Глава 1

Василий


Месяц назад


– Ты хочешь возглавить Братву Петровича? – кричит Георгий Петрович с дальнего конца стола. По генеалогическому древу Петровича он настолько далёк от него, что едва заслуживает место за этим столом. – В тебе нет ни капли крови Петровича!

– Разве? – спрашиваю я, и мне нет необходимости повышать голос, ведь любые эмоции показывают слабость, а я не слабый человек. – А что делает Петровичем? – поднявшись, начинаю обходить стол вокруг. – Разве кровь? Тогда половину из вас следует выгнать из-за этого стола за провальные тесты ДНК. Кто хочет сдать первым?

Я указываю на Томаса Григорьевича, верного члена банды, по крайней мере, в двух поколениях. Во время холодной войны его отец служил в КГБ.

Он слегка кивает в знак уважения и согласия, что Братва всегда была истинным братством, связанным скорее верностью, чем кровью.

– Хорошо. Ты, Килмент, когда мы подобрали тебя и твоего брата, вы остались сиротами на улице, ты считал себя настоящим «Петровичем», совершая своё первое убийство? Сделал свою первую работу? Когда мы говорим о Братве, мы говорим одним голосом. То, что делает один, делают все. Или этот принцип больше не правдив, Георгий?

Разносятся низкие звуки одобрения, а Георгий сидит, скрестив руки на груди, и раздражённо смотрит на стол. Сегодня мы встречаемся, чтобы обсудить будущее Братвы после смерти Сергея Петровича. Эту смерть помог организовать я, и многие подозревают это. Что затрудняет для меня следующий шаг – убийство Елены Петрович. Убийство двух Петровичей так близко другу к другу дурно пахнет, и пахнет переворотом. Сейчас мы нестабильная группировка, и отрубание головы этой змеи ведёт к хаосу. А чтобы я достиг своих целей, Братва должна быть стабилизирована.

Однако в этом логове беззакония нелюбовь поддерживает верность каждого, а страх. Петрович держал власть, ставя нас друг против друга. Чтобы подняться выше, я устранил все слабые места.

Меня отличает то, что я готов сделать всё, что угодно. У каждого мужчины за этим столом есть ограничения. У меня нет.

У мужчин, сидящих за эти столом, различные мнения на мой счёт. Некоторые смотрят на меня с благоговением и уважением, а другие с отвращением. Последних я уважаю, потому что человек, убивший свою собственную сестру, такой человек как я, заслуживает заточения в темнице подальше от человечества.

Но вместо этого, я стою в этой комнате, как потенциальный лидер этих воров и злодеев. Именно этого я хочу, не потому что жажду власти, а потому, что, контролируя Братву, я контролирую всё. У меня сейчас есть цель.

– Ты убьёшь свою мать, чтобы спасти Братву, Томас? А ты, Пётр, когда твоя сестра шепчется со своим любовником Павлом Ивановым, не беспокоишься о том, какие секреты она рассказывает? Или, Степан, на днях я видел, как твой сын держался за руки с... – Я останавливаюсь рядом со Степаном и кладу руки на его стул. Почти чувствую, как он дышит страхом. – ...кое-кем молодым и привлекательным. Мне показалось, они наслаждаются друг другом.

Пётр кашляет.

– Значит, ты готов убить нас всех, чтобы сохранить Братву? Это не причина, чтобы последовать за тобой.

– Нет, но вы знаете, что я пожертвую всем и всеми, чтобы защитить братство.

Они молчат, потому что, в отличие от других, моя сестра, Катя, мертва. Ликвидирована моей рукой по приказу Елены Петрович.

Я заканчиваю прогулку по комнате, остановившись перед стулом.

– Я тот, кто привёл наши интересы от торговли оружием до телекоммуникаций. Менее, чем через десять лет основной бизнес Братвы будет законным, а значит, нам больше не нужно прятаться за бронированными машинами. Больше не придётся надеяться на телохранителей, которых можно подкупить. Больше не нужно бояться милиции или КГБ. Можно инвестировать в футбольные команды или покупать особняки в Лондоне, не опасаясь преследования.

Лидерство означает – эффективное использование кнута и пряника. Я руковожу кнутом. Всегда. Петровичи понимают только кнут. Для них пряник или не существует, или несёт подозрения.

Боевики – молодые мускулы нашей организации, которых наш военачальник Александр мальчишками подобрал на улице, чтобы защищать барство, устали от постоянной угрозы их семьям и домам. Они спят с одним открытым глазом и рукой на сердце, задаваясь вопросом, убьёт ли брат их мать или изнасилует сестру в качестве возмездия за какое-то нарушение кодекса Братвы.

Старшее поколение, такое, как Томас или Килмен, и те, кто сидит в совете «Братвы Петровичей», не могут передать мне власть над этой организацией, ведь я простой пехотинец, проданный отцом в качестве погашения долга. В связи со смертью Сергея и единственной оставшейся настоящей Петрович, злобной Еленой, у меня есть выбор. Попытаться вырвать контроль над братством у старой гвардии или уйти.

И я бы ушёл. У меня есть деньги, ведь я долгое время был «Петровичем», и меня заставили убить многих врагов. Но чтобы выжить, «Братва Петровичей» должна оставаться сильной.

Если я чему и научился, то тому, что люди, у которых ничего нет, и есть жертвы. Те, у кого есть сила и деньги, могут защитить других.

Томас потирает подбородок рукой.

– Есть одна вещь, которую ты бы мог сделать.

– Это легенда, Томас, – вздыхает Килмент.

– Я сделаю это.

Легенды существуют, потому что в них верят. Если эта вера поможет избавиться от Елены Петрович и обеспечить мне мирное существование, тогда я сделаю эту глупость и заполучу картину. Их желание вернуть прошлое абсурдно, ещё одна причина, чтобы отправить старую гвардию на покой.

– Вы хотите, чтобы я добыл Караваджо1? Возгласы удивления и замешательства заполняют комнату.

– Так ты знаешь, – уныло говорит Килмент.

Я в курсе, так как этой историей со мной давно поделился Александр.

– Знаю, что знаменитый триптих, написанный Караваджо, когда-то висел во дворце Медичи во Флоренции, и, возможно, на вилле Кареджи. Он был заказан, как алтарь, но считался слишком богохульным, так многие его составляющие были осуждены. Медичи подарили его Фёдору Перовому, который позднее его потерял, когда в России было Смутное время. А когда в семнадцатом столетии к власти пришли бояре, картину, по слухам, восстановил Пётр Великий. Дедушка Петрович владел картинами, они висели в большом зале, пока не были утеряны, проданы или похищены во времена Сергея. Многие говорят, кто владеет ими, владеет миром.

Томас кивает, согласный с моим изложением, но Килмент выглядит не убеждённым.

– Триптих2 известен под названием «Мадонна и волк», – заканчиваю я.

Петровичи любят эту картину, потому что женщина, которую изобразил Караваджо, была якобы настоящей Марией Магдалиной – шлюхой. А волк? Это изображение человека-волка, который поедает Марию. Несмотря на ужас происходящего, на его лице выражение экстаза. Волк тоже рассматривается, как метафора со старорусским названием воров. Волки – воры у двери. Мы хищники, а остальные – жертвы. Однажды я видел триптих, когда Елена Петрович устраивала чей-то день рождения. Считалось, что Сергей продал его, чтобы финансировать свои грязные извращения.

– Но почему это так важно? Это же просто картины?

Томас смотрит на меня.

– Это символ богатства и силы, который потеряли. А Караваджо – один из величайших художников всех времён, его работы нельзя называть просто картиной. Она принадлежала Петру Великому. Она бесценна, единственная в своём роде. Почему она нужна нам? Позорное пятно на фамилии Петровичей, что она в чужих руках. И теперь, как никогда раньше, мы должны показать нашим врагам, что мы сильны.

– Значит, вы хотите картину, но почему она, как тест на верность? Разве я не доказывал свою преданность снова и снова?

Я расправил руки, покрытые шрамами, будто они и есть доказательство моей верности.

– Караваджо был утерян много лет назад. Многие из нас пытались его найти, но безуспешно, – признаётся Томас. – Если ты найдёшь её, то покажешь себя хитрым и находчивым человеком, который ничего не боится. Восстановишь гордость братства и покажешь себя ценным лидером.

Я сдерживаю отвращение, накатившее изнутри, и сжимаю губы. Лидер не бегает по миру в поисках картины. Лидер должен вывести наши активы из опасных и рискованных предприятий в более стабильные. Лидер должен порождать верность, предоставлять участникам братства возможность кормить свои семьи и защищать близких.

Эта охота из укрытия, невозможная задача призвана заставить меня потерпеть неудачу и показать себя слабаком среди тех, кто поддерживает меня. Или ещё хуже, в моё отсутствие они уничтожат тех, кто представляет угрозу. Моё убийство вызвало бы восстание.

Но речь идёт не о картине. Это наказание, месть и возмездие. Но я на шаг впереди их. Я догадывался, что они предложат мне это задание. Они думают, что долго провожусь, потрачу на это целые месяцы. Я буду рад доказать им, как сильно они ошибаются.

Томас откидывается на спинку стула и осматривает всех сидящих вокруг стола. Он долгое время был членом братства. Они уважают его голос.

– Принеси нам Мадонну, и Братва станет твоей.

Улыбнувшись, я поднимаю ладони в жесте согласия.

– Тогда, это сделано.

Я не так уж и лукавил, и через два часа уже сидел за одним столом с Иваном Грозным. Иван Достонеев – лидер организации «Достонеевская Братва», расположенной в Санкт-Петербурге. Достонеевы считают себя потомками наперсников царей. Возможно, так и есть, но все мы преступники. Мы купаемся в крови наших врагов и проливаем кровь нашей молодёжи.

– Я слышал у Братвы Петровича проблемы, мой друг, – говорит он, как бы случайно.

Иван обладал властью, не потому что был умён, а потому, что он был человеком слова. Это редкость в нашей среде. Люди доверяют ему и боятся его. Он торгует покровительством. И вы не знаете, когда потребуется его покровительство, но когда придёт время, вам придётся послушать призыв и оплатить ужасные последствия.

Я должен ему услугу и знал, что пришло время платить, когда увидел его имя на экране своего телефона. Пора платить по счётам.

– Когда происходят изменения в руководстве, многие связи расстраиваются. Но всё изменится, – отвечаю я.

– Мои люди говорят, что совет бросил тебе вызов. Справишься, и братство Петровича твоё.

Я стойко переношу его хвастовство о том, что он проник в нашу организацию.

– Мои люди говорят мне, что твой сын не хочет следовать по твоим стопам. Что тогда будет с Достонеевыми.

– Ха! Владимир молод. Он хочет пить и трахаться. Пусть развлекается.

Сделав глоток водки, жестом показывает мне, чтобы я сделал то же самое. И я делаю, опрокидывая стакан, и прозрачная жидкость скользит по моему языку и проникает в горло.

– Ну, хватит осторожности. Пятнадцать лет назад ты просил об услуге. Я оказал её. Теперь пришло время погасить долг.

– Конечно.

В конечном счёте, я хочу освободиться от своего долга. Я так долго размышлял над чем и когда меня попросят. Скоро неопределённость оставит меня.

– Я хочу, чтобы ты принёс мне Караваджо.

Его просьба поражает меня.

– Почему все так любят эту картину? – я действительно сбит с толку.

Он разводит руками, и почти каждый его палец украшают тяжёлые драгоценные перстни. Посадив на трон, его будет не отличить от старинного принца.

– Я всегда её хотел. Она висела во дворце Петра Великого и была написана по заказу Казимо Медичи3.

– И ты положил глаз на Петровичей.

Он усмехается.

– И это тоже.

– Нет, – категорически отказываюсь я. – Проси что-нибудь ещё.

– Мне больше ничего не нужно, – он разводит руками. – Ты знаешь, что они выводят тебя из себя. Эта картина для них ничего не стоит. Они хотят, чтобы ты покинул Москву, и удалить твоих молодых солдат, которые ещё пойдут за тобой. Старая гвардия так легко не сдастся.

Я бесстрастно смотрю на него. Старая гвардия вконец одряхлела. Их игры так очевидны, что даже посторонние понимают план.

– Не знал, что тебя интересует власть «Петровичей». Ты всегда говорил, что в Москве одни крестьяне.

В отвращении щёлкает пальцами.

– Мне не нужна твоя драгоценная Братва. Меня не интересует ваш бизнес. И, честно говоря, Вася, ты тоже. Пусть «Братва Петрович»а горит синим пламенем. Найди картину и верни её домой. Пятнадцать лет – слишком большой срок, чтобы наблюдать за твоей драгоценной сестрой. На что ты готов, чтобы твоя семья восстановилась?

Я борюсь со своим желанием обнажить зубы, перепрыгнуть через стол и душить его, пока боль не сотрёт его самодовольную улыбку.

– Знаю, они ожидают, что я провалюсь и пропаду на несколько месяцев, но когда вернусь с Караваджо, они не смогут отказать мне. Они сами вырыли себе могилы.

– Так, ты его нашёл? – он приподнимает бровь.

Я пожимаю плечами, но не отвечаю.

– Ну и ну. Я впечатлён, Вася. Жаль, что не я нашёл тебя много лет назад. Ты стал бы достойной частью Достонеевых. Тем не менее, я хочу картину. Тебе нужно найти способ принести мне картину и получить власть в Братве. Видишь ли, Вася, если ты не принесёшь мне картину, я призову твою сестру домой. Она станет именно тем, чего ты не хочешь, целью для всех твоих врагов. Однажды я помог спасти твою сестру. Также легко я могу помочь её убить. Делай выбор с умом.


***

– Они отправляют тебя в дурацкую командировку, – заявляет Игорёк, входя в мой офис.

Он останавливается рядом с единственным окном, которое выходит на грязную аллею и кирпичную стену соседнего здания. Игорёк – новобранец, он защищает брата и мать. Он волнуется, и не зря, что его или его близких подвергнут опасности, если я буду отсутствовать долгое время. Он не единственный, кто сегодня вторгся в моё святилище. Здесь ещё Алексей, боец, которого я тренировал ещё мальчиком.

– Только, если я не смогу вернуться с «Мадонной». Когда предоставлю им картину, они будут вынуждены поддержать меня. Я уберу Елену на какую-нибудь дачу на севере России, и мы выбросим всех, кто будет поддерживать старые порядки.

– Просто уберёшь её? – Игорёк приподнимает бровь.

– А что ещё мне с ней делать?

Я с удовольствием встречаю его вопрос, потому что одобрительно говорить вслух об убийстве Елены Петрович, было бы ошибкой во всех отношениях. Ей нужно умереть, но я не могу её убить, пока Братва не окажется под моим контролем.

– Мне пофиг, – он пожимает плечами в знак безразличия.

Конечно, ему не пофиг, иначе не стал бы предлагать. Мне тоже не всё равно, но сейчас не время и не место.

– Как только Братва будет принадлежать мне, мы поговорим о защите наших интересов.

– Хорошо. Итак, ты ищешь картину, которая была потеряна десятилетия назад? – Игорёк настроен скептически.

Алексей, которого я знаю гораздо дольше, менее осторожен.

– «Мадонна»? Святая мать Марии? Ты с ума сошёл? Неужели убийство Сергея заставило тебя потерять чёртов рассудок?

Алексей вскакивает с кресла и ходит по комнате в поисках чего бы сломать. Я убираю подальше вазу «Мейсен»4, входящую в набор, которую мы недавно обнаружили внутри набора дешёвых глиняных собак, вывозимых из Китая. Мелкая торговля антиквариатом оказалась более прибыльной, чем я ожидал. Мы начали её несколько лет назад, как часть моей программы по вытеснению доходов от продажи крокодилов и людей.

Сергей делал только лёгкие деньги, но торговля наркотиками и людьми не только опасна, но и недолговечна. Проблема Сергея заключалась в том, что ему не хватало дальновидности. Теперь он мёртв, тело его утонуло в болоте. Возможно, единственное, что он сейчас видит – внутренности свиньи. Позорный конец для босса одного из крупнейших преступных братств в России, но подходящий.

Я сижу за столом, проверяя свою почту. Уже несколько месяцев я искал Караваджо, но пока не нашёл. Но, кажется, нашёл человека, который сможет его найти.

– Тебе теперь нужно застрелиться, чтобы избавить себя от позора.

Алексей выдыхает и сердито садится на один из двух кожаных стульев с низкой спинкой перед столом. Полагаю, теперь это мой стол. Однажды здесь сидел Сергей, а перед ним Роман Петрович.

Я ненавижу Петровичей. Всех. Как мёртвых, так и живых. Они обещали мне безопасность, но принесли только страх и пытки. Моя месть заключается в том, чтобы править этой Братвой так, чтобы имя Петровичей ассоциировалось только с моим, Василием.

– Какой у тебя план? – спрашивает Игорёк.

– В глубоком интернете ходят слухи о коллекционере, у которого есть не только «Мадонна», но и Золотой Канделябр5, и другие святые реликвии.

– Прекрасно, – издевается Алексей. – У тебя нет ничего, кроме слухов. Даже, если эти слухи правда, то эти артефакты хранятся в непроницаемом сейфе какого-нибудь капиталиста. Просто нужно застрелить Елену Петрович и покончить с этим.

– Если я убью, то кого мне ещё убить? Томаса? Килмента? Всех остальных? А может тебя, Алексей? Или Игорька? Или мне убить всех мужчин в банде и всех их пятнадцать двоюродных братьев? – Алексей вздрогнул при упоминании его имени и его семьи. – В наше время лучше боятся, чем любить. Плохие действия по отношению к своим людям стоит применять только тогда, когда нет другого выхода. Если возвращение этой картины, означает смену лидерства без кровопролития, то риск оправдан.

Он выглядит не убеждённым моей речью, недавно у него появилась новая жена и ребёнок. Любого из них могут использовать против него.

– Игорёк, ты поговоришь с остальными, подготовишь их к моему отсутствию и будешь присматривать за ними.

Он кивает.

– Как долго тебя не будет?

– Недолго.

Во входящих я вижу письмо и быстро прочитываю его, а затем посылаю эти двоим призрачную улыбку.

– Есть человек, который может найти источник сообщений в тёмном интернете. Человек, который может привести нас к «Мадонне». Перед этим человеком, как я подозреваю, не может устоять ни одна современная защита безопасности. Император.

Я откидываюсь на спинку кресла.

– Император появился из ниоткуда восемнадцать месяцев назад и построил не отслеживаемую сеть по торговле наркотиков, оружия и людей. Каждая транзакция оплачивается цифровой валютой, которая возвращается Императору в виде реальных денег. Он сделал целое состояние. Человек, который смог такое создать? Нет ни бита, ни байта, которые смогут сохранить от него секреты.

– И ты думаешь, нашёл его? – спрашивает Игорёк.

– Я знаю, что нашёл. Он в Бразилии. Его наняла банда Хадсона или возможно, другая местная банда. В Бразилии его база, согласно информации, что я получил. Я заплатил за информацию, её представили моему помощнику. С ней мы сможем найти и забрать императора.

– А как ты заставишь Императора работать на тебя? – всё ещё сомневается Алексей.

– Дам ему всё, что он захочет.


Глава 2

Наоми

Сейчас

Всё становится намного проще, если следовать научному методу. У науки нет эмоций. Выводы науки основаны только на науке. Если есть задача, которую нужно решить, то ты формулируешь вопрос, проводишь исследования, выдвигаешь гипотезу, проверяешь и анализируешь свои данные. Всё логично, регламентировано и работает.

К сожалению, большинству «нормальных» людей не нравится научный подход. Они предпочитают переживать эмоции. Имею в виду, что они кричат.

Много.

Например, сейчас я сижу на пассажирском месте в фургоне, и водитель кричит на меня. Он кричит что-то на языке, который я не понимаю. Какой-то восточно-европейский язык. Если бы у меня было ясно в голове, я могла бы мысленно выделить корни в словах, чтобы определить язык, но сейчас всё так запутано. Пять минут назад мой брат Дениэл лежал в задней части фургона, истекая кровью, но сейчас он ушёл. И его подруга тоже. Осталась я и этот незнакомец, который очень плохо водит.

Всё это очень сбивает с толку.

Он снова что-то орёт мне. Не знаю, чего он хочет, поэтому кричу в ответ. Не уверена, что мы должны кричать, возможно, я что-то пропустила.

Мужчина смотрит на меня, качает головой и возвращается к дороге.

– Боже мой, – слышу я, как он бормочет.

Он выглядит сердитым, но по крайней мере, больше не кричит. Я до сих пор не знаю, почему мы кричали до этого.

Час назад я была Императором. Пленником Хадсона, исключительным мошенником, незаконно присваивавшим деньги в обмен на безопасность моей семьи. А теперь я снова просто Наоми Хейс.

Мой раненый брат появился с криками и новой подружкой. Вместе они вытащили меня из соединения Хадсона. Это было, как в сериале «Команда А», весело и забавно, пока не начали стрелять, и лобовое стекло не разлетелось прямо над моей головой. Это звук заставил меня слететь с катушек.

Как человек, страдающий синдромом Аспергера6, когда я слетаю с катушек, теряюсь в себе. Я теряю контроль над всем, что происходит, и ухожу внутрь себя, туда, где тихо, приятно и безопасно. Теперь я отошла от шока, а мой брат исчез в этом шуме и смятении. От него остались только пятна крови. Повсюду – на моих руках, волосах и ладонях. Кровь такая нечистая.

Прямо сейчас на мне куча микробов и чужая ДНК. Я ненавижу микробов.

А ещё я ненавижу новые места, новых людей, путешествия и громкие звуки. Учитывая, что я нахожусь в движущемся фургоне, покрытая чужой кровью, незнакомец кричит на меня, то можно с уверенностью сказать, что я вышла из своей зоны комфорта.

Поэтому я снова отключаюсь. Сворачиваюсь в калач и напеваю себе любимую песню «Кроха-паучок». Мне нужно сосредоточиться. Я не могу функционировать в хаосе. Думаю о нотах из песни и представляю их на компьютерном синтезаторе, будто они танцуют на волнах эквалайзера. Каждая из них соответствует разным вспышкам цвета.

В конце концов, я так глубоко погружаюсь в песню, что ничего не замечаю вокруг. В моём мире существуют только эти детские рифмы, и я повторяю их снова и снова в бесконечном цикле. Когда песня заканчивается, я начинаю снова, беззвучно шевеля губами. Вскоре мне становится интересно, смогу ли напевать без перерыва на дыхание.

Мне хорошо в моём счастливом месте, затерянном в сознании. Я довольна. Единственное, что сделало бы меня счастливее – это клавиатура от компьютера под рукой.

У меня перед лицом машет чья-то рука.

– Девчонка, – говорит голос. – Император.

Чьи-то пальцы хватают меня за ухо.

Это прерывает мою мелодию, я быстро моргаю и возвращаюсь обратно в этот мир. Сейчас я не Император. Император – мощный хакер, окружённый компьютерами, хозяин домена. А прямо сейчас я – Наоми Хейс. А Наоми довольно беспомощна.

У меня возникает соблазн подделать приступ. Это мой способ «выйти», когда ситуация становится слишком сложной. Хадсон и его люди никогда не понимали, что я притворяюсь. Они всегда обкалывали меня наркотиками и оставляли в покое надолго, а потом были осторожны, чтобы не спровоцировать новый приступ. Хадсон не любил, когда я в припадке и после него. Мои поддельные судороги помогали мне оставаться в безопасности, и теперь возникает желание прибегнуть к ним снова.

Мужчина щёлкает пальцами у меня перед лицом.

– Ты прервал меня, – говорю я ему, поскольку, кажется, он ждёт ответа. – Это грубо.

Мужчина недоверчиво смотрит на меня, и я начинаю думать, что неправильно истолковала его реакцию. Может быть, он щёлкал пальцами в такт моей музыке? Я напеваю ещё несколько строк в качестве эксперимента, но он только что-то ворчит на странном языке.

Он выглядит не очень счастливым. Возможно, ему тоже нужна его счастливая песня. Он коренастый и дерзкий, но не причинил мне вреда, поэтому я попридержу трюк с притворным приступом.

Пока.

– Выходи из фургона, – говорит он мне на этот раз на английском.

Его английский с сильным акцентом, но, очевидно, что он не из Бразилии. Он слишком бледный, а у людей в Бразилии прекрасная тёплого тона кожа, волосы и глаза. Открыв дверь фургона, жестом указывает на улицу.

На мне нет обуви, и я осматриваю улицу, представляя, как мои ноги коснутся её. Сломанная брусчатка выглядит грязной. Мне не нравится. Фургон тоже грязный, на мне уже много микробов. Но выйти на улицу означает получить порцию совершенно новых бактерий. Мне не нравится эта мысль.

– Нет.

Бледный человек улыбается, и его лицо, как я полагаю, должно казаться дружелюбным, но выглядит оно так же, как мои собственные неудачные поддельные улыбки.

– Пойдём, – говорит он. – Надо уйти от фургона до прибытия полиции. Пойдём.

Второй раз это звучит, как приказ.

– Мы пойдём домой или обратно в соединение?

– Домой.

О, хорошо. Я устала от этого шумного кровавого места. Мужчина машет пистолетом, показывая, чтобы я выходила из фургона. Ох. Интересно, а до этого он стрелял? Мне было не важно, кто вёл стрельбу, и я не обратила внимания.

Не могу объяснить, почему оказалась в фургоне с этим незнакомцем. Не знаю, откуда он, где мы находимся, какой сейчас день недели, но я могу назвать число пи до три тысячи двести шестьдесят второго знака после запятой. Я могу читать сложнейшие компьютерные коды. Могу собрать и разобрать двигатель без инструкции.

Так работает мой ум.

Говорят, я особенная. Это одно из тех «добрых и недобрых» слов, которые используют люди, когда не хотят говорить правду. Не знаю, почему они просто не говорят это вслух. Меня это не беспокоит. Я страдаю аутизмом. Синдромом Аспергера, на самом деле, но так его уже сложно называть. Ведь я живу с ним много лет и всё ещё в своём уме. Это означает, что я функционирую не так, как большинство людей. Чаще нахожусь внутри своей головы, и не знаю, как иметь дело с людьми. Меня называли Человек Дождя. Но я не он.

Я как компьютер в моём гараже дома, работаю оптимально и эффективно. Мне нравится думать о себе, как о сложной технике. В отличие от базовой модели, возможно, на первый взгляд у меня немного неуклюжая сборка, но внутри куча лампочек и мигалок, так что причуды, в основном, незаметны. В основном.

Мужчина щёлкает пальцами, явно не осознавая, что я оптимизированный компьютер. Он снова показывает мне пистолет, вздыхает и потирает шею. Оглядывая улицу, убирает пистолет и протягивает мне руку. Это дружеский жест, но на его лице другое выражение, которое я не могу интерпретировать.

Дружеский жест или нет, но мне не хочется ни к кому прикасаться.

– Я не хочу твою руку, – говорю я ему. – Она грязная.

Он сердито хмурится. Наверное, я обидела его. Я трогаю пальцами края моей любимой бейсболки, это нервный тик.

Мужчина переводит взгляд на мою кепку, протягивая руку вперёд, срывает её с моей головы и бросает далеко на улицу.

Я возмущённо кричу. Как он посмел? Это моя бейсболка. Я смотрю на него и выхожу из фургона на грязную улицу, чтобы поднять кепку. Теперь её нужно будет вымыть, как и мои ноги.

– Наконец-то, она двигается, – бормочет мужчина за моей спиной, закрывая дверь фургона. – Идём. Нам нужна новая машина. Они будут искать эту.

Не знаю, зачем кто-то будет искать этот фургон, ведь в нём вылетели все стёкла и много крови. Но, кажется, он знает, о чём говорит. Пожав плечами, иду за ним.

Мы идём по грязной улице одной из фавел7 в Бразилии. Здесь грязно-прегрязно. Возможно, эти люди не знают, сколько бактерий могут размножаться в одной луже. Однажды провела такой научный эксперимент, потому что моя мать не верила мне, когда я говорила, что всё вокруг грязное. Теперь она мне верит. Вид плесени, выращенной мной в кладовой, заставил её поверить.

– Идём, – снова говорит он мне. – Возьмём эту машину.

Он показывает на развалюху неподалёку.

Она выглядит, как царство микробов. Я морщу нос, но тут не так много машин, выглядящих лучшим выбором. Не хочу оставаться в этом убогом месте дольше, чем нужно, поэтому следую за ним. Он говорит, что отвезёт меня домой, поэтому, наверное, он лучше тех парней-похитителей.

– Можно мне за руль? – спрашиваю я.

Я не очень хороший водитель. Могу отвлекаться и уходить в своё собственное сознание надолго, не замечая уличных знаков. Но я люблю ездить, мне нравится скорость и чувство свободы.

– Нет, я за рулём. Я знаю дорогу.

Он пытается открыть дверь машины, но она заперта.

– Это твоя машина?

– Ты всегда задаёшь так много вопросов?

Всегда, на самом деле. Кажется, это звучит, как осуждение, поэтому я успокаиваюсь и не предлагаю сесть за руль. Чужие люди всегда такие колючие и сложные для понимания.

Он снова оглядывается, берёт камень и разбивает стекло автомобиля. Осколки дождём осыпаются вниз, он сметает их рукавом в сторону и открывает дверь. Ещё больше стекла валится на дорогу, а он пролазит под рулевую колонку. Минуты долго тянутся, пока он там копается и ругается.

Я надеваю кепку и оглядываюсь. Этот мужчина крадёт чужую машину. Однако никто нас не останавливает, как мне кажется, потому, что этот мужчина выглядит пугающе. Должна ли я бояться? Мне трудно считывать эмоции людей, поэтому я не боюсь даже тех, кого большинство боятся. Но я помню, что девушка Дениэла выглядела встревоженной, когда этот мужчина смотрел на неё. Я изучаю его, пока он приседает на порог и отрывает панель.

Этот мужчина большой. Огромный, на самом деле. Он выше всех, кого я знаю, у него большие руки, как стволы деревьев. Его светлые волосы коротко острижены, а одежда свежая до хруста. Это хорошо. Мне нравится аккуратная одежда. У грязных людей грязные мысли. И у него есть пистолет, вспоминаю я. Может быть, это делает его пугающим. Обычно я нахожу оружие интересным. Все детали гармонично движутся вместе.

Через мгновение он снова ругается, дёргая проводку.

– Ты пытаешься украсть эту машину? – спрашиваю я, поскольку он выглядит так, будто ему нужна помощь.

– Заткнись.

– Ты не очень вежлив, – даже я понимаю, что этот человек ведёт себя, как задница.

