускнели. Отец и Маргарет до сих пор находились в Кале, а вот Чарльз, Генри и Джордж иногда навещали сестрицу. По Изабель Кэтрин теперь тоже не так сильно скучала. Ее сводная сестра жила в Уилтшире, погруженная в заботы о своих приемных детях. Она продолжала писать Кэтрин и интересоваться ее судьбой, но все же казалось, Изабель принадлежит какому-то другому миру.

Со временем Кэтрин начала нравиться ее новая жизнь здесь. Молодые дамы потеплели к ней, а у служивших бабушке мужчин, которые управляли двором и обычно проявляли суровую холодность в отношении к обретавшимся при нем юным леди, Кэтрин вообще стала любимицей; даже старый сварливый привратник относился к ней с симпатией. Джентльмены и грумы из покоев вдовствующей герцогини обожали ее внучку, так же как родственники и прочие домочадцы, которые, как и сама Кэтрин, зависели от старой леди, дававшей им стол и кров, и уповали на ее помощь и содействие. Время от времени герцогиня вызывала Кэтрин к себе и спрашивала, как у нее идут дела, не забывает ли она молиться и усердно ли занимается на уроках. Ответ на последний вопрос, естественно, был «нет», но Кэтрин всегда честно говорила, что у нее все хорошо получается на танцах и она старается изо всех сил на чтении и французском. Получив такой отчет, бабушка как будто забывала о ней до следующего раза.

Хотя в день рождения внучки герцогиня послала за ней.

– У меня для тебя есть подарок, – сказала она, сидя с прямой спиной в своем высоком кресле и протягивая Кэтрин небольшой бархатный кошелек, внутри которого лежало маленькое золотое распятие на цепочке. – Когда будешь носить его, думай о страданиях нашего Господа, – наставительно проговорила бабушка. – Мне сказали, ты своенравна, легкомысленна, любишь удовольствия и недостаточно благочестива.

Кэтрин побледнела. Разве это плохо, если у нее обычно хорошее настроение, она любит посмеяться с другими девушками и неравнодушна к красивым платьям? Что с того, что она неохотно выполняет задания, которые ей не по вкусу? Ну не любит она подшивать подолы, ставить заплатки и помогать на винокурне, то есть заниматься тем, что матушка Эммет считает подходящими делами для юной леди! И неужели Господь в самом деле сильно огорчается, если ее нет в церкви в положенное время?

– За этим нужно последить, – продолжила герцогиня. – Мы не можем в этой жизни заниматься только тем, что нам нравится. Ты должна исправиться.

– Да, миледи, – пробормотала Кэтрин; щеки у нее покраснели от стыда.

– Но у тебя доброе сердце, – добавила старая леди и улыбнулась. – Это важнее, чем многие другие вещи.

Позже тем же утром Кэтрин невероятно ободрилась, когда в ее комнату влетела Дороти Бервик.

– Мистресс Кэтрин, мы говорили о тебе и решили, что ты теперь вошла в брачный возраст и достаточно повзрослела, а значит, можешь присоединиться к нам в покое камеристок, если желаешь. Вообще-то, мы считаем, что ты становишься очень миловидной и будешь привлекать много поклонников.

От такой неожиданной похвалы Кэтрин залилась краской. Она знала, не заносясь в самомнении, что хороша собой: зеркало говорило ей об этом каждый день. У нее был говардовский нос, но лицо округлое и приятное, голубые глаза с тяжелыми веками, пухлые розовые губы, а волосы струились по спине переливчатой темно-рыжей накидкой. И она взрослела, это правда. Под зашнурованным бархатным лифом проступали выпуклости грудей, и два месяца назад у нее появилось то, что матушка Эммет называла «красным цветом»: кровянистые выделения, которые будут появляться каждый месяц, пока она не выйдет из детородного возраста. Кэтрин старательно отрабатывала танцевальные движения и училась держать осанку; она теперь выглядела представительной, как взрослая женщина. Вот только бы ей еще немного подрасти!