– Если не хочешь пулю в голову, заткнись.

Я действительно не хочу пулю в голову, поэтому замолкаю. Но продолжаю наблюдать, как он пробирается сквозь проводку машины и терпит неудачу при замыкании проводов. Очевидно, у него нет синдрома Аспергера. Если бы был, то уже бы выяснил, какие провода включают зажигание.

Ещё долгое время он ругается, затем отходит от машины с хмурым лицом и оглядывает улицу.

– Идём. Надо пройтись.

– Мы не возьмём эту машину?

– Нет.

– Но ты же только что разбил окно...

– Идём, – огрызается он.

Я мгновение раздумываю и залажу на переднее сидение автомобиля.

– У тебя есть нож?

Он уставился на меня.

– Идём, надо идти.

Похоже, любимое слово этого человека – идти. Возможно, ему нужно лучше изучить английский. Я предложу ему образовательный сайт, чтобы он обучился, после того, как мы разберёмся с машиной.

– Ты хотел взять эту машину. Я могу её завести для тебя, но мне нужен нож.

Он так долго смотрит на меня, что я задумываюсь, а слышал ли он меня. Затем он двигается и вынимает складной нож из кармана своих брюк, открыв лезвие прямо перед моим лицом.

В дюйме от моего глазного яблока. Не лучшее место для ножа, но я вижу, что он идеально мне подходит. Улыбнувшись, принимаю нож.

– Спасибо.

Я засовываю нож под рулевую колонку в зажигание, орудуя внутри его концом, и проворачиваю. Нажав на педаль газа, наслаждаюсь урчанием машины. О, мне нравится эта машина. Внутри не очень хорошо, но двигатель явно недавно отремонтирован.

– Теперь идём.

Я кладу руку на рычаг переключения передачи и глажу руль. Я люблю машины. Затем оглядываюсь на незнакомца, пытаясь понять, впечатлён ли он моей работой.

– На некоторых старых моделях можно сломать блокирующие штифты зажигания. Раньше я пользовалась отвёрткой, но твой нож тоже хорошо справился.

Он поднимает на меня бровь, похожую на белобрысую гусеницу, жестом указывая на пассажирское сидение. Правильно, мне не стоит вести. Я убираю с сидения крошки стёкла и пересаживаюсь, а он садится со стороны водителя.

Ни слова благодарности. Хм. Я недовольно сжимаюсь и стараюсь не трогать ничего лишнего.

Микробы, знаете ли.

– Ты не очень хороший вор, – замечаю я.

– Я не вор, – говорит он неприятным тоном. – Я – босс.


Глава 3

Василий


Когда я подъезжаю к отелю «Тиволи Мофарреж» в Сан-Пауло, швейцар выглядит недовольным. Это говорит о высоком уровне обслуживания. Он открывает дверь для Наоми, чтобы помочь ей выйти из машины. Я кидаю ему сто евро.

– Мне припарковать это? – спрашивает он.

Я киваю, будто не приехал на автомобиле, который еле едет, в самый дорогой отель в Бразилии. Я давно понял, что если вести себя так, будто ты выше всех, то всё так и будут к вам относиться. Наоми стоит посреди галереи, разглядывая стеклянные плитки. Положив руку ей на спину, я подталкиваю её вперёд.

Она отпрыгивает, будто я обжигаю её.

– Мне не нравится, когда меня трогают.

– Это судьба, – говорю я. – Мне тоже не нравится, когда меня трогают. Но стоять в проходе галереи не очень приятно, поэтому давай войдём.

Она медленно продвигается вперёд и произносит что-то похожее на цифры. Кажется, она считает. Считает стеклянные плитки? Плитки на полу? Не знаю, да мне всё равно. Мне хочется поскорее попасть в номер, чтобы избавиться от остатков стекла и крови, и найти нашу цель. Молюсь, чтобы цель оказалась не здесь, потому что Бразилия слишком горяча для моей крови. Предпочитаю суровые жестокие зимы, чем влажный воздух, который такой же плотный, как болото.

Лобби «Тиволи Мофарреж» ослепляет своей белизной – отполированная плитка и белоснежные колонны из известняка, белые столы и стойки.

На мгновение Наоми останавливается.

– Мне нравится.

– Что? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Белый. Успокаивает.

У меня в голове всплывают кожаные чёрные диваны, которыми заставлен наш номер.

– Чёрный тебе тоже понравится, – говорю я, подталкивая её вперёд.

Она хмурится.

– Я же говорила, что мне не нравится, когда меня трогают. У тебя проблемы со слухом? Сначала я думала, что у тебя проблемы с английским, но теперь вижу, что ты сносно говоришь. Так может дело в слухе? Хотя ты слишком молод для таких проблем. Это наследственное? Врождённый дефект слуха считается самым распространённым. Генетика отвечает, по меньшей мере, за шестьдесят процентов случаев дефицита слуха у младенцев, скорее всего, твоя глухота связана с родителями. Кто-нибудь из твоих родителей был слабо слышащим?

Я смотрю на неё и моргаю.

– Глухим. Ещё говорят слабо слышащий, словно так менее обидно. Как, например, вместо слова инвалид говорят люди с физическими недостатками. Я узнала об этом в колледже. Меня называли социально неприспособленной. Хотя может так не говорят по-русски. Ты ведь русский, да?

– Да. Какое это имеет значение?

– Никакое. У меня на курсе по истории был русский однокурсник. Твой акцент похож на его. Помню, он называл какой-то южный регион. Мне не очень понравился этот курс. Мой куратор заставил меня пройти его, сказав, что мне нужны гуманитарные занятия, чтобы образование было полным, но изучение живописи и политики не помогает мне в создании лучшего кода. Мне нравится писать код. У кода есть смыл. У искусства его нет.

– Нет, думаю, нет. Искусство предназначено для того, чтобы заставить тебя чувствовать.

Она морщится, будто чувства проклятая вещь. Наоми Хейз – странная девушка, даже более странная, чем её быстро говорящий брат.

– Ты не такая, как твой брат, – замечаю я.

Он хмурится ещё сильнее.

– Потому что он забавный. Все любят весёлых людей.

После бурного потока слов она снова закрывается. Я делаю пометку, чтобы в будущем не сравнивать её с братом.

– Мне не кажется, что Дениэл Хейз смешной, – отвечаю я. – Скорее, он раздражающий, но компетентный. Думаю, эта черта присуща вам обоим.

– Компетентный, – она проговаривает это слово, замирая на мгновение, словно проверяет определение в словаре перед ответом. – Согласна. Почему мы стоим в вестибюле?

Я открываю рот, чтобы сказать, что ждал её. Но вместо этого быстро улыбаюсь, и вспоминая её предыдущие жалобы, не прикасаюсь к ней, а указываю на лифт.

– Пойдём в наш номер?

– У нас общий номер? Я люблю тишину. Не хочу, чтобы меня беспокоили. После этого мы пойдём домой?

– У тебя будет собственная комната. В номере три спальни, президентский люкс, одна выходит окнами на Трианонский парк.

Войдя в лифт, я подмечаю, что она стоит точно посередине и держит руки плотно прижатыми по бокам. Она снова что-то считает, но не этажи, которые отчитываются тиками, пока мы поднимаемся на двадцать первый этаж. Что-то ещё.

– Что ты считаешь, Наоми? – из любопытства спрашиваю я.

Она не отвечает и не смотрит на меня. И тут я понимаю, что она редко смотрит мне в лицо. В вестибюле она смотрела куда угодно вокруг, на мою грудь, но почти никогда на моё лицо. Сначала я подумал, что она изучает обстановку, но сейчас думаю, что причина в чём-то другом. Она несколько раз щёлкает пальцами по козырьку кепки, которая и так потрепана, что белые нитки свободно выбиваются по краям.

Многим женщинам нравится моё лицо. Очень многим. На нём есть шрамы, но они не сдерживают слабый пол. Но, тем не менее, она не интересуется мной. Я разглядываю её тело, пока она отвлекается. У неё сладкая большая грудь, тонкая талия и широкие бёдра. Если бы я был человеком, которому нравится секс, я бы захотел её.

Когда звенит сигнал о прибытии лифта на наш этаж, она не сразу выходит, а наблюдает за тем, как открываются двери и начинают закрываться. Быстро нажав на кнопку открытия дверей, жду. Я становлюсь ближе к ней, но не прикасаюсь. Между нами остаётся пространство. Если бы немного наклонился вперёд, то нас бы залил стыд оттого, что я прикоснулся пахом к её заднице. А мы всё ещё ждём.

Она дышит мне в сторону. И с высоты я наблюдаю, как у неё сиськи поднимаются и опускаются с каждым размеренным вдохом и выдохом. У меня большие руки, но подозреваю, что если бы я взял в руку её грудь, она бы не поместилась в моей ладони. Мой сердечный ритм ускоряется, когда в голове проносятся изображения кровати, на которой я трахаю её милые сиськи, будто цветной калейдоскоп.

– Ты странно дышишь, – говорит она.

– Ты тоже, – замечаю я.

У неё грудь быстро двигается, а сиськи ритмично прыгают. Представляю, как они выглядят без бюстгальтера, свободно подпрыгивая. Безумие. Я одёргиваю себя, потому что не из тех, кого может поразить похоть. Мне не нравится, когда меня трогают. Я не люблю женщин. Слова «похоть» нет в моём словаре.

– Почему ты дышишь быстрее? – в её тоне звучит искреннее любопытство.

Разве может быть так легко? Могу ли я её соблазнить и трахнуть в соответствии со своим планом? Я трахал многих женщин, которых ненавидел. Но я не ненавижу Наоми. По-видимому, она нравится моему телу. Я смотрю вниз, чтобы увидеть видимые признаки возбуждения. Так редко чувствую физическое желание, что натянутые брюки внизу кажутся странными и чужими.

– Если я расскажу, ты сделаешь мне одолжение? – бормочу я.

– Конечно, – немедленно отвечает она.

– Я представил тебя голую на своей кровати. Руки связаны у тебя над головой. Спина выгнута. Я собираю руками твою грудь вместе, что создать проход для моего члена. Я трахаю твою грудь, и мой член упирается в твой подбородок, а твой язык облизывает его в это время.

Я делаю мельчайший шажок вперёд, всё ещё не касаясь её, но настолько близко, что любое движение заставит её задеть мою растущую эрекцию. Несмотря на моё отвращение к прикосновениям, в ней есть что-то притягательное. Возможно, её формы? Моя физическая реакция на её близость необъяснима. Я наклоняю голову к её уху.

– Что скажешь в своё оправдание?

Она прижимает руку к груди, касаясь верхней части одной из двух своих потрясающе красивых сисек.

– Я не знаю, – говорит она искренне и растерянно, как и я.

Наоми не смотрит на меня, но будто вынужденно наклоняется поближе. Поощряет.

Прежде чем я успеваю спросить ещё что-то, в лифте звучит охранный сигнал. Острый назойливый звук заставляет Наоми закричать и захлопать ладонями по ушам. Она опускается на пол, раскачиваясь так же, как в фургоне, когда нам в спины стреляли.

Звон лифта и крики Наоми наполняют помещение какофоническими звуками и заставляют Алексея бежать. Возбуждение, которое я чувствую, исчезает. Наоми – моё главное оружие в борьбе за сестру и Братву. Если с ней что-то произойдёт, то моя поездка станет бессмысленной. Я должен быть осторожен с ней.

– Что во имя Христа происходит? – орёт Алексей.

– Ничего, – кричу я в ответ.

Не обращая внимания на желание Наоми оставаться нетронутой, я беру её и приношу в гостиную на чёрный диван. Она остаётся неподвижной в скрученном положении, всё ещё хлопая руками по ушам. Лифт всё ещё гудит.

– Алексей, – командую я, – отправь лифт. Он раздражает.

– Что я могу сделать для тебя? – спрашиваю я, опустившись рядом с Наоми.

Может, я шокирую её своими словами? Я проклинаю своё плохое воспитание. У Наоми такая же нежная душа, как и её кожа. Она слишком кроткая для моей грубости. Неважно, что я выгляжу, как высокородный, но я не такой. Я не рождён в Братве или другой более статусной семье. Я просто убийца с повышенным статусом, ищущий непристойную картину, чтобы укрепить свои позиции в королевстве злодеев. Мне отвратительно осознавать себя таким и пытаюсь подобрать нужные для неё слова.

– Я не должен был так говорить с тобой, – говорю я, опустив голову, чтобы она не могла видеть моё лицо.

Лифт наконец-то заткнулся, и Алексей подходит позади меня.

– Что ты делаешь? – скандально говорит он, вероятно, оскорблённый тем, что я перед этой женщиной на коленях.

Ибо я Василий Петрович – будущий лидер самого могущественного преступного братства в Северной Европе. Мы, «Петровичи», ни перед кем не преклоняемся, особенно, перед женщинами.

– Она – Император, – просто отвечаю я.

Наступает тишина, и он говорит.

– Я вижу.

Он уходит в дальнюю спальню. Слышу перезвон стекла, и он возвращается.

– Вот, водка, – предлагает он.

Наоми перестаёт раскачиваться, но, похоже, она не знает, что мы здесь. Я поднимаюсь с колен и сажусь рядом с ней. Взяв водку у Алексея, жестом показываю ему налить ещё бокал.

– Неси бутылку, – кричу я, когда он подходит к бару, и Наоми вздрагивает от моего голоса.

Я запоминаю это. Ей не нравится, когда её трогают. Не нравятся громкие звуки. Ей нравится белый. Возможно, мне стоит позвать дворецкого, чтобы поменяли нашу мебель на белую. Посмотрим, как долго нам нужно здесь оставаться, прежде чем сделать это. Я делаю глоток водки.

– Хорошая водка, – поднимаю бокал, салютуя Алексею.

Он в безмолвном вопросе наклоняет голову в сторону Наоми.

– Мы не торопимся, – отвечаю я. – Сегодня ничего не нужно делать.

Следуя моему примеру, Алексей пьёт водку, и наливаю ему ещё. Я кладу одну руку на спинку дивана и слегка поворачиваюсь, чтобы создать ограждение для Наоми. Ей может и не нравится, когда её трогают, но я хочу, чтобы она поняла, здесь она в безопасности.

– Что произошло?

– Мы с Дениэлом Хейзом и сеньором Мендозой навестили Хадсона на его дне рождения. Хейз нашёл в подвале свою девушку и Наоми. Наоми – сестра Хейза.

– А-а-а, – он поднимает брови вверх. – Мистер Хейз позволил тебе забрать его сестру.

Я смеюсь, но понимаю, что Наоми сидит рядом, поэтому говорю часть правды.

– Мистер Хейз и его девушка пошли к Мендозе, а мы пришли сюда.

Он понимающе кивает.

– Тогда всё в порядке.

– Так и есть, – подтверждаю я.

– Я могу позвонить на счёт самолёта.

Я смотрю на Наоми, убрав руки с ушей, и положив их на колени, скрещивает ноги, но она всё ещё не здесь. Я качаю головой.

– Ещё рано. Мы подождём. Но позвони консьержу и достань какую-то одежду. Может, из магазина «Миу-Миу» на углу. Обувь, нижнее бельё. Всё.

Пока я говорю, Алексей пьёт водку, и поднимается.

– Я оставлю тебя. Позвони, если нужна будет помощь.

Наблюдаю, как он уходит. Он со мной, потому что я ему не доверяю. Врагов нужно держать близко. Когда он скрывается в одной из спален, я обращаю своё внимание к Наоми.

Поставив стакан на журнальный столик, наливаю ещё. Она останавливает меня прикосновением к моим губам.

– Могу я попробовать? – спрашивает Наоми.

– Конечно.

Я передаю ей свой стакан, и она поворачивает его, пока не находит на краю стекла место, где мой рот прикасался к нему. Потрясающе, она пробегает языком по краю стакана. Чувствую отголосок этому в своём паху. Дешёвая шерсть моих арендованных брюк натягивается. Нужно отвлечься и расслабить свой член, чтобы унять внезапно охватившую его боль. Она прикрывает и накрывает своими губами стакан там, где я касался его губами. Я заглушаю стон. Девушка поворачивает стакан в противоположную сторону и делает ещё один глоток.

– Мне кажется, слаще там, где ты пил. Попробуешь ещё раз, чтобы я могла проверить это?

Что я могу сделать, кроме того, как согласится.

– Поднеси его к моим губам, – приказываю я.

Она это делает, и я делаю глоток, стараясь как можно шире задеть языком и губами стекло. Наоми снова начинает тест, сначала пьёт с моей стороны, а потом с другой.

– Твоё сердце снова бьётся быстрее.

– Так и есть, – говорю я.

Мой пульс стучит в ушах и члене, но я не совершу ошибку, рассказав ей об этом. Не хочу её отпугнуть. Воистину, не знаю, чего хочу. Никогда не сидел так близко к женщине, как к Наоми. Даже с её странными причудами на неё приятно смотреть и интересно слушать. Не могу ничего поделать с собой и придвигаюсь ближе.

– Моё тоже, – она снова кладёт руку на грудь. – Ты говорил в лифте такие вещи, от которых моё сердце стало биться быстрее, и мне было тепло. Очень тепло.

Я закрываю глаза, чтобы скрыть свой шок. Её возбудили мои слова, а не отвратили. Я проверяю её.

– Хочешь, я снова буду говорить такое?

Наблюдаю, как она обдумывает это. Похоже на то, что я почти вижу, как движутся шестерёнки её блестящего ума, пока она размышляет над моей просьбой.

– Да. Для науки, ты понимаешь, – быстро добавляет она.

– Для науки, – киваю я. – Хочешь начать прямо сейчас? Или в другой раз?

– Мы можем сделать это прямо сейчас?

– Конечно, но сначала нам нужно выбрать спальню.

Мне не хочется, чтобы Алексей внезапно появился в гостиной, потому что я чертовски хочу Наоми и не знаю, как это закончится. Смогу ли я доставить ей удовольствие? Приблизит ли это меня к моим целям?

Она хмурится.

– Зачем нам спальня?

– Как думаешь, что произойдёт после того, как я расскажу тебе обо всём, что хочу сделать с твоим телом, и том, что мне хотелось бы, чтобы ты сделала с моим?

– Но ты же сказал, что не любишь, когда тебя трогают. Я тоже это не люблю. Зачем нам спальня? – повторяет она.

Я таращусь на неё, ведь нужно время, чтобы обработать её заявление. Она абсолютно права. Мне не нравится, когда меня трогают. Я редко занимаюсь сексом, никогда не целую женщин и не облизываю их тела. Обычно я вставляю член в их дыру, и не колеблясь, как животное, кончаю. Обычно сзади. Наоми – исключение. Интересно, что её научный ум скажет об этом.

– Даже, если мы не будем трогать друг друга, думаю, нам захочется быть наедине, когда мы скажем друг другу всё, что хотим. Нам не захочется, чтобы за нами наблюдали.

– Не знаю, хочу ли этого. Не думаю, что хочу, но я ведь никогда не пробовала, – она пожимает плечами. – Мне больше интересно – почему я здесь?

То, как быстро она меняет тему, удивляет меня, и я стараюсь приспособиться.

– Потому что я нуждаюсь в твоих услугах.

– В моих компьютерных навыках?

– Да. Мне нужно, чтобы ты нашла кое-кого для меня. Ты слышала о «Мадонне и Волке»?

– Я знаю много разного о «Мадонне», известной ещё как Марии, матери Иисуса. Ты верующий?

– Нет. Мне не нравится идея о том, что высшая сила управляет моей жизнью. Но другие верят. «Мадонна и волк» – триптих. В некоторых кругах он почитается, хоть и считается богохульным. На первом полотне «Мадонна» родила волка, а не ребёнка Иисуса Христа. На втором они занимаются любовью. А на третьем волк поедает «Мадонну».

– Грубо. Это религиозная живопись? – хмурится она.

– Да, Караваджо. Говорят, картина символизирует либо наказание за супружеские отношения Марии и Иосифа, либо акт ревнивого эдипова сына8.

Она зажимает нос, и это удивительно соблазнительно.

– Тогда, значит, её не ел Иосиф?

Я усмехаюсь.

– Считаю, что поедание Марии волком метафорическое, это сексуальная интерпретация.

– О, – мгновение она переваривает это. – Но ты не сказал, почему я здесь? Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– «Мадонна» когда-то принадлежала моей организации, но много лет назад была продана. Недавно она всплыла и была перепродана другому человеку. Я хочу, чтобы ты нашла владельца, а лучше саму картину.

– Зачем?

– Не будет ли проще, если ты назовёшь цену за это?

Она качает головой.

– Хочу знать, зачем это.

В течение двух лет Наоми была в неволе, исполняя чужие прихоти. Понимаю, зачем ей нужно знать причину. На мгновение задумываюсь. Я могу солгать ей. Сказать, что хочу получить картину, чтобы передать церкви или для ещё какой-нибудь более высокой цели. Но думаю, ей лучше сказать правду.

– Я хочу «Мадонну», потому что она поможет мне захватить власть. Тогда у меня будет достаточно сил, чтобы защитить людей, о которых я забочусь так же, как ты защищаешь свою семью.

– Ты солдат, как мой брат? – спрашивает она.

– Я был, но теперь у меня есть шанс стать лидером.

– А ты компетентный лидер?

Я изгибаю губы. Компетентный, а не моральный. Хорошее слово. Похоже на собеседование. Но вместо того, чтобы чувствовать себя униженным, я вынужден убедить её в своих достоинствах.

– Я знаю, как заставить людей действовать, поэтому и ищу «Мадонну». Она убедит сомневающихся людей в том, что я преданный своему делу и смогу возглавить организацию. Я обдумываю и принимаю решения без эмоций. Действую в наилучших интересах, даже если эти действия задевают других.

Я не заостряю внимания, что картину мне, возможно, придётся передать другому человеку, чтобы спасти свою сестру. Этот факт должен оставаться тайной. Поскольку даже шёпот о существовании Кати поставит под угрозу её жизнь.

Впервые с тех пор, как я познакомился с Наоми, она смотрит мне в лицо. Но наши взгляды не встречаются. Её взгляд скользит по моим глазам, затем по щеке и останавливается на моём ухе.

– Звучит так, будто ты компетентен.

Её мягкие слова словно комплимент.

– Как долго мне работать на тебя?

– До тех пор, пока не справишься с этим. Пока ты ищешь того человека, я буду обеспечивать тебя. Еда, оборудование, развлечения. Как только всё закончится, я верну тебя домой к семье и выплачу денежное вознаграждение.

Она машет рукой.

– Мне не нужны деньги. У меня их много. У тебя есть рабочая станция?

– Что тебе нужно? Алексей достанет, что пожелаешь.

– О, нет, мне нравится самой покупать вещи. Но, если у тебя есть ноутбук, я могу начать прямо сейчас. В нём должен быть хороший процессор, по крайней мере, четырехъядерный. Не нетбук. Они дерьмовые. А я не знаю, сколько скриптов мне нужно будет запускать.

Она ходит кругами и уже забывает обо мне. Забывает о моём интересе к её телу. Мою историю о «Мадонне и волке». Мою проверку на лидерство. Она останавливается посредине комнаты и задаёт вопрос, которого я жду.

– Где ты слышал, что сделка с «Мадонной» состоялась?

– А почему, ты думаешь, я искал Императора, Наоми? Это было в твоём творении. В «Императорском дворце».


Глава 4

Наоми


Я изучаю Василия, когда тот произносит слова, которые нельзя произносить вслух. У меня спокойное выражение лица, но разум работает, вычисляет. Он знает о «Дворце Императора». Знает, что я создала веб-сайт, имеющий связи с преступным миром, о котором не должен знать ни один нормальный человек. Это делает меня опасной. А то, что он об этом знает, делает его ещё более опасным.

Василий знает обо мне гораздо больше, чем показывает, а значит, мне надо быть осторожнее. Он говорит о «Дворце Императора» таким странным голосом, что чувствую, как скучаю по нему. Точно таким же голосом несколько минут назад он описывал, как засунет член между моими грудями и оттрахает её.

Я... я не знаю, как к этому отношусь. Я не хороша в чувствах. Дайте задачу, которую можно выполнить руками, и я приступлю к работе. Диагностировать свои чувства? У меня не получается.

«Я представляю тебя без одежды на моей кровати».

Я теряю фокус, потому что тоже представляю. Представляю, как он пожирает меня этим сильным взглядом, полным внимания ко мне и моим губам. Но потом я вспоминаю обо всех жидкостях и нечистых вещах, что сопутствуют сексу, и выкидываю эту мысль из головы. Но должна сосредоточиться на понимании Василия. На том, что он говорит, что хочет, и чего не говорит, что хочет тоже.

Не должна удивляться тому, что он знает про «Дворец Императора». Я создала его, чтобы следить, и он не должен привести ко мне. Зашифрованные IP-адреса, место на чужом сервере, ничего не приведёт ко мне. Так или иначе, всё пошло не так. И в этом я виню Хадсона. Он не давал мне тратить время на то, чтобы должным образом скрыть мои шаги. Команды были всегда резкие «создать шаблон для вывода денег с учётной записи» или «взломать вот этот швейцарский банк сегодня вечером». Сокрытие в тёмном интернете транзакций требует времени и таинства, что мне не разрешалось.

Я стала неряшливой. Меня это раздражает.

Однако я не буду сообщать этого незнакомцу. Я изучаю его и много думаю. Он высокий человек. У него твёрдый неуступчивый рот. Он не улыбается. Не выглядит так, как те, кто мне нравятся.

Ещё минуту назад он говорил о моих грудях так, будто они его возбуждают. Его дыхание участилось так же, как и моё сейчас. Сначала я думала это от паники. Гипервентиляция всегда является одним из симптомов паники. Когда я перегружаюсь, я могу легко запаниковать.

Но нет других сигналов тревоги. В конечностях нет покалывания, будто сосуды пережаты. У меня желудок не сворачивается от стресса. Значит, это не тревога. Это совсем другое.

Возбуждение?

– Ты молчишь, – говорит он мягким успокаивающим голосом. – Скажи, что тебе нужно. Я хочу, чтобы ты нашла эту сделку в «Императорском Дворце», и сказала мне, кто купил Караваджо.

Он как будто выбрасывает куски предложений. Такая привычка у всех, кто говорит на славянских языках. Нет связи в предложениях. На хинди, японском, индонезийском и латинском языках таких связей тоже нет. Я читала об этом, когда неделю изучала языки, и была очарована ими. Особенно, увлекательным был французский, потому что...

– Наоми, – повторяет он, вытаскивая меня из мыслей о языках.

– А?

Я забываю о чём, мы говорим.

– Ты знаешь французский?

– Un peu.

Это значит «немного» по-французски.

Я сияю.

– Потрясающе. Всегда хотела изучать французский. Считаю, разница между женскими и мужскими существительными весьма интересна. В конце концов, определяет, действительно ли озеро мужского рода...

– Наоми, – говорит он, снова перебивая меня. – Глубокий интернет. «Императорский Дворец». Я хочу, чтобы ты проверила записи.

– Ой. Точно.

Я быстро моргаю и пытаюсь сбить свой мозг с языковых рельсов.

– Мне нужна предварительная настройка.

– Нет. Начинай сейчас.

Хм.

– Хорошо. У тебя есть компьютер, который я могу использовать?

Он наклоняет голову, кивнув в сторону соседней двери.

– Алексей принёс тебе один. Он в кабинете.

– Отлично.

Вскочив на ноги, замечаю, как его взгляд следит за моей грудью. Это снова заставляет меня странно себя чувствовать. Я очарована тем, что этот человек явно заинтересован моим телом. Он находит во мне что-то сексуальное и возбуждающее, тогда как большинство людей видят во мне урода. Естественно я не отношусь к себе, как к уроду. Но меня достаточно часто так называли, чтобы знать, что моё уродство тревожит людей.

Думаю, этот человек привлекает меня. Так себя чувствуют большинство женщин? У меня кружится голова от этих мыслей. Я дотрагиваюсь до выреза на рубашке и расстёгиваю пуговицу. Я видела, так делают другие женщины.

Его взгляд следит за вырезом и сужается.

Выражение его лица меняется. Интересно. Интересно, как большинство женщин флиртуют с мужчинами. Я ужасно рассеяна, когда речь заходит о социальных коммуникациях, и должна исследовать это. Тем временем, задаюсь вопросом, не должна ли я трогать себя между ног, например, чтобы посмотреть на его реакцию? Мама говорила, что когда я была маленькой девочкой, часто выставляла свои тайные места на публике. Но сейчас я не на публике. И мне кажется, этому человеку понравилось бы такое зрелище.

– Ты отвлекаешь меня, Наоми? – его суженный взгляд сосредотачивается на моём лице.

Я смущённо смотрю в сторону. Эта не та реакция, которую он посылал мне раньше. Я сделала что-то неправильно, раз его взгляд сменился на недоверие. И разочарованно провожу пальцами по краю своей кепки, успокаивая себя. Прикасаться к моей кепке безопасно.

– Компьютеры, – говорю я, переключаясь. – Мне нужен компьютер.

– В той комнате, – показывает он.

Я иду туда и сажусь. Там стол, несколько стульев и уродливая картина с цветами на стене. Но меня заботит только компьютер. Я открываю ноутбук. У меня губы уныло искривляются. Виндоус 8. Серьёзно?

– Это дерьмо.

Он кричит имя своего спутника. Через мгновение в двери появляется человек с нахмуренными бровями. Он говорит что-то по-русски. Очевидно вопрос. Интонация становится выше к концу предложения. Василий что-то сердито отвечает в ответ. Мужчина кивает, хватает ключи и идёт к двери. Василий поворачивается ко мне.

– Мы достанем тебе лучший компьютер.

– Ох, пока я могу поработать на этом, – говорю я, слегка потряхивая мышку в руке.

С мышкой в руке чувствую себя, будто в любимой домашней пижаме.

– Но сначала я установлю новый ГПИ на компьютер.

– ГПИ?

– Графический пользовательский интерфейс. Он поможет запуску скриптов. Кроме того, у тебя много вирусов. Мне нужно ото всех избавиться, чтобы эффективно работать.

– Просто войди в глубокий интернет, – немного нетерпеливо говорит он. – Я хочу найти покупателя картины. Чем больше мы его ищем, тем быстрее остывает его след.

Слышу слова Василия, но игнорирую их. Работа с незнакомым графическим интерфейсом всё равно, что работать с пальцами, покрытыми льдом. Я уже в командной строке DOS, удаляю его жёсткий диск. Мы сотрём всё и начнём заново. Это проект. Я люблю проекты.

– Держи свои резервные копии в надёжном месте, пожалуйста, – говорю я Василию, когда компьютер переходит к переформатированию диска. – Кроме того, я аннулировала твою заводскую гарантию.

Он издаёт мягкий шум, который, возможно, символизирует веселье.

Проходят часы, пока я занимаюсь установкой программ, на присвоенном мною ноутбуке. Я выбираю самый сильный сигнал Wi-Fi и подключаюсь к нему. Они никогда не заметят, что я подключилась к их интернету и краду их пропускную способность. Затем я добавляю несколько любимых скриптов, программ и инструментов, которые помогут мне перемещаться по сети бесследно. Я часами настраиваю систему так, как мне нравится. В какой-то момент кто-то вручает мне бутылку воды, сэндвич с авокадо и сыром на пшеничном хлебе. Я смотрю на это разноцветье. Не люблю есть еду, которая не белая, зелёная или коричневая. Поэтому я вытаскиваю жёлтый ломтик сыра из бутерброда и жую, возвращаясь к работе. Василий молчаливо ходит по комнате. В какой-то момент у него звонит телефон. Я посылаю ему взгляд, показывая, что он сбивает меня своим шумом. Он выходит из комнаты.

Тогда я захожу в глубокий интернет, и я – Император. Триллионы бит данных потока у меня под рукой, большая их часть незаконна. Я никогда не интересовалась простыми пиратскими фильмами и песнями, ведь могу контролировать более тёмную информацию. Мораль в таких вещах не важна для меня. Не знаю никого лично, и меня не беспокоят мысли о них, поэтому направляю свои таланты на более опасную информацию. Это игра для меня, чтобы увидеть, как далеко смогу зайти. Я контролирую больше информации, чем кто-либо другой в интернете. Это пьянящее чувство. Ожесточённое ощущение удовольствия от обладания таким большим количеством знаний. Получив доступ к своим записям на сервере, ищу Караваджо и легко нахожу информацию, которая нужна Василию.

Затем удаляю записи из архива.

После нескольких лет пребывания в плену знаю, я нужна до тех пор, пока моя работа не будет завершена. Этот человек знает, что я Император, и похоже, не возражает. Но я ему доверяю не больше, чем Хадсону, который угрожал убить мою семью. Знаю, эти люди опасны.

Никто не получит мою информацию, пока я не позволю. Даже, если его взгляд на моей груди заставляет меня задаться вопросом, как это было бы, если бы он коснулся меня.

Поэтому я сижу и сочиняю SQL-запрос, который выглядит очень запутанным, но честно говоря, является мусором. Я доедаю бутерброд, допиваю воду и жду, пока Василий вернётся в комнату.

Через некоторое время он возвращается и подходит к моему стулу, кладя на него свою большую руку.

– Ты нашла мою информацию?

– Я выполняю запрос, – отвечаю я ему.

Я – хороший лжец, потому что не испытываю эмоций. Могу солгать кому-либо с бесстрастным лицом.

– Я создала перекрёстный запрос на эти три таблицы, которые ищут конкретные ссылки на продажи. Каждая таблица содержит более двух миллионов строк...

Василий пристально смотрит на меня.

– Долго?

– Три дня, – вру я.

Через три дня у меня будет большее представление о том, чего хочет этот человек.

Он ругается по-русски.

– Нам придётся остаться здесь на три дня?

– Да, – лгу я. – Я не могу отключиться от сети, или придётся заново начинать запрос. Ты хотел Императора. Вот, так я работаю.

– Нам нужно продолжать. Мы не можем оставаться здесь.

Я протираю пальцы влажными салфетками и провожу ими по клавиатуре.

– Мне нужно прервать запрос?

– Нет, – говорит он, касаясь моих рук.

Он гладит мою кожу кончиками пальцев, и я инстинктивно отшатываюсь. Мою кожу немного покалывает, и я вспоминаю, как пила его водку. Преднамеренно пила там, где пил он, чувствуя эйфорию. Думаю о том, что он передал мне на кожу своих микробов через это прикосновение. По какой-то причине не протестую, как сделала бы обычно. Это потому, что мы уже обменялись микробами?

Думаю о том, что он рассказывал мне. Что он хочет засунуть свой член между моих грудей и заставить лизать его. Представляю этот сценарий, и в моём воображении слишком много человеческих жидкостей. Не уверена, нравится ли мне это.

Однажды у меня уже был секс, и это было очень неприятно. Большинство считает, что я девственница, но нет. Как и всегда я использовала научную теорию. Я сформулировала гипотезу – могу ли я наслаждаться сексом? Я видела Дениэла с одной из его подружек в сарае на ранчо моих родителей, и они выглядели так, будто безумно наслаждались сексом. Поэтому я тоже захотела попробовать. Я выбрала одноклассника в колледже, который казался мне приятным на вид, и спросила его после уроков, не хочет ли он со мной переспать. Он хотел, и мы пошли в номер в гостинице. Меня так расстроили одеяла и микробы, которыми был полон тот номер, что мне сложно было сосредоточиться. Мои воспоминания о том сексе ограничиваются тем, что он несколько раз схватил меня за грудь, а потом воткнул в меня член. Мне было больно. Когда он закончил, из него вылилось много выделений, которые больше всего беспокоили меня. Я накричала на него за то, что они могли просочиться в меня, и убежала в душ.

И это конец.

После этого ужасающего опыта я провела исследования и выяснила, что эякуляции из члена после сексуальной активности – это нормально. Но я не нашла в сексе ничего приятного. Ни прикосновений, ведь человеческая кожа выделяет жидкости. Ни поцелуи, ведь открытые человеческие рты полны микробов. Ни пенисы. Пенисы вообще ужасны.

Но мне нравилось то, что Василий рассказал, будто хочет сделать со мной. Я позволю ему смотреть на меня, но не трогать. Не люблю прикосновений.

– Мы останемся здесь, – говорит он. – Пока.

Я моргаю. Я думала о сексе, и не помню нашего разговора.

– Останемся где?

– Здесь. В этом отеле. «Тиволи Мофаррей». Мы должны быть осторожны. Тебя будут искать.

Ох. Я поняла.

– Мы можем замаскироваться? Если мы спрячем нашу внешность, людям будет сложнее найти нас. В одном из исследований полицейских исследований о фотороботах более восьмидесяти процентов были признаны неточными...

– В маскировке нет необходимости, – говорит он, перебивая меня. – Ты не выйдешь из отеля.

Но я уже в восторге от мысли о маскировке.

– Мне нужна чёрная водолазка и кожаные штаны. И стрижка! Может быть, мне побрить голову.

– Никакого бритья. Мне нравятся твои волосы.

Он протягивает руку и гладит одним пальцем мои волосы.

Ничего не чувствую, это же волосы, но я смущена и довольна. Мне нравятся прямые комплименты. Люди так часто пытаются скрыть то, что имеют в виду на самом деле. Я скучаю по прямоте. Ему нравятся мои волосы.

– А что, если я просто покрашусь?

– Покраска приемлема, – задумчиво говорит он, все ещё гладя мои волосы. – Какой цвет ты хочешь?

– Мой любимый цвет – зелёный.

– Идея в том, чтобы стать незаметной.

Ой. Я задумываюсь на секунду. Я натуральная блондинка, но у меня тёмные брови, поэтому я не буду выглядеть глупо с тёмными волосами.

– Коричневый? Натуральные шатены составляют шестьдесят процентов населения Северной Америки.

Он ещё гладит мои волосы.

– Да. Шатенка. Пока.

– И одежда для маскировки? Тебе нужны мои размеры? Бюст девяносто шесть сантиметров, талия шестьдесят сантиметров, бёдра девяносто один сантиметр. Длина ноги семьдесят один сантиметр, а обувь тридцать седьмого размера.

Василий ничего не говорит, а просто смотрит на меня, потирая мои волосы между своих пальцев.

Интересно, может, я что-то упустила. Я никогда не могу угадать эмоции людей и начинаю нервничать.

– Ты же знаешь, что я аутист, да?

Он пожимает плечами, будто это ничего для него не значит.

Я пытаюсь понять эту реакцию. Обычно люди отшатываются или смотрят на меня с жалостью, будто я назвала себя безмозглой. Но пожатие плечами? Что это? Не помню, чтобы хоть раз раньше получала такую реакцию. Тем не менее, он всё ещё трогает мои волосы.

– Из-за того, что я аутист, не понимаю намёков. Мне нужно говорить всё прямо.

Он снова пожимает плечами.

Взволнованная, я возвращаюсь к перечислению своих размеров.

– Если тебе нужен размер бюстгальтера 85С. Говорят, он не самый распространённый, но его можно найти в большинстве магазинов. Трусики размера М, но это зависит от бренда. Я никогда не измеряла шею, но думаю, это и не потребуется. Хотя, если у тебя есть сантиметровая лента, мы можем измерить.

– В этом нет необходимости.

– Хорошо.

Бросив взгляд на свой скрипт, понимаю, в данный момент мне нечем заняться. Мне неловко, но не хочу смотреть на Василия. Возможно, он всё-таки посылает мне невербальные подсказки того, чего ждёт от меня, а я их пропускаю.

– Что мы будем делать сейчас?

Он смотрит на часы.

– Уже поздно.

– Поздно, – эту подсказку я знаю.

Это косвенный намёк на сон. Но перед тем как лечь спать, у меня есть ритуал. Мне нужно в душ, чтобы промыть волосы и кожу. Мне невыносимо спать, думая, что на мне есть микробы. Я также желаю каждый день менять простыни и одеяла. Эту причуду всегда исполняла моя семья и люди Хадсона тоже. Я должна выдвинуть этому человеку дополнительные требования. Не как Император, а как Наоми. Наоми более тонко утроена, чем Император.

– Тогда мне нужно в душ, – говорю я Василию. – Мне нужен шампунь, кондиционер, новый кусок мыла и новые полотенца. И шлёпанцы, потому что в ванной обязательно куча микробов.

– Уверен, если в твоей комнате не окажется всего необходимого, мы всё легко купим.

Его голос звучит гладко и легко, и я представляю его, как колеблющуюся волну звука. Успокаивающе. Прекрасно сочетается с его басом. Мне нравится голос этого человека. Я украдкой смотрю на него.

– Тебя когда-нибудь целовали, Наоми? – спрашивает он, глядя на меня.

– Да. Но мне не понравилось.

– Не понравилось? Почему же?

– Микробы, – говорю я ему. – Рот – грязная вещь. В среднестатистической полости рта обитает несколько сотен видов бактерий. Мне не нравится мысль о смешивании с чужими бактериями.

– А если бы рот был чистым? Поле чистки зубов? Или жидкости для полоскания рта?

Я... я не знаю. Никогда об этом не думала. Я молчаливо вздрагиваю.

Он всё ещё стоит над моим плечом и медленно гладит мои волосы. Он недвижим. Думаю о том, как он наблюдал за моей грудью, и о его словах, чтобы его член оказался меж моих грудей. Думаю, что испытываю почти эйфорическую тревогу, когда он смотрит на меня. Я не часто такое чувствую, и мне трудно понять это. Я облизываю губы, думая о душе. И мне интересно, что почувствует Василий, когда будет наблюдать, как я моюсь.

Мне нравится трогать себя и мыть. Нравится горячий душ. В моей голове возникает новая взрывная гипотеза. Если у Василия перехватывает дыхание, глядя на мою одетую грудь, что будет с ним, если он увидит меня обнажённой.

Научная теория должна быть подтверждена, и я заинтригована тем, как это устроить. Снова смотрю на Василия. Когда его взгляд встречается с моим, я разрываю контакт, переводя взгляд.

– Мне нужно принять душ. Ты хочешь посмотреть?

Глава 5

Василий


Я убираю руку с её волос, поворачивая её к себе.

– Не сегодня, Наоми. Кажется, сегодня тебе стоит поспать.

– Значит, ты не хочешь видеть меня голой? – она хмурит лоб.

Это фальшивое замешательство порождает во мне дикое желание успокоить её, уложить на диван и стереть эти складочки с её лба. Чувства и ощущения, которые она вызывает, поражают своей неизвестностью.

Раздражённый ею и самим собой, я отвечаю более жёстко, чем хотел.

– Нет. Спасибо за приглашение, но я вынужден отказаться.

Вижу, как у неё в голове рождаются слова, как она думает отреагировать, что раздражает меня ещё больше. Мне не нужна потворствующая женщина, которая думает, как меня соблазнить. Независимо от того, что мне в голову эта мысль пришла раньше. Моя реакция на неё была честной и настоящей. Но меня беспокоит, что все её реакции обдуманные.

Несколько часов Наоми увлечена только ноутбуком и прокручиванием чёрного экрана с зелёными буквами. Она стучит пальцем по экрану и бормочет, что тот слишком маленький. Когда я предлагаю ей экран побольше, она игнорирует меня. Я приношу ей бутерброд, но она отталкивает меня, бормоча что-то о красном, похожем на кровь. Она не ест его. Мы с Алексеем обсуждаем, что, возможно, она вегетарианка. И Алексей уходит поговорить с поваром и возвращается с сэндвичем с сыром и авокадо. Она съедает авокадо и хлеб, но не сыр.

Я замечаю всё.

Теперь её действия по отношению ко мне кажутся продуманными. Расстёгивание рубашки, приоткрывшее грудь, прикасание к стакану там, где был рот – всё это кажется уловкой, чтобы вызвать реакцию. И приглашение в душ ещё одна часть той игры, которую она ведёт.

Но я всё ещё не соблазнён.

– Ты... как бы ты сказала? Слишком сложно, – отвечаю я.

Даже для себя я звучу раздражительно и обвинительно. Ребёнок, а не мужчина. Я стараюсь собраться и привести свой тон в норму.

– Думаю, мы слишком устали для актов в спальне сегодня, Наоми.

При этих словах я поворачиваюсь и ухожу в третью спальню. И хотя эта комната с кабинетом была моей, похоже, Наоми предпочитает именно её. Почему бы просто не прислушаться к её просьбам в этом вопросе?

– Ванная комната, – её заявление останавливает меня.

– Что?

– Я не приглашала тебя наблюдать за мной в спальне. Это другая комната. Я предлагала тебе смотреть на меня в душе. Там вода. И туалет. И вкусно пахнущие вещи. Пар. Это другая среда. Окружающая среда приводит к разным результатам. Сейчас меня не интересует спальня, может быть, позже. Но ты говоришь, что предпочитаешь спальню? Ты упоминал её и до этого. Она больше подходит для наблюдения за такими вещами?

Её слова застают меня врасплох, что ещё хуже, я начинаю воображать, как она ласкает свои большие груди, втирая в них масла, лосьоны и мыло. Не сложно представить воду, стекающую по её изгибам, капающую вниз, чтобы зацепиться за светлые волоски между её ног.

Я пересекаю уже половину комнаты прежде, чем осознаю, что она снова поймала меня. Наоми умна, и не только в компьютерах.

– Ты очень красноречива. Я это запомню.

Отвесив формальный поклон, со стуком каблуков разворачиваюсь и желаю ей спокойной ночи.

Я не был готов к тому, что Император окажется женщиной. Поддельные паспорта и удостоверения, которые я привёз, сгодятся только для мужчины. В своей комнате я достаю их, обругивая каждое. Самый низкий из них всё равно выше, чем Наоми, так что переодевание её в мужчину не сработает.

Эта не та проблема, которую я не смогу решить. Рио – туристический город. Люди повсюду, следовательно, паспорта доступны везде.

Я засовываю пару тонких резиновых перчаток в карман и нож в ботинок.

– Куда ты идёшь? – спрашивает меня Алексей, когда я выхожу в холл.

Я холодно отвечаю, ведь то, что он внимательно следит за мной, необычно.

– Наружу.

Он знает, что лучше не спрашивать разъяснения, но его взгляд заставляет волосы на моей шее шевелиться. Он сильный и расчётливый. Я бы не стал иметь с ним дело, но мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за Наоми, пока меня нет.

– Я скоро вернусь, – говорю я ему, отчасти предупреждая.

Он кивает в ответ.

Отель, в котором мы поселились, слишком шикарен для туристических групп, моей новой цели. Я спускаюсь к пляжу и иду вдоль отелей на пляжной линии, выискивая автобус, прибывший из аэропорта. В третьем отеле я нахожу идеальную цель. Экскурсовод занят тем, что собирает людей внутри. У одного из пассажиров громко лает собака. Водитель прислоняется к передней части автобуса и курит со швейцаром из отеля.

Одна из пассажирок роста, как Наоми. К счастью, её сумочка брошена на чемодан, пока она гоняется за годовалым ребёнком. Я залезаю в багажное отделение автобуса, перекидывая чемоданы. Если меня заметят, то, решат, что я из их группы.

Когда добираюсь до чемодана матери, я просто ухожу и сажусь в ожидающее такси. Внутри сумочки я нахожу паспорт американки с именем Карен Браун. У неё тёмно-каштановые волосы, и тот же рост, что у Наоми. Идеально.

Одежда в чемодане тоже подойдёт. Довольный, я даю водителю адрес отеля.

Вернувшись в отель, я отправляю чемодан и паспорт в самолёт, ожидающий нас. Наверху в номере Наоми всё так же сидит за компьютером. Алексей мерит комнату шагами. Я ухожу в свою комнату, ощущая беспокойство.

Я не слышу ни звука от Наоми, звукоизоляция в этом номере слишком хороша. Именно поэтому мы и выбрали его из всего номерного фонда отеля. Здесь только один вход, и никто не услышит, что мы делаем. Но теперь я желаю, чтобы стены стали тоньше, а пространство уменьшилось. Интересно, у неё кожа ещё влажная после душа. А когда она мыла между ног, задержалась ли она там, представляя мои прикосновения.

У меня плоть крепчает и готовится к действию. Я говорю себе, что так действует адреналин от кражи, но это всего лишь очередная ложь самому себе, и быстро натягиваю кроссовки и шорты.

– Что с тобой? – спрашивает Алексей, присоединяясь ко мне в тренажёрном зале, где я ищу физического освобождения.

– Я прячусь, – признаюсь я.

Пот стекает мне на лоб. Не прерывая ходьбы на дорожке, я протираю лицо футболкой, чтобы пот не залил глаза.

– От девчонки? – ухмыляется он.

Она непросто девчонка. Она искусительница с сочными грудями и пышными формами. Я – человек, которого никогда не привлекали ни женщины, ни мужчины, не могу перестать о ней думать. Час тяжёлых упражнений, а я всё ещё чувствую боль в яйцах из-за девушки.

– Она опасна, – говорю я ему. – Держись от неё подальше.

Не хочу, чтобы Алексей попал в её паутину. Он не такой сильный, как я. Простого жулика она одним пальцем поставит на колени и заставит умолять его стать её рабом. Я предупреждаю его не потому, что берегу её для себя, а потому что хочу обезопасить его.

– Она маленькая штучка, – издевается он. – Её мастерство связано только с технологическими вещами. Я могу разоружить её, стоя на коленях с завязанными глазами.

– Не стоит её недооценивать, – говорю я. – Вспомни, что Сергея убила девушка.

Алексей немедленно собрался. Но Алексей не знает, что Сергей был привязан к стулу, когда его застрелили. Он считает, что бывший член Братвы Николай Андрюшко отомстил за убийство своего и моего наставника Александра Крынкова. И что после, Николая убил я. Вот, только смерть Николая – ещё один мой обман, потому что сейчас он живёт в Северной Америке под поддельной личностью с любовью всей его жизни.

Алексей раздумывает над моим предостережением и спрашивает.

– Что ты будешь делать, если она не найдёт Мадонну?

– Она найдёт.

– Но что, если нет? – давит он.

Алексей когда-то был другом, возможно, моим единственным другом. Мы много повидали вместе, и мне хотелось бы доверять ему, но его преданность под сомнением. Мы все делаем то, что должны, чтобы выжить. Я не препятствую никаким его действиям против меня, но не проявлю слабости или сомнения.

– Значит, мы вернёмся, и со временем члены Братвы поймут и оценят непринуждённую жизнь, которую принесёт им новое направление наших деловых интересов.

– Самодовольство опасно.

– Для них, Алексей. Мы всегда будем бдительны, – я нажимаю кнопку остановки беговой дорожки. – Поспи немного. Я понаблюдаю за нашей добычей несколько часов.

Алексей кивает, как хороший солдат спешит отдохнуть, чтобы сменить меня через восемь часов.

Я организовываю себе водку с соломинкой и салфетками прежде, чем отправится в ванну.

Быстро принимаю холодный душ и не закрываю глаза, а подставляю лицо под жалящие струи ледяной воды. Каждый раз, когда мои веки смыкаются, я думаю о Наоми. О ней в душе под струями воды, о том, как она касается себя. Если бы у меня было больше самообладания, я мог бы наблюдать за этим. Но в тот момент я испугался, что она съест меня, как волк. Отвернувшись, я ищу контроль в одиночестве.

«Она опасна», – предупредил я Алексея. Но в действительности предупреждение нужно мне. Я считаю её слишком интригующей, поэтому она представляет опасность для меня и моей миссии. Потому что я не так уж сосредоточен на картине или на моей сестре Кате. Вместо этого, я думаю о том, сколько оттенков золота и пшеницы спрятано в её волосах. Или о том, из каких озёр сделаны её глаза, что стали такими синими.

У меня ломит руки от желания прикоснуться к её груди, взять её в рот... чёрт. Я жажду сосать её грудь, её соски, пока они не станут твёрдыми и жёсткими.

Тонкая шерсть моих брюк становится слишком плотной, а член упирается в бельё. У меня никогда не было такой реакции на женщин. Я не лгал, когда говорил Наоми, что не люблю, когда меня трогают. Обычно человеческая привязанность отталкивает меня. Но в своих мыслях я снова и снова возвращаюсь к ней, где мы гладим друг друга, целуем и трахаем.

Потирая рукой лицо, пытаюсь выбросить эти мысли, но они вновь всплывают среди моих целей и забот.

Я обнаруживаю, что в гостиной никого нет. Свет приглушён, а компьютер шумит. На экране я вижу строчки и линии бессмысленных цифр и букв, перемешанных друг с другом. «Un peu», – ответил я, когда она спросила, говорю ли я по-французски. Я говорю на многих языках, но компьютерный код не один из них. Я должен научиться. Этот пробел в знаниях угрожает мне.

Достав телефон, заказываю две книги – одну о базовом языке программирования, а другую «Искусство эксплуатации». О них много хороших отзывов. Я усаживаюсь на диван, чтобы прочитать о перевыполненных буферах и областях слабости программирования.

– Что ты здесь делаешь? – слышу я несколько часов спустя.

– Читаю, – отвечаю я, не поднимая глаз.

Я боюсь своей реакции на неё. Уже чувствую, как ускоряется мой сердечный ритм от звуков её голоса. Эта реакция на неё странная, пугающая и тем не менее... привлекательная.

Она похожа на сирену, чей голос был таким прекрасным, что матросы следовали за ними в океан, чтобы умереть от горя и тоски. Интересно, если бы моряки выследили их в тёмных глубоких водах, чтобы они сделали, праздновали бы они их смерти. Часть меня хочет подняться, подойти к Наоми, взять её за руку, отвести в ванную или спальню и узнать, на что похоже прикосновение к ней. Если её голос так возбуждает меня и пробуждает мои инстинкты, то, каково было бы положить руки на её тёплую кожу. Что было бы, если бы её умные пальцы скользили по моему телу.

Именно эти вопросы и мои запросы пригвоздили меня к дивану. Я смотрю на слова объясняющие, что такое множество, стеки и пакеты.

– Программирование – такой же язык, как и любой другой? – спрашиваю я.

– Да. Именно так. Ты читаешь книгу о программировании? – диванная подушка опускается рядом со мной, когда она садится.

Я сопротивляюсь стремлению повернуть своё тело к ней.

– Искусство эксплуатации, – отвечаю я.

– Почему ты выбрал эту книгу?

– Мне стоило выбрать другую?

Чувствую, как она пожимает плечами.

– Она устарелая и рудиментарная, но думаю, будет полезной для новичка. Почему ты её выбрал? Ты не ответил?

– Она показалась правильным выбором.

– В хакерстве нет искусства. Искусство подразумевает эмоциональную составляющую кодирования. Но нет. Компьютерное программирование – это просто применение серии подсказок и команд.

Её заявление противоречит её тону, но её лицо выражает только серьёзность. Вопрос рациональных аргументов для получения конкретных результатов интересует её, как ничто другое. Но понимает ли она, что у неё чувственная реакция на её работу? Она получает удовлетворение от неё, даже удовольствие. Это написано на каждой черте её лица, видимой в тусклом свете, в её глазах, лёгкой улыбке вокруг рта, мягком повороте плеч.

Я придвигаюсь к ней ближе, потому что она неотразима. Сирена, не имеющая выхода к морю, зовёт меня на мою погибель в этой роскошной сюите, расположенной далеко от воды и земли. (Прим. редактора: Сюит – Люкс в отеле или другом общественном месте, таком как круизный лайнер)

– Ты тронута этим, – говорю я хриплым шёпотом.

Её глаза не смотрят в мои, они опущены и смотрят на мои губы. Она никогда не смотрит мне в глаза, но от этого её взгляд не становится менее интенсивным. Наблюдение за ней так же чувственно, как прикосновение, я бессознательно, опираюсь на неё, сокращая расстояние между нами.

– Чем? – спрашивает она.

– Ты получаешь удовольствие от хорошо написанного кода. Это сродни поэту, достигшему идеальной гармонии, или художнику, нашедшему правильный цвет. Твой код – твоя поэзия, твоё искусство. Он тебе нравится.

Её глаза расширяются, пока она слушает мои слова.

– Как относителен мир.

– Слишком банально? – я приподнимаю бровь.

– Слишком сентиментально, – её взгляд всё ещё ласкает мои губы.

– Тогда я сказал бы, что ты любишь его.

Она не двигается, пока я медленно продвигаюсь вперёд. Но при слове «любишь», её взгляд падает на руки.

– Я никого не люблю, – бормочет она.


Глава 6

Наоми


Я очарована этим человеком.

Думаю, это потому, что я не могу предсказать, что он будет делать. Большинство мужчин, которых я встречала, довольно легко предсказуемы даже для таких, как я. Если я делаю что-то сексуальное, то ожидаю, что это будет принято с радостью. Этот человек наблюдает за мной, но не принимает.

Это не тот результат, который я ожидала от проверки своей гипотезы, и я заинтригована. Что заставляет его сдерживаться? Я? Или есть что-то ещё? Я обдумываю всё это. Возможно, мне понадобится новая гипотеза. Возможно, моя старая слишком расплывчата.

После того как я оттолкнула его, он откинулся на спинку дивана, тихо сидит, глядя в экран, и поглощает информацию. Его взгляд с интересом бегает вперёд и назад. Слишком сильный интерес.

Чувствую, как мои глаза с подозрением сужаются.

Он думает, что я делаю что-то неправильно.

Он не доверяет мне. Хочет выяснить, как сделать всё без меня. Он проверяет меня.

Это бесит меня. Люди с синдромом Аспергера плохо воспринимают критику. Я воспринимаю её ещё хуже, чем остальные. Как человек может думать, что прочитает одну чёртову книгу и станет экспертом? Я резко выдыхаю, и гнев учащает моё дыхание.

– Ты пытаешься научиться взламывать код? – спрашиваю я, не сдерживаясь.

Он смотрит на меня поверх книги. У него изгибается тяжёлая бровь, и он изучает меня.

– Я просто хочу понять.

Ах. Это не похоже на ответ. Я ненавижу такие ответы, потому что я должна интерпретировать скрытые «значения» и «нюансы». А это просто выше моего понимания. Похоже на то, что он намеренно не договаривает.

Это злит меня ещё больше. Я смотрю на ноутбук с запущенным поддельным SQL-запросом, а потом с силой захлопываю его и смотрю на Василия с усмешкой.

– Ты эксперт, сам сделаешь.

Все мои чувства по отношению к нему, что были раньше, исчезли. Я пила после этого человека. Я сердито прочищаю рот и покидаю комнату, направляясь в спальню. Если он последует за мной, я подделаю приступ. Они всегда быстро прекращают разговор.

Но он не идёт за мной. Что абсолютно нормально. Раз он такой чертовки умный, то сделает все нужные запросы сам.

Я стёрла всю информацию, которая ему нужна. Её всё ещё можно восстановить, изменив несколько строчек в файле, но даже он не сможет их найти.

Чёрт с ним. Если он хочет хакера, то позволил бы мне хакнуть. Сомнения в моём мастерстве – самый верный способ заслужить мой гнев.

И даже сбежав, в голове всё равно возникает мысль: «Василий тоже думает, что я глупая? Как и все остальные?»

Почему это так сильно меня беспокоит?

Несколько часов я дремлю в постели, ожидая, что кто-то ворвётся в мою комнату и потребует, чтобы я работала. Но ничего не происходит, и это оставляет меня в замешательстве. Разве Василий не сказал моему брату, что я нужна ему в качестве эксперта? Или он хочет научиться у меня или ему нужны мои навыки? Я не знаю. И ненавижу чувство неуверенности. Ненавижу эту странную богатую комнату. Мне неудобно здесь. Без работы я вспоминаю, что голодна. Я нахожу меню для обслуживания номеров, но оно на португальском. Я изучаю его, пытаясь сопоставить корни слов с кусочками испанского, которого я знаю. Но единственные языки, которыми я владею, это компьютерные.

Другой человек заходит в мою комнату. Тот другой русский. Не волк, а ласка. У него глаза слишком близко посажены друг к другу, а зубы немного выступают спереди, напоминая животное. Я протягиваю ему меню.

– Я хочу салат.

Он смотрит на дверь, будто ожидая ответа, а потом снова на меня.

– Я не твой слуга. Ты наша гостья.

– Никакого сыра. Никаких помидоров. Сухарики приемлемы, если из ржаного хлеба. Пожалуйста, убедись, что заправка из бальзамического уксуса или из соуса «Зелёная богиня». Плюс авокадо. Стейк также приемлем, если он прожарен. Без крови.

Я так проголодалась, думая обо всей этой еде. Всё такое зелёное.

У него расширяются глаза, глядя на меня.

– Сейчас время завтрака.

Кажется, он ждёт чего-то ещё от меня, поэтому я добавляю.

– И корневое пиво.

Ласка поднимает руки вверх и машет ими в воздухе, что-то бормоча, а затем вырывает из моих рук меню и уходит в дальнюю комнату.

Я рассматриваю его, потому что сегодня он выглядит немного нервным. Он и раньше был дёрганным, но сегодня он не смотрит в глаза и всё время касается своего кармана. Возможно, тоже синдром Аспергера? Я жду, что он закажет мне салат.