Девушка затрепетала от восторга при мысли, что будет допущена в общую спальню камеристок, поскольку давно уже мечтала присоединиться к их шаловливой компании и участвовать в общем веселье, звуки которого часто слышала из-за закрытой двери. Обрадовали ее и слова матушки Эммет, что она может пользоваться отдельной комнатой и уединяться в ней, когда ей этого захочется; такая привилегия была доступна только дочери Говардов.

Но сегодня она останется на ночь в общей спальне и разделит веселье с другими камеристками! Прихватив с собой ночную рубашку и халат, Кэтрин, взбудораженная радостными ожиданиями, торопливо засеменила вслед за Дороти по галерее.

Она вошла в продолговатую комнату с высоким потолком на деревянных балках, побеленными стенами и ажурными решетками на окнах. Тут стоял десяток больших кроватей под балдахинами с подвязанными к стойкам занавесками, а посередине помещался длинный стол на ко́злах. Некоторые кровати были неопрятно завалены одеждой, а другие оставались не застланными. В комнате находилась всего одна молодая женщина: одетая в тонкую сорочку, она копалась в сундуке.

– Поторопись, Марджери, ты опоздаешь на обед, – поддразнила ее Дороти.

Кэтрин сморщила нос. Воздух в спальне был затхлый, тут разило по́том, немытыми ногами и неопорожненными ночными горшками.

– Я знаю, тут дурно пахнет. – Дороти вздохнула. – Горничные, как обычно, припозднились. Они должны поддерживать в комнате порядок и проветривать ее. Не беспокойся, они все сделают чуть позже и приготовят для тебя постель. Я открою окно. Тебе, может быть, придется спать с кем-нибудь, – продолжила она, указывая на кровать в углу. – Это зависит от того, кто где ляжет. Мы часто спим вместе. Нас тут больше, чем кроватей.

Марджери взглянула на нее и засмеялась.

В тот вечер матушка Эммет, как обычно, заперла на ночь девичью спальню, и камеристки оказали Кэтрин весьма теплый прием. Их было человек четырнадцать, все родственницы или иждивенки герцогини; одни надеялись найти себе супругов, другие просто радовались возможности жить под крышей благородного дома. Замужние дамы вдовствующей герцогини, вроде Малин Тилни, делили спальные комнаты со своими благоверными, но Маргарет Беннет предпочитала ночевать в общей спальне девушек, так как здесь было удобнее, чем в каморке, где, как она выражалась, дрых ее мужик. Кэтрин уже приятельствовала с некоторыми камеристками и замечала, что они слегка благоговеют перед ней из-за ее близкого родства с герцогиней; для них она всегда оставалась мистресс Кэтрин, хотя друг к другу они обращались просто по именам.

Болтовня и смех не умолкали допоздна; в такое время Кэтрин обычно уже давно лежала в постели. Никто не говорил ей, что пора укладываться, и она сидела за столом вместе со всеми. Удивительно, но ближе к полуночи некоторые девушки встали и принялись заменять огарки свечей в подсвечниках, а маленькая круглолицая Элис Уилкс открыла буфет и извлекла оттуда тарелку, накрытую салфеткой, под которой обнаружился кусок ветчины.

– Стянула с кухни! – объявила она, и все захихикали.

Кто-то расстелил скатерть, пока остальные доставали из буфета тарелки, ножи, стаканы, высокий пирог с начинкой и миску с фруктами. Потом Дороти поставила на стол кувшин вина, и пир начался.

– Налетайте, леди! – воскликнула Элис. – Вы тоже, мистресс Кэтрин.

Все стали наполнять свои тарелки. Угощение было очень вкусное; запретный плод, как известно, особенно сладок.

Но это был не единственный сюрприз для Кэтрин.

– У кого ключ? – спросила Мег Мортон.