Вместо этого он достаёт мобильный телефон и начинает говорить низким голосом, его взгляд бегает по мне. Он говорит по русски, но я различаю одно слово с сильно акцентированным английским.

– Отсталая.

И он снова смотрит на меня.

Понимание ошеломляет меня. Он говорит обо мне. Меня называли так сотни раз, но на этот раз жалит сильнее. Это друг Василия. Если он думает, что я умственно отсталая, значит, так думает и Василий?

Он поэтому мне не доверяет? Поэтому Василий больше не хочет видеть меня голой? Теперь он думает, что я «особенная» и это не сексуально?

Почему-то меня это огорчает. Несмотря на то, что я давила на это, думала между нами всё по-другому. Мне нравилось, как Василий с уважением смотрел на меня. Как он смотрел на мою грудь. Было похоже на то, что я нормальная девчонка, хотя бы ненадолго. И мне нравилось быть нормальной в его глазах.

Я плотно прижимаю одеяло к телу и одеваю свою любимую бейсбольную кепку на голову, так я чувствую себя немного лучше. Открытое лицо показывает всем мой странный взгляд, поэтому я не люблю смотреть людям в глаза, когда говорю.

Ласка кивает своему телефону, затем говорит что-то и вешает трубку. Я смотрю, как он идёт к двери, проверяет её, а затем оглядывается на меня.

– Идём со мной.

– Идём куда? – я не встаю с кровати.

Мне здесь не нравится, но пойти с кем-то не означает, что я попаду в лучшее место.

Ласка подходит ко мне и хватает меня за руку. Он вытаскивает нож и приставляет его к моему горлу.

– Ты пойдёшь со мной, и будешь вести себя тихо.

Я моргаю, глядя на нож. Сначала я подумала, что русские наверняка должны любить ножи у чужих лиц. Когда-то и Василий сунул нож мне в глаза, чтобы я могла завести машину. За исключением того раза, я не просила нож.

Я поднимаю взгляд на лицо Ласки. Не могу считать его эмоции, но вижу, что он вспотел, несмотря на прохладное кондиционированное помещение. Пот – это физиологическая реакция на страх или беспокойство.

Этот мужчина напуган. Забавно. Он держит нож у моего горла, но боится того, что произойдёт. Это может означать только то, что он не должен этого делать.

Внезапно мой собственный страх испаряется. Я выдыхаю. Он может соскользнуть рукой и легко разрезать мне горло. Я умру за несколько минут. Человеческое тело содержит около пяти литров крови. Если он попадает по артерии, то я истеку задолго до того, как прибудет какой-нибудь парамедик.

Он немного сильнее прижимает нож к моему горлу.

– Ты поняла? Хорошо. Пойдём вниз в вестибюль. Сейчас. Спокойно. Мы же не хотим разбудить волка.

– Какого волка?

– Тише, – повторяет он, и нож прижимается сильнее.

Я прикусываю губу, чтобы не дышать громче, чем должна, и киваю, чтобы показать, что понимаю. Теперь дрожу от страха. Меня трудно напугать, но когда я боюсь, это почти непреодолимо. Мне тяжело думать, мои мысли безумны, вещи сбиваются в голове, руки дрожат.

Мужчина кивает, тогда я встаю и отбрасываю одеяло. Мои движения медленные и спокойные. Он жестом показывает на дверь в ванную, противоположную той, где я последний раз видела Василия, и мы движемся в том направлении. Этот мужчина выше меня, и он с лёгкостью держит нож у моего горла, когда мы перемещаемся через роскошную ванную комнату и через лабиринты смежных коридоров этого номера. Я наблюдаю за своими ногами, чтобы идти аккуратно и не дать этому человеку повода перерезать мне горло. Так много ДНК будет повсюду. Я воображаю сцену преступления, брызги, которые останутся на стенах, а затем выбрасываю эти отвратительные мысли из головы.

Маленький ужасный паучок...

Я читаю стихи, чтобы успокоить себя.

Мы добираемся до холла, но Ласка избегает лифта и направляется к лестнице пожарного выхода. Мы подходим к двери, и он осторожно открывает её, подталкивая меня вперёд. Он тащит меня вниз по лестнице, едва позволяя моим ногам коснуться ступеней. Внизу он находит комнату и толкает меня в неё, внутри блокирует дверь собой и достаёт телефон. Нож всё ещё прижат к моему горлу.

Я не бегу. Просто жду. Я не глупая и хочу жить. Понятно, что этот человек делает то, что по его мнению приведёт к неприятностям. Он потеет так сильно, что капельки пота стекают по его лбу. Я морщу нос и инстинктивно пытаюсь отстраниться, чтобы его пот не коснулся моей кожи.

Он видит, как я вздрагиваю и автоматически прижимаю руки к горлу.

– Нет, – медленно говорит он. – Нет. Плохая девочка.

Я хочу закатить глаза. Я не собака. И я не отсталая, как он думает. Мой страх исчезает, сменяясь раздражением, когда он начинает одной рукой набирать что-то на телефоне. Я вглядываюсь в экран. Всё на русском, на кириллице. Стрелять.

– Мы ждём подтверждения, а потом пойдём, – он дышит мне в шею, в его дыхании чувствуется запах спирта.

– А Василий заболел? – спрашиваю я, раз уж его нет.

Хотелось бы, чтобы был. Он нравится мне больше Ласки.

– Василий не придёт, – говорит Ласка, и дрожит от этих слов ещё сильнее.

Ага. Возможно, он боится Василия.

– Его забрал волк? Это что-то типа пищевого отравления? – спрашиваю я, повторяя это слово.

Он что-то бормочет.

– Это не пищевое отравление. Василий – волк.

О. Точно. Волк – слово, которое Василий использовал при описании картины. «Мадонна и волк». Я думаю о его жёстких чертах, холодных глазах, пронзительном взгляде. Ему подходит. Волк – охотник. А сейчас я чувствую себя добычей. И начинаю задаваться вопросом, знает ли Василий, что я в этой комнате. Думала, он и Ласка работают вместе, но может быть, они соперники? Я не знаю.

Всё, что я знаю, это то, что не хочу идти с этим человеком. Я боюсь того, что произойдёт, если это сделаю. Я вспоминаю о Хадсоне, который держал меня в маленькой тёмной комнате в течение восемнадцати месяцев трёх дней и шестнадцати часов просто потому, что он хотел, чтобы Император выводил деньги со счетов вместо него. Что этот человек сделает с Императором? Василий хотел научиться лучше взламывать.

Хотела бы я, чтобы он был здесь. Чувствую нервную энергию, когда он рядом, но он мне не нравится. На самом деле, всё наоборот. У меня такое чувство, что если я не покину эту комнату, то мне не понравится то, что произойдёт.

Время применить ядерный метод.

Я дёргаюсь в объятиях Ласки. Это заставляет нож оцарапать моё горло, но я игнорирую это. Я откидываюсь назад и выпрямляю все конечности, делая своё тело настолько жёстким, насколько могу. Затем я снова откидываюсь назад и начинаю дрожать, притворяясь, что у меня приступ.


Глава 7

Василий


Я молчаливо лежу, пока Алексей думает, что я без сознания от его наркотика. Они разговаривают снаружи слишком тихо, чтобы вычленить отдельные слова.

Каким-то образом я узнал, что Алексей предаст меня. Я знал это, но меня огорчало лишь то, что это стало потерей. Моя жизнь полна потерь.

Дверь открывается и закрывается. Я выжидаю три удара сердца и вскакиваю.

Я бегло оглядываю гостиную и фойе, понимая, что никого нет. Номер пуст и устрашающе тих. Приоткрыв дверь, вижу, что лифт недвижим. Значит, есть лестница.

Алексей печально уверен в своей тактике и не замечает, что за ним следят. У дверей его нового номера я останавливаюсь, чтобы послушать, как Алексей объясняет Наоми, почему он её убирает. Я не могу больше ждать, услышав, что он начинает паниковать. Открываю дверь, которую тихо разблокировал, пока Алексей пытается поговорить с Наоми.

В комнате он склоняется над Наоми, которая бьётся в судорогах.

– Идиот! – отталкиваю я его, и он легко падает. – У неё приступ.

Я не понимал, что она больна, хотя, возможно, мне следовало обратить внимание на эпизод в фургоне, когда мы убегали из соединения Хадсона. Шум и стрельба загнали её в панику, и она раскачивалась на полу, прижав руки к ушам, и что-то повторяла. Но тогда я не придал этому значения, ведь многие плохо реагируют на стрельбу и безумцев, пытающихся их убить. Покачивание в углу – нормальная реакция. Скорее, наше безразличие странно.

– Наоми! Наоми!

Если бы я не был так близок к ней, то не заметил бы лёгкое сокращение её мышц, судороги, которые, казалось, ничем не ограничены.

Я поднимаю её на руки, игнорируя протесты Алексея.

– Не трогай её. Она откусит себе язык, – кричит он.

– Тогда она не сможет ничего рассказать, да? – говорю я, а выражение её лица будто снова сменяется хмурым взглядом.

Алексей топчется позади меня, как безумная мать. Но, что я знаю о припадках? Мне не поможет ничего, если она не заговорит. Я укладываю её на диван и вытягиваю пояс из брюк, пытаясь просунуть его ей между зубов. Чувствую сопротивление, и мне удаётся всунуть кожу ей в рот только после того, как она укусила меня. Теперь я уверен, она переигрывает. Она открывает глаза и с огромной яростью смотрит на меня, а затем как обычно, взгляд скользит по моей щеке к плечу. Но в этот момент я вижу её взгляд яркий, спокойный и загадочный. Её расширенные глаза глубокие, как Охотское море. Этим взглядом сирена захватывает меня. Моё сердце порхает, как птица. Во мне что-то сдвигается. Открывается дверь, или, возможно, это моя душа, которую она пронзает.

Я содрогаюсь, не зная, хочу ли освободиться или глубже упасть в её капкан.

– Тебе нужен врач? – немного глупый вопрос, ведь если у неё действительно припадок, то, как она сможет ответить.

Я быстро похлопываю её ноги и талию в поисках набора со шприцем и лекарством. Если припадки обычное дело, у неё был бы под рукой набор. Но ничего подобного я не нашёл. У одного из парней «Петровичей» аллергия на укусы пчёл, и он всегда держит противоядие под рукой. У неё же нет ничего подобного.

Мне приходит в голову, что я мог бы позвонить её брату Дениэлу и просто спросить, но не хочу связываться с ним, пока мы не выедем из страны, и он не перестанет быть угрозой для нас. Я только что приобрёл Императора. И не потеряю её. Не отдам её ни предателю Алексею, ни соперникам в Братве, ни её семье. Она моя, пока я не решу иначе.

– Что ты сделал с ней, Алексей? – спрашиваю я, придя к таким заключениям.

Есть риск, хотя и небольшой, что она действительно больна. Но я не думаю, что это так.

– Н-н-ничего, – заикается он. – А что ты здесь делаешь?

Я огорчён при виде такого воина, он повержен и хнычет, что заставляет сильнее озаботиться тем, во что превратилось наше Братство. И в этом я виню Сергея и Елену, они относились к ним, как к собакам, стравливая друг с другом.

– Алексей, – я поворачиваюсь к нему, держа руку на центре живота Наоми, так чувствую её дыхание под своей ладонью, и она не сможет сдвинуться, чтобы я об этом не узнал. – Ты пытался опоить меня, но у меня есть это, – я держу соломинку в руках.

– Соломинка? Это женская штучка, – он принюхивается.

– А ещё она обнаруживает яды. Я использую её многие годы. Погружаясь в жидкость, она становится полосатой. Изменение окраски заметны только тому, кто смотрит. Признаю, я не верил, что предателем в Братве станешь ты. Мы были товарищами так долго, как братья. Зачем же предавать меня сейчас?

На этот раз он хранит молчание, глядя на дверь и просчитывая, сможет ли уйти прежде, чем я начну действовать.

Я вытаскиваю пистолет с глушителем и тыкаю им в него.

– Иди сюда. Я не хочу стрелять в тебя у двери, – устало призываю я.

Тихое «пуф» выходит из пистолета, когда я нажимаю на спусковой крючок. Он воет, как собака, и падает на землю, прижимая руки к бедру.

– Закрой дверь и садись, – говорю я с напряжённым нетерпением. – Или в следующий раз пуля пройдёт между твоих ног, а не в бедро.

Моя печаль о его измене отходит на второй план. Я позже буду скорбеть по потере ценного члена Братвы, когда избавлюсь от него, но сейчас мне нужно сосредоточиться и устранить опасность.

Ослабший и истекающий кровью Алексей всё-таки садится на стул. У него в глазах стоят слёзы, когда он смотрит на меня.

– Почему ты выстрелил в меня? – скулит он, как ребёнок.

Я забыл, что он такой нежный, и не терпит даже толики боли.

– Потому что ты смотрел на дверь, чтобы сбежать, вместо того, чтобы сесть на стул.

Живот Наоми сжимается от моих слов, а затем её дыхание восстанавливается. Я похлопываю её и иду, чтобы засунуть под дверь стул.

Не знаю, кто может прийти за нами. В данный момент, мне не нужны неожиданности.

– Ты не хочешь рассказать, кому ты продал меня?

Я держу пистолет свободно, ведь сейчас нет смысла целиться в Алексея. Теперь он знает, что я застрелю его, если у меня не будет, хоть какой-то уверенности в том, что он не собирается раздражать меня и дальше.

– Голубевы, – угрюмо говорит он.

Я обижен.

– Этим безмозглым ублюдкам? Я не могу поверить, что ты связался с ними. Я что, по-твоему, котёнок, которого могут убрать Голубевы?

Я снова сажусь рядом с Наоми, потому что мне лучше, даже если она просто дышит рядом со мной.

– Они предложили мне очень большие деньги.

– Достаточно, чтобы покинуть Россию? Потому что в России, да и во всей Европе нет места, где я не смогу найти тебя.

– Да, достаточно. Кроме того, если бы ты...

Он осекся.

– Умер?

Он кивнул.

Я закрываю глаза и благодарю, что его глупость раскрылась раньше, чем он смог навредить мне.

– Ты такой тупой, друг. Я веду Братву в новое лучшее направление, и ты мог бы стать частью этого. Вместо этого, ты продал меня врагам, и ради чего? Чтобы твоя кровь и мозги украсили пустой номер в Бразилии? Ты мог бы жить, как король.

Алексей подрывается от моих слов на ноги, но затем падает, когда боль пронзает его. Он стонет, а потом кричит на меня.

– Мы делали много денег под Сергеем. Твой план прекратит продажи крокодиловой кожи или женщин, что не лучше овец, ради какого-то грандиозного видения – это безумие. Сергей, возможно, был плохим лидером, но ты ещё хуже. Твоя вера в то, что мы братство, твои инвестиции, – он почти выплюнул последние слова, как проклятье. – Мы преступники! Захватить Императора, чтобы он или она, мошенничал с кредитными картами, снимал средства с банковских счетов, разорял людей – отличная идея! Но использовать её ради поисков тупой картины? Тьфу! – он сплёвывает. – Ты не лучше, чем Голубевы.

Теперь Наоми садится. Она не в силах скрыть огромного интереса. Я обращаюсь к ней.

– Это огромное оскорбление. Голубевы – мелкие воры, которые выживают за счёт вымогательства. Их сила в их могуществе. Но один камень может свалить великана.

Она торжественно кивает.

– Я читала эту историю, первая книга от Самуила в Библии. Давид побеждает Филистимлянского великана. Рост Голиафа определяют между двумя метрами десять сантиметров и двумя метрами семьдесят сантиметров. В любом случае, он был довольно высокий. Кстати, ты знаешь, что статуя Давида Микеланджело не обрезана?

Как и я. Я начинаю следить за её блуждающим разумом.

– Я видел её в Академии изящных искусств во Флоренции. Она довольно впечатляющая.

– Я бы хотела посмотреть, – говорит она.

– Тебе стоит.

– Сейчас самое подходящее время. Ну, после Рима, – говорит она, затем закрывает глаза, скрывая от меня два океана.

Но я понял смысл. Она что-то знает и говорит, что мы должны отправиться в Италию. Я воодушевлённо улыбаюсь. Опасно, соблазнительно, но возможно, она готова помочь.

– Это не чаепитие, – с рычанием прерывает нас Алексей.

– Одну минуту, Наоми, – я поднимаю указательный палец. – Я должен позаботиться об этом, и тогда мы распланируем наши поездки.

Оно коротко кивает головой, одно движение вверх и вниз. С глубоким сожалением я обращаюсь к Алексею.

– Как преступники, мы были волками. Опасными хищниками, да. Но на нас тоже охотились. По законам другие преступники. Это не путь для жизни. Чтобы быть по-настоящему свободными, Алексей, мы должны управлять волком, а не быть им.

– Ты и твои сказочки. Из-за них уволили Елену Петрович, – усмехается он.

– Елена Петрович получила то, что хотела Елена Петрович. Она хотела, чтобы её дети получили образование, и мы получили его, – отвечаю я.

– Ты не её ребёнок. Ты был её игрушкой, – возражает он. – Ты щенок из деревни, откуда тебя выкрал Александр, чтобы сделать частью армии убийц.

– Я не знал, что ты так завидуешь мне. Мне жаль, что ты не так красив, как я. И что Елена не проявляла к тебе такого особого интереса, как ко мне, – издеваюсь я.

Хотя мы с Алексеем знаем, что ему повезло избежать внимания Елены. Я не просил и не хотел, чтобы меня заметили. Сначала меня это смущало, потом пришло отвращение, и наконец, я понял, что могу использовать это в своих интересах. Её голодный взгляд и прикосновения отправляли меня в ад. Но, несмотря на то, что я знаю, она сам дьявол, и не могу выбросить её или убить. Пока не могу.

Если возвращение с этой картиной укрепит мои позиции в Братве Петровичей, то это стоит того. Когда я возьму контроль, то больше не буду пешкой мужчины или женщины, моя семья будет свободна.

Алексей смущённо смотрит в сторону, а затем к моему ужасу отвечает:

– Братва зависит от продажи девушек и наркотиков. Ты пытаешься подтолкнуть нас к вещам, которые мы не понимаем.

– Когда ты был ребёнком, ты понимал взрослую жизнь? Ты понимал, что чистишь зубы, чтобы избежать их выпадения? Понимал, что должен есть правильную еду, чтобы сбалансировать вред от конфет и сладостей? Чтобы угодить женщине нужно больше, чем пахать в поле? Что, когда ты разрезаешь кишки другого человека, ты видишь, как его душа поднимается в небеса? В детстве ты ничего не знал. Ты рос и учился. Сейчас мы дети в деловом мире, но мы победим, потому что знаем кое-что, что может принести успех. А то, что мы не знаем, мы узнаём, заведя правильные знакомства, – я жестом указываю на Наоми. – Нам нужен человек, который может пройти сквозь любой технологический барьер. И теперь у нас есть Император.

– Она не Император. Она всего лишь слабая маленькая девчонка. Посмотри на неё. Она не сможет прорваться ни на Новый Арбат, ни в Ватикан, ни в штаб-квартиру Ми-6. Она не сможет ворваться даже в продуктовый магазин.

– Эй, я могу. Нет системы, которую я не могу взломать. Я могу ворваться даже в твой глупый Кремль, – возмущается Наоми. – Я могу даже через пять минут рассказать обо всём, что ты делал в своей жизни. На самом деле, я даже могу рассказать, где ты срал две ночи назад.

– Вот ты, Алексей, почему ты сомневаешься в ней? – спрашиваю я смеясь.

– Она не ест настоящую еду. Она много смотрит в монитор. И повторяет одни и те же слова, как маньяк.

– Не называй меня так, – кричит она, и вскакивает, сжимая крошечные руки в маленькие кулаки.

Я хочу заключить её в объятия за то, как она неотразима, но сейчас не время.

– Она не смотрит в глаза, даже сейчас, – он указывает ей на лицо, которое краснеет от обвинений.

Мой смех затихает, и я успокаивающе кладу на неё руку.

– Но, Алексей, ты смотришь мне в глаза и лжёшь мне теми же губами, что сосал член чужака. Поэтому думаю, отсутствие зрительного контакта ничего не значит.

У него расширяются глаза. Он открывает рот, чтобы просить о пощаде, но у нас нет времени слушать просьбы, которые ничего не изменят. Прежде чем он успел издать хоть слово, я застрелил его. Он отклоняется в сторону и падает на пол.

Наоми вздрагивает от выстрела, но ничего не говорит. Она встаёт, хватает мой ремень с диванных подушек и протягивает его мне. В одной руке у меня пистолет, но я просовываю ремень сквозь петли. Трудно застигнуть ремень в таком положении. Она подходит и убирает мои руки. Двумя быстрыми движениями она застёгивает мой пояс. Близость её рук к моей талии, её ароматного тела к моему, заставляют мои штаны увеличиться на один размер. Я отступаю прежде, чем это чувство захлестнёт меня.

– Тебе нужно что-нибудь наверху? – спрашиваю я.

– Компьютер.

– Мы купим тебе новый.

Я прислоняюсь к двери, чтобы послушать шумы из коридора и ход лифта.

– На этом запущен код, – возражает она.

С меня достаточно её лжи и уловок. Возможно, она схватила меня, но я не беспомощен.

Я беру её за подбородок и говорю, глядя в глаза.

– Я не причиню тебе вреда, пока ты делаешь то, что я прошу. Будешь верна и будешь жить. Предашь меня, и у тебя тоже окажется дырка между глаз.


Глава 8

Наоми


– Мне не нужна дырка между глаз, – говорю я ему. – Ты понимаешь, что это убьёт меня? Человек не может жить с дыркой между глаз. Хотя в медицине зафиксированы несколько случаев проникновения отвёртки или гвоздя под глазное яблоко, но там всё было прекрасно, пока предмет был внутри...

– Это была угроза.

О! Я моргаю. Василий впервые по-настоящему угрожает мне. Я хмурюсь и изучаю его, пытаясь понять. Он был вежлив и заботился обо мне. Я смущена этими переменами. Возможно, выстрел в другого человека испортил ему настроение.

Он хватает мою руку и тащит меня вперёд прежде, чем я успеваю возразить, что он трогает меня.

– Давай. Идём.

Снова это.

– Идём куда?

– Нам нужно покинуть это место. Оно кишит Голубевыми.

Он тащит меня за собой по коридору, и мы снова оказываемся на пожарной лестнице. Затем он снимает ботинки и заставляет меня сделать то же, и мы тихо ползём по лестнице.

Я думаю о ноутбуке, который мы оставили наверху. Меня это беспокоит. Я должна настоять, чтобы мы взяли его с собой, стереть жёсткий диск и свои следы. Придётся залезть в него издалека, чтобы почистить. Мне не нравится оставлять мою рабочую станцию без присмотра. Это один из моих многих пунктиков, связанный с обсессивно-компульсивным расстройством, но этот действительно доводит меня так, что я не могу думать ни о чём другом.

Я настолько увлечена мыслями о ноутбуке, что почти не замечаю, как Василий суёт мне в руки обувь.

– Жди здесь.

Наклонив голову, наблюдаю, как он подходит к двери на лестнице. Он двигается, как гепард, которого я видела однажды в зоопарке. Меня тогда поразила его хищная мускулатура и излучение неизбежной опасности. Дверь распахивается, и он заходит внутрь, хватая что-то. Я вижу мелькание тёмной ткани и конечностей, и слышу шум.

Человек в костюме падает у ног Василий, у него вывернута шея под острым углом.

Василий смотрит в мою сторону и быстро импульсивно заставляет меня следовать за ним.

Я иду, аккуратно переступая тело.

– Куда мы идём?

– В аэропорт, – говорит он, поправляя пиджак. – В Рим.

Я радуюсь.

– Чтобы посмотреть на необрезанные пенисы?

– Между делом.

Он оглядывается и жестом показывает мне следовать за ним, что я и делаю. Мы выходим в переулок.

Я всё ещё прижимаю к себе свою обувь. Мы не обулись, и мне не кажется, что он собирается останавливаться. Мне стоило бы протестовать о микробах, которые мы собираем, но, кажется, сейчас не время.

За углом мы натыкаемся на другого мужчину в костюме. Я задыхаюсь и не успеваю отреагировать, а Василий хватает мужчину за голову и разбивает её об стену. Просто «бум». Мужчина падает, а Василий продолжает красться по переулку, словно хищник на работе.

Захватывающе. Признаю, я под впечатлением.

Ещё два переулка, и мы оказываемся на оживлённом перекрёстке. Василий хватается за дверь ближайшей машины и дёргает её. Он наклоняется и что-то рычит. С другой стороны улицы из машины выходят два человека и бегут. Он оглядывается на меня и указывает на такси.

Я сажусь, а Василий садится рядом.

– В аэропорт, – говорит он по-португальски, вытаскивая кучу денег. – Быстро.

Водитель кивает и берёт деньги.

Василий расслабляется, когда такси едет по улице. Он оборачивается и хрюкает.

– Они даже не преследуют. Тупой дурак Голубев. Они будут сидеть в вестибюле часами и думать, что они самые умные.

Я отдаю ему его обувь.

– Ты тихая. Не бойся меня.

У него голос мягкий и расслабляющий, и он пытается успокоить меня словами.

– Я не боюсь.

Он выгибает бровь, как бы не веря моим словам. Он выглядит почти оскорблённым, что я его не боюсь. Василий наклоняется и тихо говорит.

– Больше никакой лжи.

– Я не вру. И не боюсь.

Я немного удивляюсь, как быстро развиваются события, но не боюсь. Никто не хочет, чтобы я умерла. Чего мне боятся.

– Ты видела, как я убил двоих человек. Это тебя не пугает? Большинство женщин всхлипывали бы и плакали в углу.

– Я не знаю этих людей. Мне нужно расстроиться? – Отвечаю ему, пожимая плечами.

– Разве тебя не расстраивает то, что у человека отняли жизнь?

– Они были плохими парнями.

– Нет, моя бесстрашная девушка, мы плохие парни.

– Тогда они хуже.

Он беззвучно смеётся, изогнув рот в жёсткой улыбке.

– Твой взгляд на мир многое упрощает.

– Я не испытываю таких эмоций, как нормальные люди. – Снова пожав плечами, нагибаюсь, чтобы надеть свою обувь. – Я не знаю этих людей. Они ничего не значат для меня, ни живые, ни мёртвые.

– Не знаю, делает ли это тебя социопатом или идеальной женщиной.

Меня уже называли социопатом, но не в сочетании с идеальной женщиной. Это заставляет меня нервничать. Я моргаю и снова тянусь пальцами к бейсбольной кепке, чтобы потрогать её края и успокоиться.

Но её нет.

Понимаю, уже слишком поздно возвращаться в отель за кепкой, которая лежит рядом с ноутбуком.

И я плачу.

– А вот, и слёзы, – бормочет Василий, выглядя разочарованным.

– Моя кепка, – сквозь слёзы всхлипываю я. – Кепка осталась в отеле.

Он делает паузу.

– Ты плачешь из-за кепки?

– Это моя кепка, – кричу я, и голос становится всё громче. Очевидно, он не понимает её значения. – Мне она нужна! Я не могу без неё работать! Поворачивай!

– Мы не вернёмся, – говорит он твёрдым голосом. – Тебе придётся забыть.

– Моя кепка!

– Забудь.

– Моя кепка.

Водитель такси смотрит на нас в зеркало заднего вида, но мне всё равно. Мне нужна моя кепка. Она была со мной с детства. Она видела столько дерьма. Она центр утешения в мире, полном странности. Мне нужна она, чтобы успокоиться. Я бросаюсь в истерику, как ребёнок, но мне уже всё равно. Мне нужна кепка. Она мне нужна. Я решила, что пришло время снова применить тяжёлую артиллерию. Я начинаю дрожать всем телом. Он не остановится. Я заставлю его остановиться.

Большой русский мужчина хватает меня за подбородок и притягивает моё лицо к себе. Для человека, который не любит, чтобы его трогали, он позволяет себе много прикосновений.

– Даже не думай об этом,– шепчет он в мою кожу. – Я знаю, это ложь.

Я с силой глотаю и успокаиваюсь. Потеря моей кепки бросает меня в панику, но я узнаю угрозу, когда слышу её.

– Хорошо, – тихо говорит он, когда я успокаиваюсь.

Его взгляд опускается к моему рту, и на какой-то странный момент думаю, что он хочет меня поцеловать. Но это... странно.

– Никаких приступов. У нас нет времени на такие вещи.

Василий – первый человек, кроме Дениэла, который увидел мою игру. Даже мои родители были её жертвами. Но этот человек? Этот хищник? Я не могу блефовать перед ним. Это меня беспокоит почти так же, как потеря кепки. Я прикусываю губу. Беспокойство внутри растёт при мыслях о моей одинокой кепке, тихо лежащей в гостиничном номере. У меня скручиваются пальцы, и я понимаю, что цепляюсь за одежду Василия, выискивая хоть какой-то якорь.

– Мне нужна моя кепка, – тихо говорю я сломленным голосом. Чувствую себя сломленной. Как я смогу работать без кепки? – Пожалуйста.

– Я куплю тебе новую, – он всё ещё смотрит на мой рот и держит своими пальцами моё лицо.

Хотела бы я знать, о чём он думает.

– Это не то же самое, мою кепку нельзя заменить, – медленно говорю я ему, пока его взгляд следит за тем, как двигаются мои губы, произнося слова. – Мне нужна моя. Это мой талисман. Она помогает мне спать, помогает мне думать. Как я смогу работать без неё?

– Ты справишься, – говорит он. – Ты сильная.

В данный момент, я не чувствую себя сильной. Ощущаю себя голой и уязвимой без кепки. Мне хочется плакать сильнее, но знаю, что Василию не понравятся мои слёзы. Я вдыхаю и пытаюсь успокоиться, сжимая пальцы, и отпускаю его одежду.

– Прости. Я трогаю тебя, хоть и знаю, что тебе это не нравится.

Он хрюкает. Не знаю, с согласием или облегчением, но он отпускает меня.

Мы молчим по дороге в аэропорт. Не знаю, о чём думает Василий, а я думаю о своей кепке и ноутбуке. Мне кажется, что меня лишили всех утешающих предметов, которые мне нравятся. Меня не волнуют люди, которые нас преследуют. Всё, о чём я могу думать – это возвращение в отель за моей кепкой. И может быть, за ноутбуком. Может быть.

Я не врала Василию, что мне тяжело работать без моих талисманов. Мне нравится, чтобы всё было в порядке. Вещи должны быть на своих местах, чтобы мой мозг функционировал оптимально. Моя кепка – часть рабочего процесса. Я сажусь, надеваю кепку и наушники, и ничего не слышу. Мне нравится тишина, а наушники заглушают всё. Мышка должна быть под углом девяносто градусов справа от клавиатуры. А клавиатура должна быть с цифровой панелью. Мне нужен достаточно большой стул, чтобы я могла скрестить ноги. И я должна работать без перерыва.

У меня должно быть всё это, чтобы работать. И факт, что больше так не будет, наполняет меня страхом.

Даже ужасный Хадсон, который держал меня взаперти два года, разрешал надевать мне мою кепку. Что дальше? Кто-нибудь попытается заставить меня съесть что-то красное? Или жёлтое? Или меня лишат средства для дезинфекции рук?

Машина останавливается, и Василий указывает мне на выход.

– Идём.

Я смотрю на него.

– Я отказываюсь есть помидоры или тыкву. Просто, чтоб ты знал.

Он долго смотрит на меня, и у него дёргаются губы.

– Выходи из машины.

Я выхожу и иду к трапу самолёта. Он маленький. Интересно, сколько людей там будет.

Однако, оказавшись на борту, понимаю, что там только я и Василий. Если и есть пилот, то он не вышел нас поприветствовать. Я стою в центре прохода и разглядываю кожаные сиденья.

Василий обходит меня.

– Садись. Скоро взлетаем.

– Сначала нужно его протереть, – говорю я ему.

Без моей кепки все тревоги выходят на первый план. Чувствую безумное желание стерилизовать самолёт.

– У тебя есть антибактериальные салфетки?

Он что-то бормочет по русски и исчезает в кабине. Слышу, как он с кем-то снова разговаривает по-русски. Через минуту он возвращается с пакетом. Я открываю его и достаю салфетки, а затем начинаю протирать своё кресло. У меня дёргаются пальцы в желании пробежать по краю кепки, но, конечно, её нет. Это заставляет меня чистить дальше. Однако, в конце концов, я сажусь и пристёгиваюсь.

Василий протягивает мне маленький синий буклет.

– Возьми это.

– Что это?

– Паспорт.

Я открываю и изучаю его. Там моё лицо, но не моё имя и волосы. Имя в паспорте – Карен Браун. У женщины на фото тёмные волосы, а не мои бледные блондинистые. Я с волнением смотрю на Василия.

– Мы собираемся измениться?

– Да.

Он садится в кресло напротив меня, не утруждая себя протиранием сиденья. Полагаю, его не так заботят микробы, как меня.

– Как только мы взлетим, ты можешь пойти в ванную и покрасить свои волосы. Мне сказали, там есть краска.

Он говорит без эмоций и выглядит усталым. Измождённым.

Интересно, грустно ли ему. Один из плохих парней, которого он убил сегодня, был его другом.

Я смотрю на него, но не знаю, как справится с его эмоциями. Единственное, что я могу, отвлечь его.

– Смит – самая распространённая фамилия в Соединённых Штатах. Самое распространённое женское имя – Мэри.

– Да, но Мэри Смит было бы слишком очевидно, не так ли?

Он встаёт, подходит к бару в передней части самолёта и наливает себе напиток. Алкогольный. Он прозрачный, как вода. Такой чистый. Он делает глоток, выливает и наливает себе ещё.

– Я хочу пить, – говорю я ему.

Он жестом указывает на бар, чтобы я налила себе напиток. Я расстёгиваю ремень безопасности, встаю и подхожу к нему. Вместо того, чтобы взять себе новый стакан, я беру стакан из его рук и поворачиваю, а затем пью с того места, где его рот прижимался к стеклу. Я говорю себе, что есть причины, по которым я это делаю. Одна их причин заключается в том, что это битва, способ контролировать вещи, которые контролируют меня. Я заставляю себя победить в этой тихой войне. У меня топорщится кожа от осознания прикосновения к чужой слюне, но я перестраиваю себя, потому что у меня есть более высокая цель.

В прошлом, когда я пила с того же места, что и Василий, его взгляд прошёлся по моему рту, потом по груди и вернулся ко рту. Моя грудь, и снова мой рот. Это отвлекает моего захватчика. Отвлекающие факторы – единственное оружие, которое на данный момент у меня есть. Потребность в оружии должна победить любую фобию.

Я смотрю на Василия, чтобы понять, что он думает о моём отвлечении.

Его внимание снова сосредоточено на моих губах. Он забирает стакан обратно и опустошает его.

– Ты знаешь, что водка уничтожает все бактерии во рту?

– Да?

Он наливает ещё больше водки в пустой стакан и передаёт мне обратно.

Василий подходит ко мне так близко, что я практически ощущаю его дыхание. Крупным планом его губы довольно привлекательны, изящны и прекрасны.

– Если я поцелую тебя сейчас, то без микробов, которые мог бы передать тебе.

– Это очень... интересно, – ошеломлённо говорю я. – Ты хочешь поцеловать меня?

– Да, хочу.

– Тогда мы должны попробовать, – говорю я ему. – Для науки.

Он прикасается пальцами к моему подбородку и поворачивают его, пока наши тела не оказываются друг напротив друга, а губы лишь в нескольких сантиметрах.

– Мальчики, которые целовали тебя раньше, Наоми, использовали язык?

– Язык?

Я изо всех сил пытаюсь думать. Трудно сконцентрироваться, когда он так пристально смотрит на мой рот, когда он так близко ко мне. Касается меня. Я должна протестовать.

Я должна.

Но не делаю этого. Думаю, я подхожу к осознанию, что готова к поцелую.

– Ты собираешься использовать язык на мне? – шепчу я, затаив дыхание.

Чувствую, как напряглись мои соски. Интересный побочный эффект.

– Пока нет, – мягко говорит он. – Возможно, тогда, когда ты попросишь об этом.

Когда я попрошу об этом? Я нахмуриваюсь, думая об этом, и открываю рот, чтобы возразить, но тут его губы накрывают мои.

И... ох.

Я сразу же думаю о микробах. Мой мозг обучен автоматически переходить в режим обороны при соприкосновении кожи с чем-либо. Но потом вспоминаю о водке. Он тоже пил водку. Я чувствую его запах и дыхание. Мы чистые. И я могу расслабиться.

Он с трудом удерживает рот рядом с моим, а его губы надавливают на мои. Мягкие нежные поцелуи. Нежные. Дразнящие. Не такого я ожидала от убийцы. Я расслабляюсь рядом с ним, наклоняюсь к каждому поцелую, следую за его губами, когда он надавливает на мои. Он щёлкает языком по моему приоткрытому рту, и я задыхаюсь от вспышки, которая проходит через моё тело при этом.

– Я... я думала, ты сказал без языка, – шепчу я, когда он отклоняется.

Его взгляд наполнен тяжестью, и он скользит большим пальцем по моей нижней губе.

– Это был не язык, – говорит он хриплым голосом с сильным акцентом. – Это было обещание.

И меня снова пронзает дрожь.


Глава 9

Василий


Я стараюсь не смотреть на её губы, такие плюшевые, но мой взгляд пойман, как паук в паутине. То, как она двигает губами, круги, которые она формирует, проговаривая буквы, щелчки её языка, когда впихивает.

Хочу эту мягкость, этот влажный быстрый язык на своём теле, чтобы он прошёл по моей шее вниз к груди и опустился ниже. Ещё ниже.

Чувствую, как пересыхает в горле, алкоголь будит каждую клеточку в моём теле. В ней есть что-то странное и необычное. На неё никак не влияют мои угрозы, как и то, что я убил Алексея перед ней. Но больше всего меня тревожит, что меня влечёт к ней. Я – Василий Петрович, у которого никогда не было эмоциональной привязанности к женщинам не из семьи.

Обычно, когда я занимаюсь сексом, это просто потребность. Как голод и жажда. Раньше я изо всех сил пытался найти женщин, которых бы устроили такие условия. Женщинам нравятся прикосновения, поцелуи и ласки, они стремятся гладить твоё тело, волосы, брать в руки твой член.

И под каждой лаской скрыт мотив. Они хотят денег или спасения своего брата, отца или даже любовника. Никто не трогал меня, не желая получить что-то взамен.

Неужели она другая? Взгляд, который никогда не встречается с моим, полные секретов ясные синие озёра станут моей погибелью. Никто не может довести меня до оргазма жёстче, чем моя рука. Но есть что-то непреодолимое в Наоми, в её пытливом уме и глазах, которые, кажется, всё понимают.

И я хочу её. Это плохо. Хочу разорвать её одежду и прижаться к её телу. Мне хочется, чтобы это мягкое тело каждой своей клеточкой прижалось к моему. Хочу проникнуть в неё и почувствовать жёсткую хватку её киски вокруг моего жаждущего члена. Я так хочу её, что невозможно так хотеть.

Подавив желание, я пытаюсь направить разговор в другую сторону от нездоровой похоти, которую я испытываю к ней.

– Куда нам нужно отправиться в Риме?

Она прижимает пальцы к стеклу, когда делает большой глоток водки, и даёт мне не тот ответ.

– Мне нужна кепка.

Её страдание почти ощутимо.

– Мы купим новую в Риме, – обещаю я.

– Я хочу свою, а не новую.

– Почему бы не купить новую? Твоя была поношенная и старая. Возможно, тобой движет нежелание вернуть кепку, а желание вернуться в Рио.

Скорее всего, её старый головной убор просто уловка.

– Потому что новая кепка не будет такой же.

Она морщит лоб и хмурится. Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не утешать её.

Её желание вернуться в Бразилию, порождает много новых вопросов. За короткое время, проведённое с Наоми, я узнал, что прямые вопросы приводят к наилучшим ответам.

– Кроме твоей кепки есть ещё причина вернуться в Рио?

Я наблюдаю за её телом, выискивая признаки того, что она запуталась, но сейчас она выглядит только серьёзной.

– Да, я хотела бы стереть всё со своего компьютера. Я могу сделать это удалённо, но мне легче, когда я перед реальной вещью.

– Твой компьютер и кепка, скорее всего, уже в руках у Голубевых.

Она хмурится.

– Тогда нам нужно идти за ними. Они вернутся в Россию?

– Ты знаешь их маршрут?

– Откуда бы мне? Я не Голубев! Я хочу свою кепку.

Свечение на её лице становится сильнее, но затем выражение её лица темнеет, будто она прячет угрозу под маской. Её напряжённое и несчастливое выражение лица усиливает тоску у меня внутри и желание успокоить её, разгладить морщины на её лбу. Погладить её лоб, а затем вниз по шелковистым щекам и скулам, двинутся к челюсти и мягким губам.

Внезапно я снова меняю тему.

– Почему ты не сбежала от Хадсона? Ты работала на него в течение восемнадцати месяцев, управляя необычайно прибыльным незаконным предприятием. С твоим мастерством ты могла отправить закодированные сообщения кому угодно.

– Да, могла. Другому чокнутому компьютерщику? Чтобы он прилетел в другую страну и спас меня из плена от охранников с пулемётами? А если бы я попыталась и потерпела бы неудачу? Хадсон показал мне фотографии того, что он сделает с моей семьёй. Логично, что я прислушивалась к его требованиям. Кроме того, я урезала зарплату своих охранников. Думала, что один из них, в конце концов, убьёт его в гневе. Я сделала что-то неправильно?

Она послала мне быстрый виноватый взгляд. Она испытывает какое-то раскаяние в своих действиях. Возможно, в том, что не сделала достаточно, чтобы освободиться.

– Там было спокойно, Наоми? – мягко спрашиваю я.

Она долго смотрит на свой стакан, случайное покачивание жидкости – единственный признак того, что она ещё в сознании.

– Очень, – наконец, говорит она.

– Я могу дать тебе это... и даже больше.

– Как?

– Тебе понравится Россия, Наоми. Зимой на даче тихо падает снег, и всё вокруг покрыто белым одеялом.

Я собираю всё, что мне известно о её интересах.

– Она очень аккуратная, хотя и небольшая. Всего семь или восемь комнат. Но я могу достроить, если захочешь. Там есть дровяной камин, который согревает каждую комнату. И только один путь внутрь или наружу. Без сюрпризов.

– Почему ты предлагаешь это? – спрашивает она тихим голосом, но удовольствие и любопытство пронизывают каждое её слово.

– Она будет твой так долго, как ты захочешь, ну и пока делаешь одну вещь для меня.

– «Мадонна»? – спрашивает она.

– Да, именно, – отвечаю я, потому что это единственный ответ, который сейчас имеет смысл.

Чувство потребности обладания ею слишком странно для меня, чтобы понять. Я отталкиваю их, займусь ими позже, если они не сокрушат меня... или она.

– Если я найду её для тебя, ты отвезёшь меня в это место в России?

– После того как «Мадонна» окажется в моём доме, у тебя будет свободный доступ к моей даче. Она будет принадлежать тебе. И будут средства, чтобы обновить или добавить то, что тебе нужно.

Она могла бы построить там особняк, который смог бы соперничать с царскими хоромами, если бы захотела. Желание уговорить её остаться в моём личном мире настолько сильное, что у слов сладковато-горький привкус.

Кажется, она обдумывает моё предложение.

– Могу ли я уйти после того, как расскажу, где «Мадонна» или после того, как ты её достанешь? – задумчиво спрашивает она.

– После того как картина вернётся под крышу «Петровичей», ты можешь уйти.

Её ум и быстрое мышление поражают меня. Она могла бы стать как грозным врагом, так и могущественным союзником. Я хочу её больше, чем следовало. И сделаю всё, что в моих силах, чтобы она присоединилась ко мне. А прямо сейчас пряник кажется мне более подходящим инструментом, чем кнут. Угрозы не имеют большой власти над ней. Хотя и не могу сказать почему, то ли ей не страшно, то ли всё равно, или она не может чувствовать страх.

– Хорошо. Я хочу бейсбольную кепку.

– Конечно.

Я скрываю своё удовлетворение, достаю телефон и притворяюсь, что просматриваю сообщения, пропущенные за последние несколько часов.

– Почему бы тебе не пойти и не покрасить волосы, мисс Карен, – подталкиваю я её. – Тебе нужно быть готовой, когда мы приземлимся в Мадриде на дозаправку. А потом поспи. Завтра будет долгий день.

Я надеюсь.

– Ты можешь сделать это? – спрашивает она.

Я кладу телефон на стол и смотрю на неё. Во что она играет сейчас?

– Я думал тебе не нравиться, когда тебя трогают?

– Не нравится. Но ещё не нравятся коричневые вещи. Если только это не еда, потому что коричневые продукты обычно готовят достаточно долго, а значит, уничтожены любые бактерии. У меня может случиться приступ, если я увижу его на моих руках.

Она вздрагивает и смотрит на руки, будто те уже поражены.

– Я твой покорный слуга, – говорю я, поднимаясь, и коротко кланяюсь ей.

Она вскакивает на ноги. Её странности заметны. Интересно, она такой особенной родилась, или это следствие какой-то травмы. Но у всех есть свои недостатки. А мои настолько велики, что было бы лицемерием критиковать её требования, чтобы всё делалось определённым образом и иметь привязанность к старой поношенной кепке. Возможно, для этого есть медицинский диагноз. Возможно, она больна чем-то. Я не врач. Но знаю, что та часть меня, которая, как полагал, похоронена, теперь пульсирует жизнью.

Несмотря на роскошный салон, ванная комната в самолёте небольшая и не предназначена для двух человек. Мы близко прижимаемся друг к другу, когда закрывается дверь. Здесь душно. Нет места развернуться, и моя большая фигура явно мешает ей. Даже, если она не чувствует никакого осознанного страха, задний ум всё же заставляет её сжаться, становясь ещё меньше. Мои инстинкты взволнованы этим. Моя кровь начинает циркулировать по телу с определённым смыслом, собираясь в конкретном месте. Меня окутывает тёплый запах её тела. Она двигается, проводя своим бедром по-моему, что заставляет каждую мою мышцу напрячься в ожидании. Этого не будет.

– Одну минуту, Наоми, – говорю я.

Я подставляю сумку в проём, чтобы дверь в ванную не закрывалась, что даёт нам немного больше воздуха. Пока я отсутствую, Наоми открывает коробку и изучает инструкцию.

Там кисточка, пластиковая миска и перчатки.

– Нам нужно полотенце,– объявляет Наоми.

Я выхожу и нахожу в конце салона полотенца и салфетки.

– Оберни это вокруг шеи, – приказываю я.

Выйдя из ванной, я читаю инструкцию и выбрасываю её в сторону. Крась и смой. Достаточно легко. Я вливаю все ингредиенты в миску и смешиваю их. Масса в чашке становится темнее до почти чёрного цвета. Я слышу вздохи.

– Она такая грубая. Будет похоже на грязь. Я не позволю ей притронуться ко мне.

– Тогда ты очень долго просидишь в маленькой комнате, пока таможенники неоднократно будут задавать тебе вопросы о твоей деятельности. Возможно, тебе там понравится? – я приподнимаю бровь, задавая вопрос.

С поджатыми губами она качает головой.

– Тогда садись на комод, и начнём.

Она кладёт полотенце на сидение и осторожно опускается на махровую ткань. Глубоко вздохнув, я вхожу в комнату и сразу понимаю, как мы ухудшили ситуацию. Когда Наоми сидит, её рот и сладкое дыхание оказываются непосредственно у моего паха. Мой внутренний зверь больше не может сдерживаться. Член набухает, каждый вдох даётся всё тяжелее и тяжелее.

– Тебе нужно использовать перчатки, – она указывает на стойку.

Но мне кажется, что она имеет в виду другую защиту. Будто она хочет, чтобы я расстегнул штаны, освободил свой член из тесноты, чтобы она успокоила его языком и обхватила своим влажным ртом. Прошло время, прежде чем я замечаю маленькие непрозрачные резиновые перчатки для моих рук. Вернее чьих-то рук.

– Они слишком маленькие, чтобы я смог их надеть, – говорю я, вздрагивая от непреднамеренной сексуальной подоплёки разговора, но она не замечает этого.

– Полагаю, их делали для женщин. На самом деле много продукции делают специально для мужчин, которые, я уверена, абсолютно бесполезны. Исследования показали, что продукты по уходу для женщин и мужчин изготавливаются из одних и тех же ингредиентов, их единственное различие в ароматической отдушке. Разве что средства от облысения мужчины используют больше, ведь в мужском теле тестостерон превращается в дигидротестостерон. У женщин меньше тестостерона, поэтому их тела не производят столько дигидротестостерона.

Она смотрит на меня с ожидающим выражением лица.

– Очень интересно, – я криво улыбаюсь.

Её комментарии позволяют мне получить немного контроля над моим упрямым телом. По крайней мере, я больше не боюсь выколоть ей глаз нежелательной эрекцией.

– Я начну? – спрашиваю я, показывая кивком на миску с краской.

Она продолжает говорить о мужском облысении. Слова становятся фоном, смешиваясь с гулом струи воды.


Глава 10

Наоми


Я хнычу, когда химическое вещество впервые касается моей головы. Тяжёлый запах и тёмный цвет этой массы вызывает у меня беспокойство. Вспоминаю о смоле, грязи и других грязных вещах, которые мне не нравятся. Мне тяжело сидеть, но позволять ему красить меня.

– Ш-ш-ш, – успокаивает он, гладя пальцами мою голову.

Он так и не надел перчатки, меня это немного шокирует. Несколько опасно. Он поступает неправильно, и ему всё равно, что происходит. Он будет грязным, разве он не против?

Хотела бы я быть такой. Иногда чувствую себя в ловушке тех правил, которые создал мой мозг. Я пытаюсь восстановиться, контролировать себя, но прикосновение к стакану в том же месте, что и он, отняло у меня все силы. Если сжать губы вместе, то можно представить, что я всё ещё чувствую его. Неуверена, что мне это нравится. Мне это не нравится, но в то же время не уверена, что нравится. Это похоже на заявление прав собственности. Теперь я принадлежу Василию, который не носит перчаток и прикасается к грязной краске, потому что мне это нужно.

Его смелость приободряет меня. Человек, который сказал, что ему не нравится, когда его трогаю, трогает меня и даже не бесится.

Я начинаю понимать, как он себя чувствует. Я не люблю микробов, но... меня очаровывает мысль о заражении микробами Василия. Эта странная мысль, но мне хочется надавить пальцами в тех же местах, где и он. На моих висках. Напротив моих бёдер. Теперь его пальцы в моих волосах, смешиваются в грязи, поэтому я не стану его трогать, но искушение велико.

Недавно я прикладывала рот к месту, где он пил. Полагаю, в этом было небольшое неподчинение. Я наблюдаю, сможет ли мой разум справиться с этим. Поцелуй меня удивил. Мне не было больно. Я даже не протестовала. И теперь попробовала Василия и обменялась с ним микробами. В теории его рот безопасен, как и то, что я испытываю сейчас. Может быть, если я покроюсь микробами Василия, не заболею, когда он коснётся меня. Ведь у нас будут общие микробы. Мы будем полностью подвержены бактериям друг друга.

Может быть, ему следует расцеловать меня всю.

Мне нравится эта идея – создание иммунитета к микроорганизмам другого человека путём постоянного контакта.

Интересно, о чём он думает, пробегая пальцами по моим волосам. Он действует очень тихо, но я чувствую его руки. Он намазывает и втирает. Закрываю глаза, пытаясь сидеть неподвижно, но постоянно думаю о том, что мне в голову втирают химическую дрянь.

Почему-то это беспокоит меня меньше, чем-то, что его пальцы касаются моего черепа. Запах краски для волос наполнил мои ноздри, химические вещества раздражают глаза до слёз, но остальное моё тело кажется удивительно вялым. Спокойным. Странно. И мило.

– Дай мне знать, если будет рвота, – говорю я Василию.

Я сижу рядом с маленькой раковиной в туалете, и мне не нужны тут выплески.

– Рвота?

– Да. Рвота. Удаления содержимого живота. Блевотина. Тошнота. Выбрасывание...

– Я понимаю, о чём ты говоришь. Но зачем мне блевать? – он выглядит смущённым.

Теперь смущена и я. Я нахмурилась, когда он выплеснул последнюю порцию вещества на мои волосы. Он передвигает руки по моему черепу, втирая остатки ужасных смоляных химикатов. Я почти закатываю глаза, получая удовольствие от прикосновения. Странно, странно, странно.

«Это не похоже на тебя, Наоми».

Я заставляю себя вернуться к настоящему.

– Ты неоднократно говорил, что тебе не нравится, когда тебя трогают, но ты прикасаешься ко мне без перчаток. Так что, как я уже сказала, дай мне знать, если тебя вырвет. Я не хочу, чтобы меня задело.

– Хорошо, – чеканно говорит он. – Меня не вырвет.

– Ты тогда солгал? После всех этих предупреждений мне о том, чтобы не лгать, ты лжёшь мне?

– Солгал?

– О том, чтобы тебя не трогали, – говорю я, пока его пальцы работают на моей голове. – Очевидно, это тебя не так беспокоит, как ты заявлял.

– Ты заявляла, что не любишь микробов, но пила после меня.

Значит, он заметил это?

– Есть научные причины, заставившие мои губы оказаться там, где твои.

– Есть? – спрашивает он с усмешкой, и я сопротивляюсь желанию улыбнуться ему.

– Много причин, – соглашаюсь я.

Долгая пауза. Затем Василий заявляет.

– Мне не нравится, когда меня трогают. В этом ты права.

Ещё ложь. Или он не так хорошо знаком со своими границами, как думает. Я протягиваю руку и тыкаю его пальцем.

– Что я только что сказал? – раздражённо рычит он, переставая массировать пальцами мои волосы.

– Я хотела проверить реакцию внешних стимулов. Не трогать совсем?

– Нет, – кривится он, и его голос почти чёрный от внезапного гнева, практически прожигая дыру в моей голове.

Кажется, мы игнорируем тот факт, что его руки до сих пор в моих волосах.

– Ты проверяешь эту теорию?

– Какую?

– Как ты можешь делать важные заявление типа «мне не нравится все прикосновения», если ты ещё не перепробовал все прикосновения. Я тоже не люблю прикосновения, но определила их количество, – медленно объясняю я.

Возможно, вдыхаемые химикаты попали ему в нос, потому что он смотрит на меня, как на сумасшедшую. Он тот, кто делает широкие важные заявления.

– Контакт с кожей в большинстве случаев неприемлем из-за микробов и естественных секретов кожи. Ткань между кожей приемлема, но незнакомцы неприемлемы никогда. Ты должен начать с контрольной точки. Какая у тебя контрольная точка?

Он смотрит на меня, глаза сужаются, будто хочет открутить мне голову. Убрав руки с моей головы и оттолкнув меня, он промывает руки под краном.

– Мы закончили с этим невежественным разговором.

Но я не закончила. Я наклоняюсь и тыкаю его в бедро. Он останавливает мытьё и поворачивается, чтобы недоверчиво на меня посмотреть. Его очень скромный вид как бы говорит, что это ты только что сделала? В это время коричневые химикаты и пена стекают в раковину, чистая вода льётся на его руки.

Он выглядит рассерженным, но не больным. Я жестом призываю его к просветлению.

– Ты не оттолкнул меня в этот раз. Если бы это был научный эксперимент относительно касаний, я бы сделала вывод, что тебе не нравятся прикосновения выше талии, а ниже талии вполне приемлемы.

– Я сломаю тебе палец, если ты ещё раз ткнёшь им в меня.

Я раздражённо смотрю на него. Разве он не знает, как запустить научный эксперимент.

– Эта реакция не учитывается. Ты не можешь реагировать на мои выводы, только на прикосновения. Моя теория обоснована.

Рык в его горле – свидетельство раздражения.

– Можно я прикоснусь к тебе ниже пояса, и мы протестируем дополнительные стимулы?

Я всё ещё сижу на закрытом унитазе, а моё лицо в нескольких дюймах от его бедра. Рассматриваю пряжку его ремня, молнию брюк и представляю, как его пенис заполняет их. Судя по промежности, у него очень большой. Я пытаюсь экстраполировать всю его длину в визуальное изображение, но я начинаю смущаться.

– Делай, – говорит он хриплым голосом так тихо, что я почти не слышу его из-за потока воды в раковине.

Василий хочет проверить мою теорию. Он... он хочет, чтобы я дотронулась до его члена?

Я воодушевлена и странно взволнована этим. Я хотела бы изучить свою собственную реакцию на стимуляцию Василия. Намокну ли я между ног? Является ли мой клитор пульсирующим и чувствительным? Но больше всего меня интересует реакция Василия. Я направляю руки к его бёдрам и медленно размещаю их на нём, а ладони плотно прилегают к ткани.

Он не двигается, совершенно неподвижен, возможно, ждёт, когда я сделаю больше.

Трогать этого большого человека оказалось увлекательно. Безопасное прикосновение. Мягкая ткань под мои руками позволяет мне ощущать жар кожи Василия и твёрдость его мышц. Я медленно вожу руками вверх-вниз по его бёдрам. Я действительно хочу прикоснуться к его пенису и посмотреть, как он отреагирует на такую стимуляцию. На данный момент его пенис выглядит очень большим. Мне это очень интересно.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, не поднимая глаз.

Чувствую его скучающий взгляд в верхней части моей накрашенной головы, но не уверена, что сейчас готова к зрительному контакту. Из всех вещей зрительный контакт – самый сложный для меня. Он слишком интимный, даже более интимный, чем трогать чужой пах.

– Ты сейчас чувствуешь рвотный позыв?

– Нет, – резко говорит он мне.

Его дыхание учащается. Через мгновение он выключает воду, и в крошечной ванной комнате становится тихо.

Он всё ещё ждёт, когда я сделаю больше. Маленький трепет катится по моему телу, и я чувствую собственную реакцию на этот раздражитель.

– Я могу продолжать? – спрашиваю я, царапая пальцами его ноги, кожу через ткань, будто я кошка. Это тоже успокаивающее движение, которое он пробовал на моей голове минуту назад. Интересно, чувствует ли он себя так же хорошо, как я тогда. – Или уже чересчур?

– Да, продолжай, – шипит он.

Мой взгляд возвращается к его члену, он кажется таким большим в его штанах, прикосновение к этой области. Он реагирует стоном. Чувствую себя довольной. Моя теория доказана. Василию нравятся прикосновения ниже талии. Но моё самодовольство пропадает через мгновение, когда я ощущаю ответный импульс возбуждения между моими бёдрами. Мне не нужно трогать его, чтобы доказать свою точку зрения...

Но я продолжаю.

Я поднимаю руки вверх к вершинам его бёдер и трусь большими пальцами вокруг его ширинки, а затем смело нажимаю, чтобы обрамить пальцами эту область моего интереса. Когда я нажимаю на ткань, его эрекция выступает смелее и заметнее, чем я когда-либо видела. Это поддразнивает меня, сменяю свои осторожные и плоские движения, которыми я действовала до сих пор. Мне хочется исследовать его.

Я поднимаю одну руку и осторожно касаюсь кончиками пальцев самого дальнего конца его эрекции покрытой тканью. Она оказывается твёрдой, неприступной, будто хочет избежать ограничивающих её брюк. Я скольжу кончиками пальцев по всей длине, измеряя его рукой и размышляя об ощущениях. Мне это нравится. Безопасное прикосновение и знание того, что я свожу его с ума. Это совершенно непохоже на мой сексуальный опыт, полный потных тел и ужасных жидкостей.

– Интересно, могут ли абсолютно одетые люди иметь секс? – размышляю я.

Эта мысль кажется мне интересной.

Василий сказал какое-то слово на русском над моей головой. Это звучит как эпитет, а не счастливый возглас.

И сразу же я чувствую, что совершаю ошибку. Василий смотрит на меня таким интенсивным и личным взглядом, что я не могу сопротивляться. Чувствую себя обнажённой под его взглядом. Быстро моргнув, я отвожу взгляд и убираю руки себе на колени.

Момент упущен. И не знаю, хочу ли я его вернуть. Просто хочу, чтобы Василий перестал смотреть на меня, пока чувствую себя такой уязвимой. Не знаю, что делать, когда он так смотрит на меня.

В этот момент кажется, что весь мир висит на волоске. Затем Василий грубо отталкивает мою покрытую химией голову, срывает несколько бумажных полотенец и вытирается.

– Я вернусь, когда придёт время смывать, – сочно говорит он и вырывается из крошечной ванной.


Глава 11

Василий


Она искусительница.

Я расхаживаю по маленькому салону, потому что не могу присесть даже на мгновение. Горячая кровь в моих венах зовёт меня в туалет, но разумом понимаю, что в том направлении лежит только опасность. Хотел бы я окунуться в ванну с ледяной водой. Или ещё лучше окунуть мой тяжёлый больной член.