– Вот! – триумфально провозгласила Элис, поднимая его вверх, надетый головкой на палец. – Старуха Агнес велит приносить ключ от нашей спальни на ночь в свои покои, но у нее в уборной на крючке висит запасной, и тем из нас, кто помогает ей укладываться спать, легко позаимствовать его. Мы всегда возвращаем ключ на место, пока не наступит утро, и старуха ни разу не заметила, что он исчезал на время. Она храпит как бык!

Кэтрин не смогла удержаться от смеха:

– Но зачем вы хотите покинуть спальню?

– Мы не собираемся никуда уходить, – хмыкнув, сказала Кэт Тилни. – У нас будут гости!

– Они уже здесь! – выпалила Дороти, заслышав тихий стук в дверь.

Кэтрин в изумлении взирала на то, как в комнату вошла группа молодых мужчин. Она знала их всех: шутник мистер Уолдгрейв, коротышка весельчак мистер Дэмпорт, мистер Эшби, мистер Фейвер, а также муж Маргарет, мистер Беннет; все они служили на разных должностях в покоях герцогини. Последним появился мистер Монсей, красивый дюжий церемониймейстер.

– Они пришли к нам пировать, – объяснила Мэри Ласселлс.

Из всех женщин в спальне она нравилась Кэтрин меньше всех. Раньше Мэри нянчилась с внучкой герцогини, одной из дочерей лорда Уильяма, но та подросла, и бывшей воспитательнице нашли место при дворе старухи Агнес.

– Мистресс Кэтрин! – улыбнулся Дэмпорт. – Как приятно видеть вас здесь. Вы теперь настоящая юная леди. Не хотите ли яблоко? – И он изящным жестом протянул ей плод.

– Спасибо, сэр! – отозвалась Кэтрин и сделала быстрый реверанс, подхватывая общее игривое настроение.

Скоро все уже сидели на кроватях, ели, пили и смеялись; разговоры то и дело прерывались чьим-нибудь шиканьем:

– Ш-ш-ш! Нас услышат!

Подмигнув Кэтрин, мистер Уолдгрейв вынул еще одну бутыль вина. Выпивка быстро ударила в голову Кэтрин. Встав, чтобы отрезать себе еще кусок ветчины, она почувствовала, как мир у нее под ногами закачался. Дороти со смехом помогла Кэтрин добраться до постели, на которую она повалилась, не раздеваясь, и закрыла глаза.

– Пусть сегодня поспит одна, – услышала Кэтрин слова Дороти.

– Это ненадолго, – хохотнув, произнес кто-то другой.

Кэтрин слышала звуки какой-то возни и приглушенное хихиканье, а позже, когда пришла в себя и открыла глаза, смутно различила в лившемся из окна лунном свете фигуры людей, лежавших в обнимку на некоторых кроватях: они даже не позаботились задернуть занавески. Некоторые вздыхали или стонали, как от боли; другие сдавленно смеялись. В теории Кэтрин уже знала, что такое «зверь о двух спинах», но не сразу соединила это свое знание с тем, что происходило в спальне. Кто-то из мужчин встал и совершенно спокойно прошел мимо нее в уборную в чем мать родила, и тут у Кэтрин в голове все сошлось.

Она отвернулась к стене и лежала не шевелясь, щеки у нее пылали, сердце бешено колотилось. Как они могут заниматься такими постыдными вещами?

Матушка Эммет и герцогиня наверняка понятия не имели, что тут творится, иначе быстро положили бы этому конец. Невозможно было представить, что Малин Тилни тоже известно о ночных проделках камеристок. Но – Кэтрин обшаривала взглядом залитую лунным светом комнату – Дороти, Кэт, Элис, Мег, Джоан и Дотти… Они все занимались этим, не обращая внимания ни друг на друга, ни на Кэтрин. И Маргарет тоже, судя по звукам, доносившимся из-за занавесок ее постели. Только Мэри лежала одна, не задвинув штор. Но что делали остальные, легшие в постели и задернувшие шторы? У них что, нет ушей? Неужели не слышат, что происходит? Это просто невероятно!