Прижимаю тыльную сторону ладони к моему паху, но дискомфорт не смягчается. Моё собственное тело насмехается надо мной, и его не успокоить рукой. Вместо этого боль задерживается, как рана, которая никогда не заживёт.

Я пытаюсь отвлечь себя. Открываю ноутбук и бронирую номера в трёх разных отелях. Не уверен, где наш контакт, и какой вариант будет лучше. Не могу толком сконцентрироваться, потому что кровь сейчас в паху. Мой член пульсирует с каждым биением сердца.

– Василий? – зовёт она непонятным голосом.

– Да, что?

Смотрю на часы, прошло несколько минут. Она ещё не готова к смыванию краски. И конечно, мне нужно больше времени, чтобы собрать своё самообладание.

– Ты злишься на меня? Мои прикосновения тебе задели?

– Нет, ты...

Я ищу подходящее слово в своём словаре, чтобы описать её. Опасная? Да, но не в злом смысле, как мне кажется. Прикосновение её рук к моим бёдрам, предварительная любопытная ласка моего члена, всё говорит о ней, как о женщине, у которой мало опыта.

Она чего-то хочет от меня, но не знает, как спросить. Но я знаю, что она не та женщина, которую можно взять и быстро трахнуть в уборной. Глубоко вздыхаю, затем ещё раз. А затем ещё раз, чтобы снизить давление. Я не тот человек, которого могут поработить желания. Я могу и буду сопротивляться искушению.

– Нет, Наоми. Твои прикосновения были... отличными, – заканчиваю я, наконец.

Скажи я ей правду, что её прикосновение заставляет меня сходить с ума, это слишком мощное оружие, чтобы позволить ей обладать им. Независимо от того, сколько раз я говорю своему телу, что не хочу её, моё возбуждение не контролируется мозгом. Она не реагирует. Будто воздух жаждет моих сожалений.

Её присутствие незримо притягивает меня. Плюшевый ковёр-самолёт смягчает мои шаги и заглушает подход. Это единственное оправдание, которое я могу придумать для сцены, открывшейся передо мной. Наоми опрокидывает голову на стену, несмотря на то, что тёмная краска оставляет коричневые разводы на кремовых стенах. Её тонкая шея обнажена, а сухожилия у горла и ключицы выпячены.

Её веки плотно закрыты, а руки... о, Господи Иисусе. Её руки у неё в брюках. Но на лице выражения разочарования, когда она нажимает рукой на кнопку, которую не может найти.

Я падаю на колени рядом с ней, облокачиваясь одной рукой об стену, а другой об раковину. Может, эти стены удержат меня, если я не успокоюсь. Все предупреждения, что я себе даю, исчезают. Перед лицом этого эротического видения я беспомощно попадаю в сеть.

«Возьми меня», – безмолвно умоляю я. Я весь твой.

– Наоми, – хрипло говорю я. – Ты хочешь?

Она открывает глаза, и к моему ужасу, они бегают. На короткое мгновение, её взгляд встречаются с моим, полным желания.

– Ты не можешь меня трогать, – кричит она. – Это не сработает.

– Эксперимент, который ты проводишь? – мягко спрашиваю я.

Она торжественно кивает.

– Я пробовала это один раз. Это было ужасно. Был презерватив для его пениса, но не для всех наших тел. Я едва прошла через это.

Я подавляю дрожь. Мои собственные ранние переживания, связанные с противоположным полом, были запутаны, полны отвращения к себе и нежелательной похоти. Я научился бояться секса и возненавидел. Позже, когда взял всё под контроль, я нашёл удовлетворение в сомнительных отношениях. Мне потребовалась боль и почти незаинтересованность моего партнёра.

Мне не нравится, что Наоми испытывает такие чувства к сексу. Для неё он должен быть замечательным, как пишут в книгах. Я бы очень хотел, чтобы так было, но это невозможно. Она испытывает притяжение ко мне, и я мог бы помочь ей. Если бы смог доставить ей удовольствие, это было бы хоть что-то хорошее в моей скудной жизни.

– Тебя пугает инфекция? Или тебе кажется секс нечистым?

– У меня слабо выраженная мизофобия, – признаётся она.

– Я не знаю этого слова.

– Это означает боязнь микробов. Меня не парализуют микробы, как настоящих мизофобов. Мне просто не нравится прикасаться к людям, и что люди прикасаются ко мне. Они распространяют свои микробы так же, как распространяется запах ужасного одеколона или луковое дыхание от гамбургера из фастфуда. Большинство прикосновений – это свет. Как руда, проходящая по кончикам волос, почти как жучок.

Я обдумываю её слова. Она не говорит, что ей не нравится, когда её трогают, но ей не нравятся определённые прикосновения. Я снова задаю вопросы, чтобы лучше понять.

– Но это никак не связано с религией? Твоя мать, или кто-то близкий не учили тебя, что твоё тело нечистое?

– Нет. С моим телом всё в порядке. Я невосприимчива к своим собственным микробам.

Она слегка потирает себя, словно проверяя свои ощущения. Мой взгляд, как магнит, прикован к её движениям.

– Но иногда... я не всегда могу довести себя до оргазма только пальцами. Мне нужно больше давления и вращения быстрее, чем я могу двигать пальцами.

Она вздыхает, будто сдаётся. Нет, так не пойдёт.

– Возможно, тебе нужно более крепкое и быстрое прикосновение, чем-то, что можешь сделать ты сама, – говорю я.

– Да, мне не нужно, чтобы оно было проникающим. Только на клиторе.

Она постукивает по верхней части своих штанов, а я дрожу от удивительной необходимости.

– Ты позволишь мне помочь?

– Как? – спрашивает она с подозрением, но заинтригована.

Трудно говорить. Каждый орган моего тела от языка до члена раздувается от волнения. Так близко, что я могу почувствовать запах её возбуждения. Дыхание через рот вместо носа не помогает. Это почти, как попробовать её на вкус. Я наклоняюсь вперёд.

– Я промою тебе волосы, а затем буду мыть руки в течение пяти минут. Столько хирурги тратят на умывание перед операцией. Ты сможешь засечь время. Потом я прикоснусь к тебе только своими пальцами так, как ты захочешь, и как тебя обрадует, – с надеждой я затаиваю дыхание, наблюдая, как она рассматривает моё предложение.

– Как я трогала тебя? Под одеждой?

– Под и без. Всё, что пожелаешь. Но я бы предположил, что твоя одежда содержит в себе больше токсинов, чем твоя нежная и чистая кожа.

Это предложение полностью продумано мною, надеюсь, такая линия рассуждений сработает.

Она облизывает губы.

– Мы сделаем это здесь?

– Нет, там два кресла можно разложить, как кровать. Тебе будет удобнее и легче контролировать всё, что к тебе прикасается.

Она кивает в знак согласия.

– Тогда сделаем это. Я смою волосы. Закрою глаза и не увижу мутную воду. Ты можешь сделать кровать.

– Я твой слуга, Наоми, – говорю я, опуская голову, чтобы она не увидела моего торжества.

Поднявшись на ноги, я спешу разложить кровать. Наскоро стелю простынь, кидаю подушки и одеяла. Пока шумит вода, я раздумываю, не раздеться ли мне. В итоге, решаю снять обувь, носки и пояс, но оставляю рубашку и брюки. Я положусь на Наоми, пусть ведёт меня.

Когда она выходит из ванной, её волосы завёрнуты в полотенце. И в этот раз она выглядит неуверенной.

– Пойдём, – зову я её. – Посмотришь, как я моюсь.

Я использую почти всю бутылку мыла, намыливаю каждый палец, каждую складку от кончиков пальцев до локтя. В качестве дополнительных мер, я тщательно умываю лицо, промывая каждую поверхность. Всё это время чувствую её пристальный взгляд на себе.

Закончив, мокрый я поворачиваюсь к ней.

– Мне использовать полотенце или высохнуть так?

– Полотенце приемлемо.

Пока я вытираюсь, она добавляет.

– Вижу, ты вымыл своё лицо, но ты же не можешь вымыть язык. Я читала, что некоторые мужчины делают такое для женщин. Но мы договаривались только о прикосновениях.

– Тебе не навредят мои микробы, – отвечаю я, расстёгивая промокшую рубашку. – Ты уже пробовала меня, помнишь?

Я имею в виду стакан с водкой, из которого она пила.

– Возможно, это сработало, как прививка, – шепчу я, и провожу её до кровати. – Начнём?

Наоми ложится на кровать, но украдкой бросает обеспокоенный взгляд на дверь кабины.

– А пилот не выйдет?

– Нет, если я не попрошу его.

Я жду её приглашения, но она беспокойно играет с воротником рубашки. Тревожная и неуверенная, её уязвимость находит отголосок внутри меня. Мне хочется защитить её от всех проблем, спрятать её от бесчувственных и злых людей, которые оскорбляют её из-за отличий. Эти позывы мне не знакомы. Я жёсток в преданности моей сестре, моей настоящей семье, но Наоми другое, это порождение похоти и желания, а не братской заботы.

– Какая сейчас высота? – вдруг спрашивает она.

– Не знаю, но могу спросить. А что?

– Интересно, смогу ли я стать членом клуба «Майл-Хай» любителей секса в самолёте после этого.

Я проглатываю хихиканье и говорю, как можно более торжественно.

– Нет, Наоми, извини. Но стать членом этого клуба могут только те, кто трахаются в небе.

Каким-то образом на этот раз она поняла, что эта шутка, и посылает мне застенчивую улыбку в ответ.

– Ну, как скажешь, Василий.

На её языке моё имя звучит, как музыка.

– Я сделаю всё, что тебе захочется, Наоми. Только прошу, произнеси ещё раз моё имя.

– Василий, – немедленно говорит она.

У неё на лице снова нет никаких эмоций, так что я не уверен, дразнит ли она меня.

– Позже. Я позже скажу, когда захочу, чтобы ты произнесла моё имя.

Я улыбаюсь, а почему бы и нет? Вместо того чтобы расхаживать в замкнутом пространстве этой роскошной клетки или спать, я проведу следующие несколько часов между мягкими бёдрами этой женщины и искупаюсь в её оргазмах. Именно, оргазмов во множественном числе.

Я беру подушки и подкладываю под неё, чтобы приподнять её задницу. Она с любопытством наблюдает за мной.

– Это поможет мне прикоснуться к тебе только в тех местах, которых ты пожелаешь. Ведь теперь я могу снять с тебя штаны?

Она секунду колеблется, а затем откидывается назад, вытягивает руки над головой, а бёдра провокационно выгибает вверх. Её поза – не что иное, как приглашение. Больше я не жду слов. Достаточно. Трясущимися руками я расстёгиваю её брюки, раскрывая простые белые трусики, которые так же эротичны, как любая смесь атласа и кружева. Когда-нибудь я украшу её. Я бы хотел увидеть, как красный шёлк контрастирует с её гладкой кожей, или как чёрное кружево покрывает её белые волосики.

У меня скручивает большие пальцы от ожидания увидеть ещё больше её восхитительной плоти. Я вижу мокрое пятнышко на хлопке, наверное, от её прикосновений к себе.

– Мне нравится хлопок, – говорит она, и в воздухе снова появляется защитная сила, которую она обычно скрывает.

– Ты красивая женщина, Наоми.

– Вероятно, ты видел более сексуальное нижнее бельё.

– Нет, – отвечаю я, не в силах отвезти взгляд от её ядра.

Я полностью стягиваю с неё штаны, пожирая голодным взглядом её нижнюю половину. Уже представляю, как она выглядит под белой тканью. Будет ли её нижняя шевелюра дикой и буйной или аккуратно побритой? Её губки будут розовыми или коричневыми? Сколько прикосновений потребуется, пока влага не побежит по её бёдрам?

– Нет, – повторяю я более сильным голосом, – я не видел ничего сексуальнее. Скажи мне, Наоми, где тебя потрогать сначала?


Глава 12

Наоми


Я не решаюсь ответить. Немного обеспокоена и взволнована. Обеспокоена тем, что он каким-то образом пропустил пятно на руках. Взволнована тем, что поняла, зачем он помыл лицо. Он хочет засунуть его между моих ног и облизать меня там.

Такого никогда раньше не было. Я даже не думала об этом. Это кажется слишком злым даже для моих собственных фантазий. Усмехаюсь при мысли о том, что Василий обнаруживает, что его красивое лицо всё мокрое от моей промежности. Ему ведь не нравятся прикосновения так же, как и мне. Что, если и к жидкостям у него такое же отталкивающее отношение, как у меня?

– Ты выглядишь... несчастной. Может, мне снова помыться?

Я облизываю губы, раздумывая.

– Может быть, ещё минуту.

Я застопорилась, когда он покорно засовывает руки под кран, и удивляюсь ему. Он наблюдал за мной гораздо пристальнее, чем я предполагала. Он уже разгадал некоторые из моих особенностей: мои поддельные судороги, моё желание пить оттуда, где пил он. Никто, как правило, не интересуется Наоми Хейс, чтобы понять, что я делаю, и почему я это делаю. Но этот человек наблюдает за мной, как ястреб, и использует наблюдения.

Не уверена, нравится ли мне быть понятой. Это делает меня уязвимой. Тем более что он застал меня за мастурбацией.

Наконец, он поворачивается, демонстрирует свои руки и вытирает их бумажным полотенцем.

– Я сейчас взволнована, – говорю я, садясь на кровать. – Думаю, мне стоит вернуться в ванную и закончить самой.

– Нет, – говорит он, и в его голосе слышен игривый намёк. – Ты согласилась, чтобы я помог тебе. Подумай, что я могу сделать для тебя, Наоми, – теперь его голос успокаивает, становится вкусным и тягучим, как мёд. – Подумай, как мои пальцы и губы могут двигаться, доставляя тебе удовольствие. Подумай, как я буду сосать твой маленький клитор, пока ты не сможешь это выдержать. И тогда я буду сосать ещё сильнее.

Я вздрагиваю от визуального представления этих возбуждающих картин. Правда в том, что я хочу испытать то, что он предлагает, но боюсь. Боюсь, что мне не понравится, и тогда я буду чувствовать себя ещё большим профаном и более странной, чем когда-либо прежде.

А что, если я разочарую Василия? Станет ли он думать, что это из-за того, как функционирует мой мозг? Не хочу, чтобы он воспринимал меня, как больную. И волнуюсь, что не смогу испытать то удовольствие, которое он хочет дать мне. Всё это заставляет меня беспокоиться. И практически дрожу, когда он жестом заставляет меня усесться обратно.

– Итак, – говорит он, усаживаясь напротив. – Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал.

Он кладёт руки на колени ладонями вниз, словно предохраняя их от прикосновения ко мне.

По какой-то причине, его деловой подход заставляет меня чувствовать себя немного лучше. Я говорю себе, что это ещё один научный эксперимент. Мы сейчас проверяем гипотезу.

– Я думаю, – бормочу я, размышляя и облизывая сухие губы. – Думаю, что мне сложно будет кончить, даже, если ты мне поможешь.

– Я в это не верю, – заявляет он всё ещё деловым тоном. – Ты позволишь мне прикасаться к себе свободно?

Я киваю. Только так научный эксперимент сработает.

– Я не должна влиять на тебя.

– Разве не должна? – он приподнимает одну бровь.

Ох. Понимаю, что он прав. Если у меня будет контрольная точка для этого эксперимента, мне нужно сохранить все остальные переменные постоянными. Значит, он должен прикасаться ко мне так, как я ему говорю. Иначе, невозможно будет определить, дело в Василии и том, что он делает, или в самих движениях. Я киваю.

– Очень хорошо.

Я снова сажусь, широко расставляя ноги.

– Ты снимешь свои трусики?

Я обдумываю это. Раньше я трогала себя через трусики и без них. Прямой контакт с кожей сработал лучше.

– Трусики долой.

– Мне снять их?

Я ценю, что он позволяет мне контролировать ситуацию. Чувствую себя более уверенно, зная, что мы следуем научным принципам.

– Раз ты собираешься прикасаться ко мне на этот раз, значит, ты должен их снять, – говорю я, покорно сплетая ноги в ожидании.

Он прижимает руки к моим бёдрам, такие чистые и немного прохладные от воды. Я невольно вздрагиваю, и его взгляд приближается к моему лицу.

– Ты не хочешь ввести стоп-слово?

– Стоп-слово?

– Слово, которое ты скажешь, если захочешь всё прекратить.

Я хмурюсь.

– Разве ты не остановишься, если я просто скажу «нет».

– Некоторые женщины говорят «нет», а имеют в виду «да».

Думаю, некоторые женщины просто глупы, но не говорю этого вслух.

– Хорошо. Стоп-слово.

– Выбери какое-нибудь, которое не используешь в обычном разговоре.

Я раздумываю минуту.

– Диспепсия.

У него поднимаются брови в замешательстве.

– Диспепсия? Что это значит? – спрашивает он по-русски.

Несмотря на незнание русского языка, я понимаю, что он спрашивает.

– Это научный термин для расстройства желудка. Однако если бы у меня был разговор, то я бы сказала просто «расстройство желудка». Поэтому «диспепсия» не всплывёт в обычном разговоре. Это хорошее слово, чтобы использовать.

Он смотрит на меня, а затем откидывает голову и смеётся.

Чувствую себя немного задетой этим смехом и не понимаю этого.

– Что смешного?

– Ты никогда не станешь предсказуемой, правда, Наоми?

– Я вполне предсказуема, – отвечаю я ему, притягивая трусики, так как он смеётся надо мной. – Мне нравится есть одно и то же, спать в одном и том же положении. Я считаю ступеньки, когда иду по ним. Я ем еду по часовой стрелке, мне не нравится странное количество вещей. Ты поймёшь, что я очень предсказуема по-своему.

– Совершенно верно, – говорит он, но всё ещё улыбается, когда берёт мои трусики и снимает, прежде чем я успеваю остановить его.

Ощущаю прикосновение его пальцев около моих голеней и чувствую, как ещё одна волна дрожи надвигается на меня. Мне не нравится, когда меня трогают, но его обычная ласка не вызывает у меня отвращения. Чувствую дрожь и слабость, но это не плохо. Требуется дальнейшее изучение. Я пододвигаю ногу к его руке.

– Сделай так ещё раз.

– Тебе нравится?

– Не уверена.

Он снова скользит пальцами по моим икрам, лаская их, и я ощущаю странный трепет. Не уверена, хочу ли я его пнуть. Пока нет. Я смотрю на его руки, блуждающие на моих ногах. Они похожи на руки скульптора, работающего с мрамором. Ласковые. Требующие. Соблазнительные.

У него большие руки. Наблюдаю, как они скользят по моей коже, и отмечаю различия в тоне. Его кожа более золотистая, а моя бледная, молочная, ведь последние два года я провела в темнице. У него пальцы больше моих и мозолистые, а ногти коротко подстрижены.

– Это прикосновение тебе приятно? – спрашивает он.

Очевидно, что я должна дать ему обратную связь, но не знаю, что сказать.

– Я нахожу его странным и волнующим, – в конце концов, говорю я. – Тревожащим.

– Но приятным? Секс ведь не расслабляет. Он подталкивает твоё тело, сердце и ум к краю, чтобы ты могла насладиться катастрофой.

Мне определённо кажется, что я двигаюсь к чему-то. Но молчу, и он останавливается, опираясь руками на мои ноги.

Я хмурюсь и немного шевелюсь.

– Разве ты не хочешь подняться выше?

Его глаза кажутся очень синими, когда он смотрит на меня и улыбается. Думаю, это означает, что он счастлив. Или доволен. Или пытается казаться таким ради меня.

– Да, я хочу подняться выше. Но хочешь ли ты этого?

– Мне нужно больше стимулов для подтверждения своей гипотезы, – говорю я, снова раскрывая ноги. – Чувствую, нам нужно быстрее двигаться к центральной области, а то мне понадобится очень много времени, если ты будешь возиться только с моими ногами.

У него трясутся плечи, а голова опускается. Я хмурюсь, заметив, как он дрожит, а потом до меня доходит слабое приглушённое фырканье.

– Ты смеёшься надо мной?

Это очень печально. Внезапно, ощущаю себя такой глупой, и сдвигаю ноги так сильно, что коленки врезаются друг в друга.

– Я не смеюсь над тобой, – бормочет он, явно стараясь скрыть факт, что смеётся. – Просто мысль о том, что часами ласкаю твои ноги и жду от тебя оргазма.

Я нахмуриваюсь и обнимаю свои ноги.

– Я больше не хочу это делать. Уходи.

– Нет, – говорит он, и одним плавным движением притягивает моё тело к себе. – Ты всё ещё нервничаешь. Всё ещё боишься. Это очевидно, ты ведёшь себя, как девственница, и хмуришься от неловкости. Я не причиню тебе вреда, Наоми. Не занесу на тебя кучу микробов и грязи. У меня чистые руки, – он поднимает руки в воздух и трясёт ими, как бы демонстрируя. – Они не коснутся ничего, кроме тебя.

Он гладит рукой мой подбородок.

Я снова дрожу, но не от отвращения. Эта дрожь приятная. Чувствую, как моя грудь вздрагивает в ответ, и скольжу рукой между ног к пульсирующему островку, чтобы почувствовать себя хорошо.

– Сейчас, – шепчет он, и его лицо так близко, что я могу разглядеть мельчайшие морщинки вокруг глаз, его тёмно-русые ресницы и плотно сжатый рот. – Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе?

Я киваю и выдыхаю, когда его большой палец скользит по моей нижней губе. Я должна думать о бактериях конъюнктивита, которые скачут по нашей коже, но всё, на чём я могу сосредоточиться – это смутное возбуждение, которое дарит его прикосновение. Мой пульс подпрыгивает, и понимаю, что сейчас от его разговоров и прикосновений, я возбуждаюсь также, как когда мастурбировала в ванной.

Он отводит руку и обнимает меня за плечо, а другую руку заводит мне за спину. Я прижимаюсь к его груди, чувствуя себя странно защищённой в таких объятиях. Затем Василий снова поднимает пальцы в воздух, привлекая моё внимание. Смотрю, как его рука двигается к моему колену и давит на него, подталкивая мои ноги друг к другу.

У меня нет сил протестовать. Я хочу этого. Хочу знать, что произойдёт, когда он будет трогать меня. Я пульсирую и страдаю от потребности, а моё дыхание становится прерывистым и коротким.

– Ты всё ещё беспокоишься? – спрашивает он тихим голосом.

– Нет, – шепчу я соответствующим тоном. – Я изнываю.

Он тихо стонет, скользя рукой по внутренней поверхности моего бедра и передвигая пальцами по моей ноге. Василий медленно двигается и накрывает мою киску. Он чувствует жар, исходящий от неё. Такое прикосновение к моей коже вызывает во мне тревогу.

– Ты такая мокрая, – бормочет он, и с удовольствием замечаю, что его дыхание учащается так же, как и моё, а одним из его пальцев давит вперёд, раздвигая губы моей киски. – Очень мокрая.

– Ничего не могу с этим поделать. Это естественная реакция на стимуляцию, но я понимаю, что тебя это беспокоит...

– Мне это нравится.

Его голос становится гортанным рычанием в моё ухо, отчего я дрожу. Я не понимаю, как близко он ко мне прижимается, пока не чувствую его дыхание на моей шее. Он поворачивает ко мне голову так, будто хочет рассказать мне все секреты.

– Мне нравится, что ты мокрая для меня.

– Я не знаю...

Я начинаю протестовать, но он касается пальцами моего клитора, и я задыхаюсь, полностью отвлекаясь на это быстрое прикосновение. Прикосновение другого человека ощущается совсем по-другому. Очень отличается. Интенсивнее. Влажнее. Я хватаю его за запястья и сильнее прижимаю его руку к своей плоти, прося большего.

– Наоми, скажи мне, чего ты хочешь.

– Больше, – я снова прижимаю его руку и дёргаю бёдрами. – Начни с чётного ритма, обводи клитор по кругу. Со временем ускоряйся и увеличивай силу давления. Можешь изменить узор движений, но не останавливайся, пока я не кончу.

Он снова смеётся, и я напрягаюсь. Но затем его палец совершает крошечные круги на моём клиторе, как я ему и сказала.

– Мне нравится то, что ты говоришь мне, чего хочешь. Не играешь в игры.

Я в замешательстве. Разве он сам этого не просил? Но затем к первому пальцу присоединятся второй, снова обводя широкие круги вокруг моего клитора, добавив к ним дополнительные надавливания. Кажется, он забирает из меня всю плоть через свои пальцы. Но... мне нравится это.

– Да, именно так, – говорю я, закрывая глаза и падая ему на плечо.

У меня широко разведены колени, а бёдра невольно начинают двигаться, следуя за движениями его пальцев.

– Тебе нравится? – его грубый голос звучит слишком близко к моему лицу.

Я киваю, не открывая глаз, позволяя ощущениям захватить меня.

– Когда это делаешь ты, ощущения намного лучше, – говорю я ему, а затем вскрикиваю, когда один из его пальцев прикасается ниже и глубже.

– Что ты делаешь?

– Мне показалось, ты хочешь больших прикосновений.

Он хмурится носом мне в лицо. Я надавливаю на него, потому что нуждаюсь в его ласках, но мне нужно, чтобы он касался моего клитора.

– Ты испугалась?

– Нет, но мне больше нравятся те прикосновения, – говорю я, когда его пальцы обводят круг. – Это делает мне больно.

– Оно заставляет твоё влагалище испытывать болезненную жажду, – говорит он мне. – Когда-нибудь ты позволишь мне заполнить его для тебя.

Я не отвечаю. Мне не нужно это, потому что он ещё раз касается пальцем моего входа, а затем убирает руку. Я кладу свои пальцы поверх его, и понимаю, что чувствую себя слишком хорошо, чтобы открыть глаза и отказаться от этих ощущений. Чувствую, что теперь его большой палец работает над моим клитором, а другой его палец снова проталкивается глубже в меня, и задыхаюсь от этого погружения.

Я оседлала его руку.

Он бормочет что-то по-русски, и чувствую, как его рот прижимается к моему лбу.

Затем он, будто автомобиль, переключает передачу, и быстро нажимает большим пальцем на мой клитор. Его скорость так велика, что мне кажется, что он вибрирует, а эти движения синхронизированы с пальцем глубоко внутри меня.

Я никогда не испытывала таких потрясающих двойных ощущений.

Я прикусываю губу, и мои чувства с шумными стонами вырываются наружу, а руки судорожно хватаются за его рубашку. Не знаю, что мне нужно, но это слишком много. Это потрясающе и в два раза мощнее, чем всё, что я когда-либо испытывала, когда удовлетворяла себя саму.

– Стоп, стоп, – выдыхаю я, но сдавливаю его руки между бёдрами. – Василий, стой. Василий!

– Продолжай так называть меня по имени, Наоми.

– Василий, пожалуйста, – я тяну его за рубашку, практически прижимаюсь к нему, извиваясь под его рукой. – Мне нужно что-то большее, не так быстро, но больше. Ещё больше!

Но он продолжает надавливать на мой клитор и гладить пальцем внутри меня. Его не остановить, он движется всё быстрее.

И внезапно моё тело больше не справляется с этим. Я лопаюсь. Из горла вырывается тяжёлый захлёбывающийся стон, и моё тело сжимается. Я кончаю, кончаю, кончаю, бесконечно кончаю!

Чувствую, как меня разрывает радость, пальцы на ногах скручивает, а воздух выходит из лёгких. Я хватаю воздух ртом, как умирающая рыба, и хватаюсь за его рубашку.

Гипотезы? Разрушены.


Глава 13

Василий


Мы недвижимы. Я держу большой палец на её клиторе, три других пальца в её влагалище, а мои губы у неё на лбу. Это всё, что нас связывает, но я чувствую её везде. Её возбуждение просачивается в мои поры, пульсируя в моей крови и задевая каждое нервное окончание.

Она знает об этом? Понял ли её блестящий интеллектуальный, основанный на фактах ум, что она проникла в моё существо? Она не сирена, а богиня, которая может повелевать мной одним лишь властным взглядом. Я хочу спуститься вниз по кровати и целовать её ноги, ожидая команды. Она ведьма, а я её волк.

«Повелевай мной», – думаю я. – «Скажи, что мне делать».

Я ещё никогда не испытывал такого пьянеющего чувства, когда Наоми просила меня о большем. Она плохо знает своё тело и собственные оргазмы, чтобы понять, что боль – просто прелюдия к большому удовольствию.

Какого бы это было, заняться сексом с женщиной, не испытывая стыда? Почти слышал, как она говорила: «Лизни меня своим языком. Коснись меня своими пальцами. Нажми сильнее. Укуси меня. Трахни меня. Люби меня».

Люби меня? Не знаю, откуда взялась эта мысль, но это опасно. Любовь – нежная эмоция. А Василий Петрович не знает нежности. Он знает награды и наказания. Нежности нет места в моей жизни.

Я вытаскиваю пальцы и стискиваю зубы от её мягкого стона и её роскошной, нежной, гладкой возбуждённости, что издаёт звук. Сексуальный звук. Звук, от которого мой член жаждет её. С огромным усилием против её магнетической силы я откидываюсь назад.

Но я не могу перестать смотреть на её потрясающее тело и её розовые опухшие от прилива крови и недавнего возбуждения складочки. Они покрыты выделением её оргазма. У меня рот сводит от желания их попробовать. Я облизываю губы, представляя её смазку на своём языке. Этот образ будет преследовать меня. Когда я закрываю глаза, то вижу её лицо во время оргазма, слышу её горячие стоны, чувствую сжатие её влагалища вокруг моих пальцев.

– Значит, было хорошо? – хрипло выговариваю я.

– Да. Это было хорошо. Хотя «хорошо» неподходящий термин.

Чувствую, как изменяется выражение моего лица, пока она говорит.

– Нехорошо? Я почувствовал, как твоё тело взорвалось в моих руках. Ты откидывалась назад и содрогалась от экстаза.

– Содрогалась от экстаза – это подходит. Я согласна с твоим описанием. Взрыв был бы подходящим термином. Хотя мне показалось, что я разбилась на сотни маленьких кусочков, но это описание было бы неточным, ведь я всё ещё в одном месте. Но в конце, когда я сказала тебе остановиться, а ты отказался и продолжил давить большим пальцем... это ведь был твой большой палец?

Она почти не ждёт моего ответа.

– Когда ты давил своим пальцем, мне казалось, я теряю контроль. Поэтому я бы приняла термин «взорвалась в твоих руках», как приемлемое описание, – она выжидающе моргает. – Мы можем сделать это снова или твоим пальцам нужно восстановиться?

Я заставляю руки сжаться в кулаки, чтобы не упасть между её ног, и не молить о возможности прикоснуться к ней. Мне нужно дистанцироваться от неё, чтобы солгать.