Кэтрин сказала себе, что девушки просто веселятся, и то, чем они занимаются, никому не вредит. Она будет лежать тихо и помалкивать. Этот вечер стал самым важным в ее жизни: Кэтрин чувствовала себя принятой в общество старших. Зачем портить его? Матушка Эммет не раз говорила ей, что благородные юные леди не компрометируют свою добродетель, если надеются удачно выйти замуж. Пусть другие пренебрегают заветами этой почтенной дамы, она, Кэтрин, не станет участвовать в постельных шалостях, но с удовольствием разделит общее веселье. Кто она такая, чтобы выдавать своих подруг? И к чему ей терять только что обретенный рай?

– Ты видела нас, – играя ямочками на щеках, сказала ей утром Дороти. – Надеюсь, мы можем рассчитывать на твое умение хранить тайны.

– Конечно, – заверила ее Кэтрин. – Я прекрасно провела время. У вас часто бывают такие пирушки?

– Так часто, как только удается их устроить, – с улыбкой ответила Элис. – По крайней мере раз или два в неделю, если исхитримся натаскать с кухни еды и напитков. Там не очень-то за этим следят. И ничего не замечают. Мы даем друг другу знать, когда готовы. Юные джентльмены охотно приходят к нам при первой же возможности. Но это должно оставаться в секрете.

– Я никому не скажу, – пообещала Кэтрин.

– Хорошая девочка. – Элис засияла улыбкой. – Однажды и у тебя появятся обожатели.

После этого Кэтрин бо́льшую часть ночей проводила в общей спальне, охотно участвовала в пирушках и всяческих забавах, но всегда ложилась в постель до того, как ее товарки приступали к менее невинным развлечениям. Иногда она не могла удержаться и подсматривала за ними, потому что производимые парочками звуки не давали ей уснуть, да и вообще было любопытно. Вскоре для нее не осталось никаких секретов в том, что касается любовных утех. Она видела все в подробностях.

Однажды солнечным апрельским днем, когда все деревья уже стояли в цвету, камергер герцогини собрал всех придворных в холле и объявил, что леди Анну Болейн провозгласили королевой. Раздались аплодисменты, омрачились лишь немногие лица, ведь о близком родстве герцогини с леди Анной всем было хорошо известно.

Как только их распустили, камеристки принялись возбужденно обсуждать новость. Нахальная Мег Мортон бросила завистливый взгляд на Кэтрин:

– Могу поспорить, ты скоро станешь фрейлиной!

– Правда?

Такая мысль не приходила Кэтрин в голову, хотя она знала, что Говардов ждут милости, если Анна станет королевой. Но едва ли это коснется отца. В редких приходивших от него письмах, которые кто-нибудь читал Кэтрин по ее просьбе, лорд Эдмунд жаловался, что так и не выбился из долгов. Он обращался к мастеру Кромвелю, чтобы тот попросил короля о помощи, но король отказал.

«Я не в состоянии отплатить мастеру Кромвелю за его доброту, – писал отец. – Хотя у меня много родни, мало кто относится ко мне по-дружески, и я столько невзгод претерпел от этого мира, что хорошо понимаю, какое великое сокровище – настоящая дружба». К стыду Кэтрин, о финансовой несостоятельности ее отца в Ламбете прекрасно знали. Ей не хотелось вызывать в людях жалость из-за того, что у нее такой никудышный родитель.

Когда Кэтрин узнала о выпавшей герцогине чести нести шлейф королевы Анны во время коронации, то размечталась, что и ее тоже пригласят участвовать в церемонии, однако мистер Уолдгрейв объяснил: прислуживать королеве дозволяется только дамам из ближайшего окружения и женам пэров. Во время последней встречи герцогиня тоже высказывала надежду, что Кэтрин позовут ко двору королевы Анны. Сама Кэтрин молилась, чтобы бабушка выхлопотала ей место там, но время шло, и вскоре молва донесла, что слуг для королевы уже отобрали.