– Да, моим пальцам нужно восстановиться.

– Я так и думала.

Она поджимает ноги и закручивается в маленький шарик.

– Они двигались очень быстро. Полагаю, они болят. Хотя никогда не думала, что пальцы могут болеть. Но ведь они сделаны из мышц, костей и сухожилий, а следовательно, будут страдать от тех же симптомов, что и другие части тела.

Её слова становятся сонными, пока она продолжает рассуждать об усталости разных частей тела. Быстро помыв руки, я накидываю на неё одеяло и сажусь в кресло у двери капитана, неохотно пристёгивая ремень. Будто тонкая полоска ткани и металлическая застёжка удержат меня подальше от Наоми.

Повернувшись к ней спиной, я закрываю лицо ладонью. Где мои цели? План состоял в том, чтобы найти Императора, заполучить «Мадонну», вернуться домой и получить полную власть над бандой «Петровичей», вернув мою сестру домой. Удовлетворить просьбу Достонеева о «Мадонне» я собирался после того, как предоставлю её совету. Но все планы срывает нахождение Наоми.

Напрягаю слух, чтобы расслышать звуки позади себя. И только, когда её дыхание успокаивается и замедляется в подтверждение сна, я позволяю себе расслабиться. Опускаю спинку кресла, глубоко опустившись в кремовую кожу. Мысленно я подмечаю, что креслу нужен ремонт.

Один за другим я пересматриваю список дел, которые нужно решить после посадки. Сначала позвонить в штаб-квартиру Братвы. Мне нужно узнать, когда и с кем последний раз говорил Алексей. Кому из членов ещё можно доверять? В глубине души я оплакивал потерю Алексея. Он был хорошим солдатом, способным понять приказ и выполнить его без лишнего контроля с моей стороны.

Возможно, стоит обратиться за помощью к Томасу. Я не доверяю ему, но мог бы заставить его думать, что считаю его ценным. Этого может быть достаточно, чтобы пробудить в нём нужную верность и сдержать Братву, пока я нахожусь на этом маленьком задании.

Сестре тоже нужно позвонить. Охранники Достонеева охраняют её, за последние годы я позволял себе минимум контактов с ней. Парни не знают, кого они охраняют. Они только знают, что им хорошо платят за защиту маленькой девочки. Женщины, поправляю я себя. Катя не любит, когда её называют девочкой, но я всё помню. Она была призраком девушки, когда я её отослал, то есть, когда притворился, что убил её, чтобы Елена Петрович не могла её схватить и использовать против меня.

Когда Кате было двенадцать лет, я не позволил подарить её мужчине. Для меня стала очевидной моя слабость, либо Катю убьют в качестве наказания за моё неподчинение, либо грязно используют. Я вызвался убить её сам, и в семнадцать лет заработал себе соответствующую репутацию. Другая женщина заподозрила бы мою уловку, но Елене льстила моя готовность убивать. Секс был предпочтительнее смерти. В конце концов, я сам выбрал этот путь. Секс над смертью. Но не для Кати. Я решил подчиниться Елене ради Кати, чтобы моей сестре не пришлось испытывать то же самое, что и мне, но в других руках.

Я сжёг её и триумфально доставил прах Елене. Я всё записал, чтобы Елена поверила в реальность происходящего. Одним поступком я укрепился, как лоялист, готовый на всё для Елены и Братвы. Для других мой поступок был отвратительным, но породил настоящий страх. Я стал Василием Петровичем – аморальным человеком, готовым убить даже родную сестру.

Но ничего из этого не было на самом деле. Я пошёл к Достонееву и обещал что угодно. Он пригласил волшебника, с которым при использовании дыма и зеркал, мы подделали смерть Кати. Сейчас она прячется, ожидая, когда я её освобожу. «Мадонну» нужно купить. Долги нужно отдавать.

Чтобы вернуть мою сестру.

Мне нужен список дел и обязанностей. В этом смысле я такой же странный, как Наоми. Наконец, я успокоенно вздыхаю и засыпаю. Полёт был долгим, я часто просыпаюсь, но снова заставляю себя спать. Моё тело нуждается в отдыхе, ведь в Риме меня ждёт охота. Пилот выходит, чтобы предупредить, что мы приземлимся через тридцать минут. Я поднимаюсь и киваю ему. С явным удовлетворением замечаю, что Наоми всё ещё спит. Я её измотал.

Пилот уходит, чтобы приступить к посадке, а я переодеваюсь в серый костюм из маленького шкафа. Там же находится форменное платье стюардессы и дорожная сумка. Эта одежда подойдёт Наоми намного больше, чем яркие туристические шмотки. Я открываю сумку, нахожу чистое нижнее бельё, брюки и белую блузку. Это подойдёт Наоми. Не хочу проносить украденный багаж через таможню. Пилот позаботится о нём в свой следующий полёт.

Ему, как и остальному персоналу, хорошо платят, чтобы чётко выполнять задачи, не задавая лишних вопросов. На полу также ожидают короткие полуботинки и кожаные лоферы четырнадцатого размера. Наблюдаю за телом Наоми, одиноко лежащим на кровати и наполовину прикрытым одеялом. Под ним она обнажена. Не могу остановить воспоминания о том, как сладко она бьётся в конвульсиях от моих пальцев, как хватает меня за плечи и называет по имени.

Я посильнее затягиваю узел галстука, чтобы вернуть своё внимание к более важным вопросам. Мой член не важен. Чувство её мягкого влагалища вокруг моей плоти неважно. Единственное, что важно, это «Мадонна».

Я решительно прерываю эти внутренние ведения и надеваю пиджак. Он, в отличие от рубашки и брюк, сидит свободно, что позволяет мне спрятать под ним пистолет.

Я летаю частными самолётами не потому, что слишком хорош для общественных авиалиний, а потому, что никуда не могу пойти без оружия в кобуре под мышкой и ножа на ноге. В портфеле в шкафу я нахожу ещё один пистолет, шесть магазинов и пачку наличных. Засовываю деньги в карман, так как мне придётся дать несколько взяток, когда мы прилетим.

Просматриваю брони, которые сделал из самолёта. Мы могли бы остановиться в туристическом месте на Виа деи Кондотти или вдоль Посольства Роу на Виа Витторио Венето. Но Хасслер находится на вершине холма, с которого видно большую часть Рима. Это самое безопасное место. Замечаю, что один из номеров выходит на Испанскую Лестницу. Идеально. Я смогу видеть, как приближаются враги.

– Наоми, – зову я, стоя в двух шагах от кровати.

Я не могу приблизиться ближе к её сетям. Уважаю её силу и знаю свои пределы.

Она поворачивается, и её сладкие груди колышутся в движении прежде, чем остановиться. Она воплощение искушения. Я отступаю. Она моргает, пока её взгляд не задерживается на мне. Меня, как всегда, поражает их яркий ясный цвет. Но также быстро её взгляд, встретившись с моим, скользит по моей щеке, а затем сосредотачивается на моём ухе.

– Пришло время просыпаться. Вставай, одевайся и составь мне список необходимого оборудования. Я хочу купить всё, чтобы достичь нашей цели и завершить дела.

Она поднимается и садится, а одеяло спускается ниже, открывая её бледный живот и идеальный пупок. Затем она откидывает простыни, оголяя идеальные ноги. Ах, боже, я этого не выдержу. Ухожу к своему креслу и пристёгиваюсь в смехотворной попытке сдержать себя. Я пойду на всё, чтобы контролировать себя. Цепляюсь за подлокотник, пытаясь найти силы, чтобы противостоять ей.

Я хрипло говорю ей.

– В шкафу есть одежда, надевай. Помни, что ты Карен Браун. Мы пара, впервые проводим вместе отпуск. Мы познакомились, когда ты училась в Санкт-Петербурге.

– А почему не в Москве? – спрашивает она, обнажённой прогуливаясь по самолёту.

Знает ли она, как это на меня влияет и делает ли это нарочно? Если так, я боготворю её ум, даже проклиная собственную слабость. Но учитывая её общее недоумение по многим вопросам, она, вероятно, не понимает, что её обнажённое тело настолько красиво, чтобы заставить человека пойти на преступление. Делаю глубокий вдох, стараясь успокоить своё возбуждающееся тело.

– В Санкт-Петербурге программы обучения для студентов из-за границы распространены шире. Многие считают его более культурным.

– А это не так? – она вытаскивает сумку с туалетными принадлежностями и продолжает одеваться.

Я закрываю глаза, чтобы не напасть на неё.

– Москва – сердце России. Санкт-Петербург – платье, которое мы надели, чтобы произвести впечатление на всех европейцев.

– А где твой дом?

– Банда «Петровича» контролирует Западный административный округ, один из двенадцати районов Москвы. Это на юго-западе от центра города.

– Ты всем им управляешь?

– Нет. В окрестности проживает более миллиона человек. Большинство из них законопослушные граждане. Их мы не контролируем. Мы их защищаем, – говорю я, потому что Братва сильна в обеспечении порядка. – Есть несколько членов городского совета, которые консультируются с нами, над ними стоит префект, а над ним мэр Москвы. Бюрократические связи хорошо развиты, ничего не случится без десятка согласований. А согласования можно пересматривать. Комитеты, которые контролируют и подрядчиков и кормят префектов, тоже должны получать своё. Поэтому люди приходят за помощью к нам. А мы можем её быстро предоставить. И вершить правосудие. Братва заботится и защищает тех, кто входит в окружение.

– А если не входишь в окружение?

– Тогда нужно искать кого-то ещё.

– Звучит, как большая головная боль. И тебе это нравится?

Я улыбаюсь, слыша недоверие в её голосе.

– Да.

Звуки её переодевания прекращаются, что заставляет меня открыть глаза. Но когда я вижу Наоми в простом платье цвета морской волны, которое подчёркивает каждый изгиб её тела, задаюсь вопросом, не должен ли выколоть себе глаза, ведь этот вид ещё сильнее влечёт меня к ней. Я скучаю по её светлым волосам, но брюнетка из неё получилась выдающаяся. Тёмный цвет волос контрастирует с её светлой кожей и углубляет цвет глаз. Я теряю голову от этой женщины. Хочу снова взять её на этой кровати, трахать её, пока не услышу восторженных криков.

Стискиваю зубы, чтобы взять себя в руки, и просматриваю документы, чтобы без проблем пройти таможенный контроль, передавая их ей.

– Мы приземлимся в аэропорту Чампино. Там нас ждёт арендованный автомобиль. Держи сумку в одной руке, а в другой паспорт. Они поставят в нём штамп. Иди прямо к арендованному автомобилю. Не говори без необходимости. Теперь повтори мне моё имя.

Она закатывает глаза, будто чертовски устала от меня.

– Дмитрий Лужков. Мы познакомились в Санкт-Петербурге, когда я была в Летнем саду в Русском музее. Ты прогуливался с матерью и любовался статуями, а я фотографировала берега Невы.

– Очень хорошо.

– Я гений. Мне не нужно повторять дважды.

– Тогда у тебя не должно быть никаких проблем. Следуй моим указаниям, когда мы приземлимся.


Глава 14

Наоми


Я запоминаю все детали, которые выдал Василий о наших «отношениях». Но он забыл кое-что о людях с синдромом Аспрегера. Мы легко отвлекаемся. И нам не нравятся новые места. Аэропорт Чампино переполнен людьми, спешащими со своими сумками, как муравьи на пикнике. Я напугана толпой и незнанием аэропорта. Он кажется таким большим и чужим. С этим я плохо справляюсь. Мне нравятся удобные и знакомые вещи.

Тем не менее, я справляюсь и стараюсь не отвлекаться. Я следую за Василием, то есть за Дмитрием, и за его широкими плечами, которые расталкивают толпу. Мы стоим в очереди на таможню. Он не разговаривает со мной, что прекрасно. Я слишком перегружена происходящим вокруг, чтобы вести умный разговор. Я напеваю песенку про паучка, но здесь так шумно, что едва себя слышу.

«Не волнуйся, Наоми», – говорю я себе. – «Ты же не хочешь сделать Василия несчастным».

Это правда, не хочу. Я всё ещё окутана тёплыми чувствами к нему, потому что он дал мне оргазм в самолёте. Хочу ещё один, когда мы приедем в отель, а если он будет раздражён, вряд ли мне удастся его убедить. Думаю об оргазмах, когда Василий/Дмитрий подаёт свой паспорт. Человек с печатью говорит с ним. Василий/Дмитрий что-то отвечает. Они смеются. Печать в его паспорте, он движется дальше. Я подхожу к месту, где он только что стоял, протягиваю паспорт и жду. Рядом кричит ребёнок, и мои нервы, взрываясь, трещат.

Мужчина улыбается мне.

– Вы въезжаете в страну по делу или для удовольствия, мисс Браун?

Я смотрю на рот мужчины. Не могу смотреть ему в глаза, потому что они маленькие, как у свиньи. И ещё у него кривой зуб, который выглядывает, когда он говорит, и выглядит, как бивень. Этот человек напоминает мне кабана.

– Вы знаете, что кабан может испытывать оргазм тридцать минут? – спрашиваю я из-за этих размышлений

Рот мужчины выгибается, а лицо хмурится.

– Я... я не уверен, что понимаю...

– Самка не испытает оргазм до тех пор, пока не испытает кабан, – продолжаю я. – Но у самца спиралевидный конец пениса, чтобы как штопор проникать в шейку матки...

– Карен, – кричит мне Василий, – у нас мало времени.

Я моргаю. Я ещё не рассказала об огромном количестве эякулята у кабана.

– Но...

– Работа или отдых? – снова спрашивает мужчина со штампами.

– Отдых, – говорю я, глядя на Василия, и хотя не умею читать выражения лиц, по его холодному взгляду понятно, что он злится.

Я сделала что-то не так.

– Где вы остановитесь? – спрашивает меня таможенник.

– В гостинице.

Я смотрю на Василия, он раздувает ноздри. Интересно, почему.

– Пожалуйста, отойдите, чтобы мы могли проверить ваш багаж. Мужчина делает жест и подходит другой сотрудник таможни в такой же форме. Он берёт мою сумку и кладёт на соседний стол, надевает перчатки и начинает изучать одежду Карен.

Новый таможенник быстро смотрит на меня, копаясь в платьях.

– Где вы остановились?

– Почему все об этом меня спрашивают? – огрызаюсь я.

– Пожалуйста, встаньте здесь, – командует он, указывая на место в нескольких футах от него.

Почти уверена, это не должно было случиться. Я взволнованно прикрываю уши и начинаю напевать.

Василий подходит, сжимая моё плечо, а затем идёт и говорит с таможенником на итальянском языке. Я не понимаю ничего кроме двух слов – Карен и аутизм.

Таможенник смотрит на меня, и его взгляд выражает досаду и жалость, пока он изучает меня. Я продолжаю прикрывать уши и напевать, отвернувшись, не в силах встретиться с его взглядом. Мужчины молчат какое-то мгновение, но затем таможенник застёгивает мою сумку и протягивает мне.

– Паспорт, пожалуйста.

Я отдаю ему паспорт, чтобы проставить печать, но я в ярости. Я так зла, что дрожу. К сожалению, есть одна вещь, которую ненавижу. Когда на меня смотрят, как на дурочку, будто я недееспособная и настолько глупа, что вот-вот начну пускать слюни.

А Василий тот, кто сообщил эту информацию. Он меня предал. Я чувствую боль. Думала, мы друзья. Думала, что нравлюсь ему. Я даже трогала его микробы. Пытаюсь думать логически, когда он кладёт руку мне на спину и выводит меня, но мои мысли возвращаются к аутизму. Аутист.

Будто это меня определяет.

Жалость на лице чиновника.

Я в ярости.

Никто не останавливает нас, когда мы выходим. Водитель с табличкой ожидает нас, Василий кивает ему и отдаёт свою сумку. Затем Василий открывает дверь и рукой приглашает меня. Я сажусь.

Он садится рядом и говорит тихим голосом.

– У меня есть многое, что сказать тебе, когда мы доберёмся до отеля.

Я скрещиваю руки на груди. Мне не нужно ждать отеля.

– Ты больше не дотронешься до меня.

Водитель садится в машину, когда я выплёвываю эти слова, и он смотрит в зеркало заднего вида.

Василий нажимает кнопку на двери, и стеклянная перегородка между нами и водителем поднимается, позволяя нам немного уединиться.

– Мы не будем делать это сейчас, Карен, – угрожающим тоном говорит он.

– Пошёл, ты, Дмитрий. Просто отвали.

Он ругается по-русски.

– Да что я сделал? Я спасал твою задницу.

– Ты заставил этого человека думать, что я умственно отсталая! Ты видел, как он смотрел на меня? Будто я собираюсь спустить штаны или пускать слюни, или что-то в этом роде.

Думала, что Василий другой. Что он заботится о том, как я себя чувствую. А я чувствую себя преданной сильнее, чем когда бы то ни было. Может быть, потому, что я надеялась, что Василий увидит во мне настоящее – оптимизированный компьютер, а не куча разбитых запчастей.

– Ты закатила сцену, – говорит он сквозь стиснутые зубы.

– Я нет!

– Да!

– Даже, если и да, я бы справилась с этим.

– Как, устроив ещё один приступ?

Я сжимаю кулаки, обхватив себя руками и глядя в окно. Это ошибка. За окном проносятся иностранные пейзажи. Пока мы едем по этим улицам, ощущаю себя ещё более неудобно и неуместно. Мне здесь не место. Я не принадлежу этому человеку.

Иногда мне кажется, что я никому не принадлежу, тогда грусть пересиливает мою ярость.

– Я сделал так, что мы гладко вышли оттуда, – говорит он. – В будущем тебе нужно быть внимательной и не рассказывать незнакомцам об оргазмах свиньи, – он качает головой, и их него вырывается короткий лающий смех.

– Я не знаю, откуда это взялось.

Я знаю. Это потому, что я думала о сексе и своих оргазмах. Мои мысли окутаны сексом с тех пор, как Василий скользнул пальцами между моих ног. Так бывает после вкусного обеда. Мне стало интересно, а что произойдёт, если я коснусь Василия так, как он коснулся меня. Я была отвлечена и взволнована перспективой продолжения его изучения.

Во второй раз в своей жизни, я размышляла о приятном сексе, и эта мысль была увлекательной.

Сейчас всё волнение ушло. Он предал меня наихудшим образом. До сих пор он относился ко мне, как к равной. Как к желанной женщине. Я опустила свою защиту, а когда он предал меня, это был как удар под дых.

А сейчас я чувствую себя ещё хуже, чем обычно. И это я ненавижу.

– Мы поужинаем, прежде чем купить новый компьютер, – торжественно говорит он, будто вопрос решён. – Что бы ты хотела поесть?

Я игнорирую его. Раз ему стыдно за то, кто я есть, может, пойти есть в одиночестве. Я больше ничего не хочу делать с ним вместе.

– Карен?

Игнор.

Он касается рукой моей юбки и гладит моё бедро. Это интимная ласка. Я должна сходить с ума оттого, что он переносит микробов на меня, но мне просто больно, больно, больно.

– Ты делаешь вид, что злишься на меня, Карен? – спрашивает он лёгким дразнящим тоном.

Я продолжаю игнорировать его даже тогда, когда мы добираемся до отеля. Мне хочется плакать. Думала, что нашла друга, которого могла бы открыто коснуться, кого-то, кому я могла бы доверять. Кого-то, кто понял бы меня, не смотря на все мои слабости и причуды.

Он предал меня наихудшим образом. Из меня катятся слёзы. Хуже всего то, что я думаю, что он даже не понимает, какую боль он мне причинил. Как он смог? Он нормальный. Я странная.

Машина останавливается у отеля. Я игнорирую его, когда мы выходим. Уверена, вокруг прекрасная архитектура, что там фонтаны и скульптуры. Но всё, что я ощущаю – это море кишащих людей. Я начинаю чесаться, будто по коже ползают муравьи. Мне хочется зайти внутрь, в тёмную тихую комнату и спрятаться. Достать свой ноутбук, начать что-то взламывать и забыть о внешнем мире.

Хотя... у меня нет моей кепки. Тяжёлая грусть наполняет моё тело. Ещё тогда, когда он не хотел возвращаться за моей кепкой, я должна была понять, что он меня не понимает. Я обманывала себя.

Когда мы заходим в нашу комнату, я тихо плачу.


Глава 15

Василий


Я заставил её плакать. Это настоящие слёзы, признаки страдания и боли, а не те, которыми пользуется Елена, чтобы манипулировать мной. Эту боль создал я. Высушенное пустое место у меня в груди медленно проворачивается. Чувствую сильный удар. Затем ещё один.

Кровь бешено несётся по моему телу, вызывая покалывания в конечностях, будто моё тело переживает болезненное пробуждение. Озабоченность, которую я испытывал, когда называл Наоми сиреной и угрозой – ложь. Я сам должен её бояться. Она не меняет меня, а скорее заставляет хотеть изменится. Для неё.

Поднимаясь в лифте на седьмой этаж, я сжимаю руки в кулаки оттого, что мне хочется утешить её, но не знаю, как это сделать. Швейцар идёт вместе с нами по коридору, думая, что мы поругавшиеся новобрачные. Не сомневаюсь, он видел много несчастных пар. Нам не стоит тут задерживаться, потому что он запомнит нас – худую плачущую брюнетку с грубым русским.

Дворецкий просовывает ключ в механический слот, где мерцают огоньки. Я с беспокойством смотрю на молчаливо плачущую Наоми, а он начинает показывать нам комнаты в люксе, открывая двери на террасу. Когда внезапный прилив шума с улицы заставляет её вздрогнуть, я яростно кричу на швейцара, и он с благодарностью выбегает.

Закрыв двери, я задёргиваю занавески, чтобы свет дневного солнца не проникал внутрь. Возможно, ей больно глазам.

В мини-баре я нахожу водку, дешёвое виски, а также бутылки красного и белого вина. Это белое, думаю я. Ей нравятся бесцветные жидкости.

Она стоит в центре большой комнаты и не двигается. Перед ней обеденный стол, а за ним шумная терраса. С другой стороны я замечаю ещё одну дверь на террасу. Я беру девушку за руку и усаживаю на подушки её неподатливое тело.

– На, выпей, – предлагаю я, но звучит грубо, скорее, как приказ, а не предложение.

Вместо этого, она игнорирует меня, обнимая себя за талию, и начинает раскачиваться. Слёзы превращаются в панику. Незнакомое окружение, способ, которым я решил проблему на таможне, шум толпы в аэропорту – всё это сказалось на ней. Вскоре, она дрожит.

Может быть, холодно? Поспешив в спальню, я стягиваю одеяло с кровати, выношу его и накидываю ей на плечи, но её дрожь не уменьшается. Когда солдатам холодно, они собираются вместе и делят тепло друг друга. Близость обеспечивает не только тепло, но и комфорт. Я проскальзываю под одеяло и заключаю Наоми в свои объятия.

Чувствую сквозь пиджак и рубашку её яростную дрожь. Сейчас вблизи я вижу, как она напряжённо совершает повторяющиеся суетливые движения своей головой и шеей. Неконтролируемый характер этих движений сильно отличается от того приступа, который она разыграла перед Алексеем. Знаю, меня больше не обманешь. Не хочу видеть её в таком состоянии в будущем.

– Наоми, прости. Я не должен был это говорить. Ты должна знать, что я считаю тебя самым умным человеком, которого когда-либо встречал. Я обошёл ради тебя весь мир.

Я рассказываю ей о своих длительных поисках императора, о деньгах, которые потратил на это, и тех местах, которые посетил. Рио был моей последней надеждой. Я говорю снова и снова, пока её дрожь не отступает.

– Твоё... – я подбираю медицинский термин, ведь, кажется, аутизм или синдром Аспрегера становятся социальной проблемой. – Твоё состояние ничего не значит для меня. Ты просто Наоми. Блестящая и...

– Повреждённая? – задыхается она.

Чувствую себя неумелым и невежественным.

– Нет. Идеальная. Это я повреждённый.

Она фыркает от отвращения, будто мои слова бессмысленны. Я пробую ещё раз.

– Мы всё так или иначе повреждены. Мне жаль, что я был не осторожен в словах. Это не повторится. Я переживаю, – признаюсь я. – У меня ведь есть оружие на всякий случай, и я не хочу больше сцен.

– Оружие? – она садится, поправляя волосы.

– Да, оружие и ещё дополнительные паспорта. Обычно мы не проходим таможенный контроль, просто штамп и кивок головы. Не понимаю, что изменилось сегодня, – смеюсь я.

– Ты должен был мне сказать. Я могла бы подделать приступ или ещё что-то, – восклицает она.

– Да, я допустил ошибку, – я стараюсь об этом больше не говорить, потому что сейчас она успокаивается.

– Очевидно, – она убирает волосы за уши, не признавая моего широкого жеста.

Я никогда не допускаю ошибок. Это показывает мою слабость, а я не слаб. И всё же я здесь и стою на коленях. Я вскакиваю на ноги.

– Давай поедим, а потом пойдём и купим тебе компьютер.

– А что в меню?

Она начинает открывать ящики и достаёт бумагу, ручки, наклейки, и раскладывает их на рабочей поверхности сначала по цвету, потом по материалу и по размеру. Недовольная любой сортировкой, она перекладывает всё обратно в ящик.

– Ну? – она поворачивается ко мне, будто этого не было. – Еда?

Я моргаю. Раз этого эпизода не было для неё, то и для меня тоже. По крайней мере, у неё исчезли слёзы.

– Мы закажем, что захотим. Скажи что, и это принесут.

– Что угодно? – скептически спрашивает девушка.

Я киваю в ответ. Она качает пальцами у нижней губы, пока думает. Я разглядываю их, желая пробежать языком по этим розовым губам и углубиться внутрь.

– Я хочу пасту лингвини и авокадо. Без соли.

Я заказываю еду, пасту для неё и морепродукты для меня.

– Что с моими словами, Наоми?

Я не могу отпустить это так легко, как она. Мне хочется узнать, как избежать повторения такого в будущем.

Поначалу она не отвечает мне, а вместо этого снова и снова перемещает ручки на столе. Я терпеливо жду, потому что понимаю, ей нужно время, чтобы собрать свои мысли.

– Дело непросто в словах. Я думала, что, возможно, мы друзья. А ты, оказывается, относишься ко мне, как к дуре. Почему ты просто не доверился мне? Я могла бы помочь.

– Мне жаль. Я ошибся. Прошу прощения. Что касается доверия, то ты видела, как обошёлся со мной Алексей. Я никому не могу доверять, даже тем, кто в моей команде. Сделаю всё, чтобы обеспечить тебя информацией или оборудованием, необходимым для выполнения моей задачи. Но нет, не проси меня доверять тебе. Я не смогу.

Она хмурится и начинает думать. Наоми – рациональное существо, она придёт к такому же выводу, что и я.

– Но я не предавала тебя? – утверждает она. – У меня нет причин на это.

Я смог только взглянуть на неё.

– Ты моя пленница. И ты уже обманывала меня.

– Когда? – нагло спрашивает она.

– Значит, у тебя такая короткая память? Когда ты запустила свою программу и сказала, что нет результатов, а потом возник Рим. Тогда ты подделывала свой приступ. Когда...

Она поднимает руку, чтобы прервать меня.

– Верно, но тогда я думала, что ты хочешь убить меня или что-то в этом роде. Сейчас я не думаю, что ты это сделаешь. И я не твоя пленница. Имею в виду, что ты же отпустишь меня, когда получишь свою маленькую картину, верно?

Хотел бы я видеть лицо Томаса, когда она называет Караваджио маленькой картиной, но мне это нравится, ведь полный бред делить власть из-за холста с маслом.

– Как только я получу «Мадонну», ты будешь щедро вознаграждена, и самолёт доставит тебя туда, куда ты захочешь.

В голове возникает образ моей дачи вдали от центра города, окружённый только соснами и снегом. Медленно, будто проверяя слова, я произношу.

– У меня есть уголок к северу от Москвы около Ладожского озера. Там просто, но тихо. Нет никого поблизости. Тебе может понравиться.

Она с энтузиазмом кивает.

– Место, изолированное от людей? Тихое? Записывай меня. Мне нужна спутниковая связь. И возможность доставки. Я люблю заказывать вещи в интернете.

Я не спешу с ответом, представляя Наоми в моём деревенском доме. Сейчас он представляет собой небольшую дачу, как и говорил ей, но я мог бы построить что-то грандиозное, более подходящее ей.

– Да, там есть вертолётная площадка. Посылки можно доставлять в Санкт-Петербург, а оттуда вертолётом доставлять тебе ежедневно.

Это будет дорого, но если Братва перейдёт под мой контроль, цена не будет иметь значения. Мысль о том, чтобы отпустить её далеко от себя, мне не нравится. Некоторые вещи и люди стоят любых затрат. Боюсь, она может стать таким человеком.

– Отлично. С этим я смогу работать, – она складывает руки. – Видишь, мы можем быть идеальной командой. Я могла бы управлять твоими деньгами, ведь очень хорошо прячу деньги. Швейцарские банки по-прежнему хороши, и Кайманы тоже, но сейчас многое можно хранить в США. Менеджеры хедж-фондов очень жадные и принимают переводы из любого места. Кроме того, вложилась в несколько технологических стартапов, чтобы обменять чемоданы денег на акции, которые у них есть. Когда они выйдут, можно будет просто торговать новыми акциями.

Она продолжает объяснять, как можно превратить мои грязные деньги в богатство олигархов. Её слова заставляют меня понять, насколько я был недалёк. Мне нужна маленькая картина, как она её называет, чтобы консолидировать власть. И нужна только Наоми. С её навыками и властью, я мог бы обладать всеми как врагами, так и союзниками. Ведь она могла бы решить не только финансовые проблемы, но и раздобыть секретную информацию. Но мне придётся ей довериться. Её сила сможет поймать меня снова, и я стану пешкой, простым инструментом в её арсенале.

– Это хороший план, – признаю я. – Ты могла бы сделать больше, чем обеспечить богатство братству. Могла бы помочь мне привести всё в порядок, используя их секреты. Но я бы смотрел на тебя и ждал, когда ты станешь Иудой и предашь меня. И не потому, что я тебе не доверяю. Я никому не доверяю. Не принимай это на свой счёт, – добавляю я, обращаясь к её хмурому лицу.

– Конечно, я приму это на свой счёт. Ты оскорбляешь мою честность, – заявляет она. – Даже люди с синдромом Аспрегера могут испытывать боль. На самом деле я разозлилась, а не обиделась. В обиде нет смысла, не то что в злости.

Она продолжает разговоры в таком духе и во время обеда, и в магазине электроники.