Смягчило горечь неоправдавшихся надежд лишь известие о великолепном параде лодок, который устроят на Темзе, когда Анна будет переправляться вверх по реке из Гринвича в Тауэр, перед тем как состоится ее торжественный въезд в Лондон накануне коронации. Кэтрин поедет смотреть на это с компанией молодых леди и камеристок.

В тот день ослепительно сияло солнце; был конец мая. Сидя на самой смирной кобыле, какую только смогли отыскать на конюшне, Кэтрин ехала между Малин и Дороти через Саутуарк, мимо Лондонского моста в Бермондси. В сопровождении своих друзей – придворных джентльменов – девушки влились в толпу людей, собравшихся на берегу Темзы напротив Тауэра. Им удалось пробраться к самой кромке воды, и Кэтрин как самую маленькую ростом выдвинули вперед, чтобы она видела все. Берег был сырой, и очень быстро добротные кожаные туфли Кэтрин промокли, но девушка была слишком взволнована, чтобы переживать из-за такой мелочи.

Ждать пришлось целую вечность. Никто точно не знал, к какому времени королева должна прибыть в Тауэр. Между плотно стоявшими людьми с трудом проталкивались уличные торговцы. Мистер Уолдгрейв и мистер Дэмпорт купили для всей компании горячих булок и эля, так как было ясно, что ужин они пропустят. Наконец, часам к пяти вечера, на реке появилась вереница разных судов. Что это было за зрелище! Множество пестро украшенных барок, почти на всех сидели менестрели и играли прекрасную музыку; и лодки с живыми картинами – ужасными чудовищами и каким-то безумным человеком, изрыгавшим изо рта огонь. Увидев его, Кэтрин и еще несколько юных леди завизжали. Но вот показалась барка королевы: она торжественно шла по Темзе, украшенная парчой и геральдическими знаменами. Промелькнула мимо и сама Анна – темноволосая красавица в сверкавшем на солнце платье. Когда судно приблизилось к Тауэру, затрубили фанфары и раздался оглушительный пушечный залп. Кэтрин сумела углядеть, как королева сошла на пристань; там ее встретил какой-то важный джентльмен, после чего она сразу скрылась в крепости.

Толпа рассеялась. Кэтрин и ее приятели охрипли от приветственных криков, однако от нее не укрылось, что многие люди стояли молча и как будто не одобряли происходящее. Это стало единственным темным пятном на вечере, в остальном безупречном, а в довершение всего, когда они вернулись в Ламбет, то обнаружили, что их ждет устроенный по такому случаю банкет. Кэтрин проглотила кучу разных сластей и конфет, а мистер Дэмпорт принес ей кубок вина. Спать она легла в своей комнате с кружащейся от выпивки и пережитых впечатлений головой.

Через три дня Кэтрин находилась среди толпы, собравшейся в холле провожать герцогиню на коронацию. Бабушка явилась во всем великолепии – с золотым венцом на голове и в отороченной горностаем алой бархатной мантии; прошла мимо придворных в сопровождении полчища слуг и множества лордов и леди, прибывших в Ламбет и разместившихся в доме. Кэтрин, вставая на цыпочки и вытягивая шею за спинами людей, успела разглядеть, как герцогиня залезла в золоченую карету и уехала.

Вернулась она поздно вечером, после коронационного банкета, уселась на трон в главном зале и рассказала жадно внимавшим каждому ее слову придворным, как королева проследовала в Вестминстерское аббатство в роскошном наряде, с распущенными волосами, которые ниспадали ей на плечи и спину из-под дорогого венца и сеточки, унизанной жемчугом и драгоценными камнями. Шлейф ее платья был такой длинный, что герцогиня не могла нести его одна, поэтому сэр Эдвард Бейнтон, муж Изабель, новый камергер двора Анны, поддерживал его посредине. Кэтрин пришла в восторг, узнав о продвижении по службе сэра Эдварда; она обрадовалась за Изабель. Ее сводная сестра теперь, видно, стала очень знатной дамой!