– У людей с синдромом Аспрегера есть чувства. Не хочу, чтобы меня называли жуткой или бесчувственной. Кроме того, я не обманщица. Допустим, я обманывала несколько раз, но это была самозащита. Ты должен восхищаться моей уверенностью в себе. Это хорошая черта характера. И слово «странный». Не называй меня странной, жуткой, заторможённой. И глупой.

Когда мы возвращающемся в отель с новым компьютером, она всё ещё детально рассказывает обо всех способах, которыми её оскорбляли в прошлом. Конечно, этого она не признаёт. Она притворяется, что это просто список слов и ситуаций, которые могут её разозлить. И это заставляет меня жалеть её, сколько же боли скрывается за её рационализмом. Я хотел бы найти всех этих людей и расстрелять их. Но, конечно, пришлось бы начать с себя.


Глава 16

Наоми


Сейчас в Италии три часа ночи. Я не могу спать. Приняв душ, я ложусь спать, как советует Василий, так как завтрашний день будет очень загруженным. Но новое место и потеря кепки делают меня беспокойной, поэтому я встаю с постели и беру новый компьютер, чтобы поработать, лёжа на кровати. Установив новое программное обеспечение, я взламываю свой старый компьютер, чтобы увидеть, использует ли его кто-то. Затем копаюсь в глубоком интернете, чтобы добыть больше информации, интересной для Василия. Если мы будем командой, мне надо выполнить свою часть работы.

Итак, для начала, я перевожу Василию дополнительные средства. Это не так сложно. Я перевела все деньги Хадсона на счета Василия. Несмотря на то, что Василий позаботится о скрытии своей личной информации, в интернете доступно всё, если знать, где искать. Просто я начала поиск россиян, рождённых примерно в его дату. На самом деле, я уже несколько дней задавала ему вопросы и запоминала информацию о нём. Он изменил фамилию, но имя осталось прежним, что облегчает жизнь.

Нужно будет поговорить с ним о сокрытии следов в интернете. Я нашла его по дате рождения и данным паспорта с помощью расширенного поиска. Так, я его и достала. А найдя его личные данные, я обнаружила и все поддельные имена. Мне не составило труда взломать все пароли простой программой. Похоже, мне действительно нужно поговорить с Василием о шифровании данных и паролей. Затем я формирую цепочку данных, переводя биткойны на цифровые и валютные биржи. Трудно перевести миллионы долларов в биткойны, но при обмене легко пропустить небольшие суммы. Если делать это часто, то небольшие суммы становятся значительными. Скрипты, которые я запустила, переводят небольшие количества за миллисекунды. А когда кто-то выяснит, что я сделала, я уже исчезну.

Затем ищу информацию о покупателе «Мадонны» Василия. Помню его имя, хотя и удалила информацию о поиске. Его зовут Эмиль Ройер-Менард. Он известен в Европе, как подпольный продавец необычных вещей. Я выяснила, что он находится в Италии под поддельным именем и проводит время на гедонистических вечеринках, о которых подробно рассказано на сайтах о подчинении. Раньше я о таком и не слышала, но теперь потратила часы на тему покорности и отношений госпожа-раб, пока Василий не появился в дверном проёме. Он разглядывает меня. Точнее, моё тело. Затем он берёт себя в руки и входит в комнату.

– Что ты делаешь, Наоми?

– Ты знал, что некоторые люди по-прежнему используют пояс верности в качестве контроля над оргазмами? Ключ отдаётся доминирующему в отношениях партнёру, чтобы он мог...

– Это захватывающе, – прерывает он терпеливым голосом. – Но почему ты изучаешь доминантные отношения в шесть утра? И где твоя одежда?

Я смотрю вниз. Конечно же, лифчик отсутствует.

– Я сплю голая.

– Ты не спишь, но всё ещё голая.

– Я думала и взяла компьютер, чтобы поработать. Наверное, упустила этот момент.

– Одевайся, и мы пойдём на завтрак, – говорит он мне, тщательно избегая меня взглядом.

– Это безопасно?

– Да, – говорит он под моим сомневающимся взглядом. – Голубевы, вероятно, не знают, что мы в Италии. Другие конкурирующие организации будут искать либо в Рио, либо ждать в Москве. А мы будем максимально наедаться, наслаждаясь нашими тостами. И я возьму свой пистолет. Этого хватит?

Я раздумываю мгновение.

– А я могу взять пистолет?

– Ох, но тебе же негде спрятать его, – говорит он, указывая на мою наготу.

– Я могу надеть штаны.

У него искривляются губы в улыбке.

– Это была шутка, Наоми.

– Ох, – улыбаюсь я ему, ведь глупо думать, чтобы спрятать пистолет без одежды, и раздумывая мгновение, исправляю своё заявление. – Вообще-то я могу спрятать оружие внутри себя...

– Одевайся, – говорит он, прерывая мой бессвязный лепет. – Потом завтрак.

– Это потому, что ты мне не доверяешь?

– Это потому, что тебе опасно находится в чужой стране с оружием. Ты можешь привлечь, больше внимания, чем привыкла. Если кто-то увидит тебя с оружием, то может решить, что ты знаешь, как его использовать. А ты знаешь, как его использовать? – спрашивает он, вглядываясь мне в лицо.

– Не знаю, но могу научиться, – радостно говорю я ему.

– Тогда сначала научишься, а потом получишь пистолет.

– Звучит подозрительно, как проблема с доверием.

– Не могу доверять тебе, Наоми, – говорит он, внимательно изучая меня.

По какой-то причине, у меня возникает странное желание заставить его подойти и сесть рядом со мной обнажённой. Интересно, как он будет выглядеть без одежды. Эта странная мысль для такого человека, как я, и это заставляет меня не доверять себе.

– Я буду доверять тебе больше, если ты поделишься со мной тайной, – признаю я, вставая с постели, чтобы одеться, если я ещё полежу, то продолжу представлять его рядом с собой. – Расскажи мне секрет, и я не обману тебя с пистолетом.

Он раздумывает минуту, наблюдая, как я приближаюсь. Когда я прохожу рядом с ним, он подходит ко мне. Мой обычный инстинкт велит мне отскочить от прикосновений к моей голой коже, но я этого не делаю. Убеждаю себя, что хочу увидеть свою реакцию на его прикосновение.

Ради науки.

Он скользит одним пальцем по моей голой руке, посылая дрожь в моё тело и напоминая мне о его прикосновении в самолёте. Не могу дождаться, когда почувствую это снова.

– Мои причины нелюбви к прикосновениям не такие, как у тебя, – говорит он глухими голосом. – И они никак не связаны с микробами.

Моё тело реагирует на его палец.

– Думала, ты расскажешь мне секрет. А это даже я знаю.

У меня ускоряется дыхание, но не из-за паники. Вспоминаю, как он мыл руки в течение пяти минут, а затем трогал меня. Что, если я попрошу его об этом прямо сейчас? Будет ли он голый лежать рядом со мной и прикоснётся ли ко мне чистыми руками, и...

Он смотрит на меня.

– Одевайся. Завтрак. Немедленно.

Точно. Я же должна одеться.

Через пятнадцать минут расчесав волосы, я надеваю бледно-розовое платье-поло с кедами без носков. Мне достаточно удобно, а Василий говорит, что выгляжу как туристка. На нём цветочная гавайская рубашка из мягкого шелковистого материала и сандалии. Ворот рубашки с одной стороны подмят, и я автоматически приближаюсь, чтобы его поправить, но это заставляет его замолчать. У него усиливается дыхание.

– Я не прикоснусь, – обещаю я, поправляя его воротник. – Ты знал, что если на твоём тосте одна столовая ложка арахисового масла, то вероятность того, что ты съешь насекомого четыре целых две десятых, и один к семи, что ты съешь крысиный волос?

– Это не то, что я хотел бы услышать перед завтраком, – говорит он мне. – Идём.

Он перемещает руку на мою спину, чтобы проводить меня к ресторану, который находится в передней части нашей шикарной гостиницы.

Мы заказываем завтрак. Василий берёт апельсиновый сок, а я спрашиваю официанта, в банке ли он. Ведь по данным агентства Министерства здравоохранения и социальных служб США, на каждые двести пятьдесят миллилитров приходится одна личинка. А какие данные в Европе, я не знаю. Он меняет свой заказ на выпечку и кофе. Я заказываю омлет из белков и шпината, а пью воду. Без лимона. Поскольку более семидесяти процентов лимонов заражены микроорганизмами по кожуре, о чём я сообщила Василию.

Он таращится на меня, когда я говорю о безопасных пищевых продуктах.

– Удивительно, что ты ешь хоть что-нибудь. Ведь ты могла бы просто принимать витамины.

– На самом деле, витамины вообще не регулируются агентством Министерства здравоохранения и социальных служб США, и это показывает...

Василий поднимает руки вверх.

– Позволь мне поесть прежде, чем ты расскажешь мне больше.

Пожав плечами, я несколько минут полирую салфеткой свои серебряные приборы и пытаюсь стереть любых микробов, а затем втыкаю их в свой омлет.

– Так, почему ты сегодня утром изучала БДСМ? – спрашивает он, откусывая выпечку, которая оказалась круассаном, и потягивает кофе, выглядящий как латте из Старбакса.

Я поворачиваю тарелку по часовой стрелке, чтобы съесть еду с дальнего конца тарелки.

– Покупатель Мадонны – Эмиль Ройер-Менард. Он часто посещает секс-клубы такого рода.

Он делает паузу и внимательно изучает меня.

– Я не встречал такого имени.

– Это потому, что я удалила все следы поисков прежде, чем мы покинули Рио, – я разрезаю свой омлет. – Тебе стоит есть больше яиц. Это очень безопасный продукт питания, потому что яичная скорлупа предотвращает попадание бактерий в яйцо.

Он отмахивается от моей полезной информации.

– Расскажи мне больше о Ройер-Менарде.

И я рассказываю ему всё, что узнала. Он французский экспат, состоит в фетиш-клубах, любит добывать чрезвычайно редкие предметы, которые затем бесследно исчезают. Его банковский счёт увеличивается с каждым годом, несмотря дорогие покупки, поэтому можно с уверенностью сказать, что он перепродаёт товары покупателям, которые не хотят быть замеченными. (Прим. редактора: Экспа́т ­ сленговое название для иностранных специалистов, реже самоназвание)

– Скорее всего, он подготовил твою «Мадонну» и перепродал кому-то ещё.

Василий молчаливо поглощает информацию, не издавая ни звука, кроме звона кофейной чашки. Я наблюдаю за этим, задаваясь вопросом, обеспокоит ли его то, что приложу свой рот туда, где был его. Я очень привыкла к его микробам, мне нравится мысль о том, чтобы попробовать и узнать, какой он на вкус рано утром.

Он щёлкает пальцами перед моим лицом, и я понимаю, что ушла в себя.

– Да? – спрашиваю я.

– Я очень расстроен, Карен. Какую ещё информацию ты утаиваешь от меня? – у него изогнуты губы, и думаю, что разозлила его.

Мгновение я раздумываю, что ещё я от него утаиваю.

– Я энергично мастурбировала прошлой ночью перед сном.

Он облизывает губы.

– Хотя это важная информация, но я имел в виду касательно «Мадонны».

Я пожимаю плечами.

– Теперь ты знаешь всё. Если я узнаю больше, я поделюсь. Мы – команда.

По крайней мере, сейчас. То, что он убил Алексея, чтобы спасти меня, свело нас вместе. Мы едины.

– Думаю, мы должны отправиться туда сегодня.

– Куда туда?

– В секс-клуб. Найти Ройер-Менарда.

Он шепчет низким голосом, что не понять, согласен ли он.

– И что заставляет тебя думать, как нас туда пустят?

– Мы будем под прикрытием. Ты можешь стать моим рабом.


Глава 17

Василий


Поход в секс-шоп никак не облегчил тяжесть моего члена, который уже был наполовину готов, когда я утром наблюдал за ней голой перед компьютером. Моё постоянное отвращение к сексу заменено почти постоянной эрекцией. Мне трудно слушать её голос, наблюдать за ней, вдыхать запах жасмина, который она источает после душа. Будто моё тело сотни лет находилось в покое.

В моём воображении она представала со свирепым видом в кожаных сапогах и ошейнике. Ничего больше. Её тяжёлая грудь подпрыгивала бы при каждом движении высоких каблуков на сапогах. Наклонившись, я смог бы раздвинуть у неё ноги, открыв взгляду её сокровенное. Верёвкой мог бы привязать её руки к талии или связать их над головой, вытянув тело в линию от пола до потолка, что позволило бы мне без помех исследовать её тело.

«Ты будешь моим рабом».

Любая другая женщина ждала бы, что я стану протестовать против идеи подчинения, но Наоми необычная женщина. Для неё это предложение абсолютно рационально, потому что она предпочитает порядок и контроль.

Продавец игнорирует нас. На нас яркая туристическая одежда, видимо, она считает, чтобы мы зашли по ошибке.

Наоми рассматривает предметы, ничего не трогая, но её взгляд то и дело возвращается к кожаному бюстье. По виду оно скорее ошейник и корсет, соединённые сзади кожаными ремнями. Я поднимаю его с витрины и держу перед собой.

– Подчинение и доминирование – это не про действия, а про психические состояния обеих сторон. Настоящая рабыня – радует и стремится исполнить желания своего хозяина, она живёт ради команд своего хозяина, – тихо говорю я, чтобы только она могла слышать. – Рабыня будет носить это, следовать за своим хозяином, каждый дюйм её тела будет дрожать от прикосновений. Когда глаза завистливых зевак будут поедать её грудь, она намокнет в ожидании показать ещё больше на благо своего хозяина.

Наоми почти неслышно перемещается рядом со мной, и через тонкую ткань её одежды безошибочно заметны признаки её желания, ускоренное дыхание и затвердевшие соски.

– Тебе это нравится? – спрашивает она.

Я возвращаю бюстье на витрину со слабым позвякиванием.

– Нет. Я не делюсь. И не позволил бы другим волкам пускать слюни на то, что принадлежит мне.

– Тогда откуда ты знаешь, что делают рабы и доминанты?

– То, что я не предпочитаю проделывать это в спальне, не означает, что я слепой. Многие так усмиряют свои сексуальные аппетиты.

– А как ты их усмиряешь?

– Наоми, если ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо посреди этого магазина, перестань задавать вопросы, – угрожаю я.

Удивление вспыхивает в её глазах. Удивление и... возможно, интерес? Она осматривает меня, чтобы увидеть доказательства моего возбуждения, и снова я застываю под её взглядом.

– Значит, мы не пойдём? – разочарование тяжестью повисло в её вопросе.

– Я этого не говорил. Я хочу «Мадонну». Если это единственный способ её получить, тогда я пойду и сыграю твоего питомца. Но не воспринимай это согласие, как предвестник нашей деятельности в спальне.

– У нас будет деятельность в спальне? – она краснеет, словно созревшая слива.

Мой язык изнывает от желания попробовать её, а пальцы скручиваются от необходимости прикоснуться к ней.

– А ты считаешь, что наши дела закончились в самолёте?

– С тех пор ты не трогал меня. Думала, тебе не нравится, когда тебя трогают, но у тебя нет никаких проблем с прикосновениями ко мне. Ты можешь снова трогать меня. Возможно, смог бы использовать свой пенис. Твои пальцы были великолепны, но я чувствую, что готова вместить что-то большее.

– Как это? – я вытаскиваю дилдо с полки, длинный и изогнутый на конце.

Её глаза становятся огромными.

– Нет, я имела в виду...

Девушка впервые пытается сформулировать то, что она хочет. Думаю, дело не в застенчивости, а в невежестве. У неё недостаточно опыта, чтобы знать, о чём просить.

– Ты предложила мне стать твоим рабом. Понимаешь, как это работает? Это не так просто, что ты даёшь мне инструкции, а я их исполняю. Тебе нужно контролировать окружающий мир во всех его проявлениях. Оценивать все реакции и быть готовой немедленно среагировать. В качестве доминанта первым должен быть инстинкт заботы о покорном.

Она рассматривает фаллоимитаторы и снова оглядывается на бюстье.

– Мне придётся носить такое, если я стану твоей покорной?

– Нет. Существует много нарядов. Думаю, сделанный из кожи и цепей. Но идеального наряда здесь нет.

Прежде чем уйти, я покупаю маску, затычки для ушей и драматический длинный плащ в пол. Наоми подозрительно смотрит на меня и выглядит разочарованной, когда мы выходим.

– Там было что-то, что ты хотела купить?

– Нет, но мне нравятся вещи, запакованные в пластиковые пакеты. Как думаешь, долго этот плащ висел в этом магазине?

– Мы можем его постирать.

– Via dei Condotti, numero 66, per piacere9, – говорю я таксисту.

Когда мы подъезжаем, она протестует и указывает на Испанскую Лестницу рядом с нашим отелем Хасслер, который, словно матрона сверху, неодобрительно смотрит на своих беспокойных детей.

– Мы возвращаемся в отель, потому что он на холме?

– Позже, – говорю я, вытаскивая её из машины.

Она вздрагивает от звуков толпы, но когда мы поворачиваем вниз на Виа Бокка ди Леоне, шум исчезает, и складка на её лбу разглаживается. В конце улицы я завожу её в Летто-ди-Анджели – ангел в постели. В крошечном салоне тихо. Я подвожу Наоми к маленькому дивану.

B

uongiorno, – к нам спешит нарядная продавщица в кремовой юбке-карандаш и шелковой блузке.

– Inglese, per piacere. Il mio fidanzata non parla l’italiano10.

– Что ты сказал? – шепчет Наоми.

– Что ты не разговариваешь по-итальянски.

– Allora11! Мы все говорим по-английски. Мне зовут Иветта. Чем я могу вам помочь?– Мы собираемся пожениться, да? – говорю я, накрывая руку Наоми своей рукой. – Мы ищем комплекты. Изящные, но оголяющие.

Иветта неодобрительно восклицает.

– Разве вы не знаете, что это должно быть сюрпризом?

Она своей властной рукой пытается отодвинуть меня, но я знаю, что Наоми не захочет остаться наедине с этими дамами, которые будут порхать вокруг неё, словно бабочки, и трогать её кожу.

– Нет. Я должен одобрить все вещи, как мужчина. Да?

Иветта медленно кивает и отступает, чтобы предложить свои товары. На полпути в мир моды, Наоми теряет интерес и утыкается в телефон. Я выбираю несколько комплектов и прошу показать халаты.

– Хочу, чтобы вся одежда была выстирана, высушена и упакована в запечатанные пластиковые пакеты. Доставить в отель Хаслер. Я буду ожидать доставку к восьми.

Наоми смотрит на меня с облегчением.

Вернувшись в отель, я велел Наоми поспать, а сам сделал несколько звонков, чтобы найти подходящую для неё верхнюю одежду. Сейчас летний туристический сезон, немногие магазины продают то, что мне нужно. Но звонок в частное ателье, наконец, привёл меня туда, куда надо. Я также прошу о чистке, упаковке в пластиковый пакет и доставки в отель. После этого отправляю электронные письма сестре и Братве, и замечаю новое уведомление о приходе средств. От увиденной суммы у меня расширяются глаза. Я проверяю счета Братвы, но там нет никаких изменений. Это только моё.

Когда перед ужином Наоми просыпается, я спрашиваю её об этом счёте.

– Я перевела часть денег Хадсона на твой новый счёт. Ты же знаешь, он умер, и не будет использовать их. Как думаешь, Дениэлу нужны деньги? Он больше не работает. Раньше он был в армии, но теперь ведь нет.

– Но...

Я останавливаюсь, не зная, что ей сказать.

– Он искал тебя.

– Да? Я этого не понимала. Долго?

– Восемнадцать месяцев.

У неё удивлённо расширяются глаза.

– Так долго. Это... это же всё время, пока меня не было, – её нижняя губа дрожит.

– Он любит тебя, Наоми. Так поступил бы любой брат для сестры.

– Тогда я точно должна отправить ему денег. Хорошо, что он больше не должен меня искать, верно? Я должна сообщить ему, что со мной всё в порядке.

Я смотрю на телефон, обдумывая просьбу Наоми. Дениэл слишком далеко, чтобы представлять реальную угрозу, поэтому я киваю.

Она берёт трубку, но не сразу набирает номер. Девушка нервно теребит руками металлический корпус.

– Что я ему скажу?

– Что ты решила помочь мне.

– Не думаю, что он купится на это.

– Думаешь, он попытается прийти и забрать тебя?

Она кивает.

– Он очень старается меня защищать. И должно быть чувствует себя виноватым, ведь это он хотел, чтобы я вышла и подружилась с людьми. Поэтому я отправилась в Канкун. Так меня и похитили.

У нас с Дениэлом много общего. Инстинктивно я, должно быть, почувствовал это, потому что положился на него, когда он помогал мне избавиться от главы Братвы Сергея Петровича. Жаль, что я не смог убедить его убрать и Елену. Но он не станет вредить женщине. Хотя Елена не женщина. Она чудовище. И день её расплаты придёт.

– Скажи ему, что ты хочешь отплатить тому, кому навредила, чтобы таким образом обрести мир с собой.

Она упирается своим обеспокоенным взглядом в меня.

– Как ты узнал, что я чувствую вину за свою работу в качестве Императора? Я никогда об этом не говорила.

– Потому что ты такой же человек, и у людей с синдромом Аспергера тоже есть чувства.

Она улыбается в ответ на мои слова.

– Иди и скажи брату, что ты в безопасности, и любишь его.

С неуверенной улыбкой она встаёт и уходит, чтобы позвонить. Когда возвращается, то, выглядит светлее, а улыбка кажется более искренней. Смотрю, как она садится на свой стул и начинает есть.

Пока она жуёт свой гребешок, мне интересно, заметила ли она, как тщательно я выбрал еду для неё. Морепродукты, обжаренные с обеих сторон, что придаёт им светло-коричневый карамельный вид. Я пытался заказать еду, которая будет соответствовать её диетическим предпочтениям, не привлекая внимания. Коричневая еда с зелёными овощами. И киви. Зелёных фруктов мало. Мускусная дыня. Киви. Зелёные яблоки.

– У тебя не так много средств, как я думала, – признаётся она.

Мне потребовалась минута, чтобы понять тему нашего разговора.

– Раньше я был волком. Мы были просто солдатами. Мне платили немного. Братва обеспечивала остальное.

– Вот, почему у тебя просто дом в лесу?

– Да.

– Ты продолжаешь называть себя волком. Но ты не волк.

– Когда я был ребёнком, в лесу водились хищные волки. Думал, что хочу быть волком, чтобы защитить себя и свою семью. Когда Петрович купил меня, то обещал сделать из меня страшного волка. Но волк – всего лишь пешка. Рука, держащая кнут и цепь с ошейником, является хищником. Так что волк – это инструмент, но плохо оплачиваемый.

– Я думаю, волки классные. Они ужасные хищники. Держу пари, что правильный волк может снять жертву, даже если на нём ошейник и цепь. Но я не вижу, что кто-то держит кнут над тобой.

Я закрываю глаза, чтобы она не видела моего стыда. Хотел бы я всегда быть сильным и устрашающим, но в первые дни не был. Мне достаточно тяжело вспоминать это, и чувствую кожей металлический наконечник на спине. Приходилось полагаться на подачки других. Я должен был брать то, что мне навязывали. Но она права. Когда-нибудь я отгрызу руку, держащую кнут. И моя жертва не будет улыбаться в экстазе, как «Мадонна» на картине. К счастью, Наоми не нуждается в ответе и продолжает болтать.

– Ты хочешь заполучить «Мадонну», чтобы построить большой дом в лесу? Если так, я могу дать тебе денег с других счетов Хадсона. У него их много. У тебя может быть действительно большой дом. Может, даже замок.

– С рвом? – спрашиваю я, сухо смеясь.

Она кивает.

– Я ищу «Мадонну», Наоми, потому что у неё есть власть. Мои люди верят в неё. Она сможет объединить нас без сражений и убийств. А когда мы объединимся, то сможем двигаться вперёд, подальше от крокодилов, мятежей и страха. Я так считаю.

– Ты говоришь о суеверии.

– Возможно, – я пренебрежительно пожимаю плечами. – Но вера сильна. Сильнее рациональности. Страх, любовь, надежда – иррациональные эмоции, но они влияют на людей сильнее, чем любые аргументы, основанные на фактах.

Стук в дверь. Это портье с нашими покупками.

– Почему ты не даёшь чаевые? В Америке мы всем даём чаевые. Даже парикмахерам. Особенно парикмахерам.

– Вот, почему вся Европа любит американских туристов, которые повсюду раздают чаевые, даже фотографируя бесподобные руины, – я улыбаюсь. – Время пришло.

Наоми встаёт, и я достаю её костюм.

– Это очень красиво, но не думаю, что это сексуально. Он должен быть кожаным, типа того из секс-шопа. Это не фетиш-одежда. И выглядит, скорее очень свадебной, – она чешет голову. – Не думаю, что ты понимаешь, что делаешь.

– Вот, почему я доминант, а ты покорная, – мягко говорю я.

Наоми исчезает в ванной. К сожалению, ей не требуется моя помощь. Кремовое бюстье с вставными чашками и тонкой кружевной отделкой спереди, пояс с подвязками и трусики она легко сможет надеть.

Я натягиваю свой чёрный костюм и застёгиваю запонки и пояс, а мой разум уплывает в ванную. Должно быть, она поставила ногу на комод, чтобы подтянуть чулки и закрепить их подвязками к поясу. Возможно, она несколько раз поглаживала ткань, наслаждаясь шелковистыми ощущениями под ладонью, прежде чем надеть другие предметы. Она расчёсывает волосы, красит тушью глаза и проводит красным блеском по губам. В конце концов, она накидывает плащ, который завязывается под её шикарной грудью, подчёркивая всю её прелесть.

– Ты в этом действительно уверен? – спрашивает она, появляясь в дверном проёме.

Как и обещало название магазина – ангел в спальне.

– Подойди, – я машу рукой.

Она повинуется, пересекая комнату. Я открываю руку, показывая ей жемчужный чокер, и жестом показываю ей повернуться. Она выполняет и поднимает волосы, прежде чем мне приходится попросить. Жемчужное ожерелье состоит из шести нитей, и его толщина приподнимает подбородок. Я прикрепляю длинный золотой поводок к ожерелью и позволяю ему свисать по спине, скрываясь в складках красного плаща.

– Так это не бросится в глаза случайным встречным и всё будет хорошо, – говорю я, и отворачиваюсь, прежде чем она откроет свои красные губы.

Ведь если она что-нибудь скажет... что угодно. Я брошу её на подушки и оттрахаю, как слепой.


Глава 18

Наоми


Я немного нервничаю, пока водитель такси проезжает по извилистым улочкам Рима. Мне хочется поиграть с жемчугом на шее, но тот издаёт шум, который скорее раздражает, а не утешает меня. На мне плащ, скрывающий нижнее бельё, но я всё ещё чувствую себя довольно голой, выйдя на улицу в таком снаряжении.

Тем временем Василий одет в чёрный костюм и выглядит грозно. Даже его взъерошенные светлые волосы безупречно уложены назад. Он выглядит так по-деловому, что заставляет меня ещё больше нервничать, когда он кладёт мне руку на бедро. По какой-то причине это прикосновение успокаивает меня, и остальную часть дороги я чувствую себя спокойно. Тихо, но хорошо.

В конце концов, машина останавливается. Я смотрю в окно, но здание снаружи незнакомо. Оно большое, тёмное, без окон в передней части с массивной тяжёлой деревянной дверью с кольцом вместо ручки. Внутри звучит громкая музыка, и я слышу басы даже в машине. Неуверенно смотрю на Василия. Он знает, что мне не нравятся громкие звуки.

Будто читая мои мысли он достаёт затычки для ушей.

– Вставь их, прежде чем войти внутрь.

Я беру их, и к моему удивлению, он хватает меня за руку, пристально глядя на меня.

– Карен, – тихо говорит он, и наклоняется, чтобы прошептать, а его горячее дыхание разносится по моей шее, и чувствую, как по ней бегут мурашки. – Внутри ты должна полностью подчиняться мне. Ты понимаешь?

– Да, – говорю я ему тихим голосом.

– За этими дверями ты не должна называть меня иначе, как «мастер». Я возьму на себя инициативу, а ты будешь подчиняться. Если это и сработает, то только так.

Я киваю.

К моему удивлению, он вытаскивает мягкую чёрную маску и кладёт мне в руку.

– Ты оденешь это, когда мы войдём.

– Зачем?

Я должна ослепнуть?

– Ты когда-нибудь имела дело с лошадьми?

Я качаю головой. К сожалению, никто не считал, что я могу быть рядом с крупными животными. Я с ними и не общалась. Но я люблю лошадей. Они красивые и элегантные.

– В некоторых ситуациях чистокровные особи могут быть опасны. Им завязывают глаза, чтобы они не видели то, что может их обеспокоить. Это успокаивает их. Это успокоит и тебя.

Мне понравилось сравнение с чистокровными.

– Хорошо. Ты никому не позволишь ко мне прикоснуться?

– Кроме моей ни одна рука не коснётся тебя. Чтобы я не сказал. Если кто-то хоть пальцем коснётся тебя, я лишу его этого пальца. Понимаешь?

Я быстро моргаю. Полагаю, я поняла.

– Я...

– Ничья рука, кроме моей, – подчёркивает он, и поворачивает свободной рукой мой подбородок так, чтобы заглянуть мне в глаза. – Посмотри на меня, – когда я это делаю, он повторяет. – Ничья рука, кроме моей.

Я киваю под его пальцами. Ничья рука, кроме его.

Выражение его лица меняется, и я задаюсь вопросом, собирается ли он меня поцеловать. Но вместо этого он отпускает мою руку.

– Ты помнишь своё стоп-слово?

– Диспепсия.

– Хорошо, – он хихикает. – Одевай и пойдём.

Всё во мне беспокойно бурлит оттого, чтобы идти в странное место с завязанными глазами и заткнутыми ушами, одетой только в нижнее бельё и плащ. Но тут рука Василия ещё раз ласкает моё колено, и я понимаю, что он со мной. Он не позволит, чтобы со мной что-то случилось.

Я доверяю ему. Ничья рука, кроме его. Ничьи микробы, кроме его.

Воткнув затычки в уши, надеваю повязку, и Василий открывает дверь. Этого не слышу, но ощущаю свежий воздух на своей коже, и то, что Василий тянет меня за руку. Я медленно выбираюсь из машины и встаю рядом с ней, а он движется рукой по моей спине и ведёт меня.

Это как оказаться в коконе. Мои чувства притупляются. Я ничего не вижу и не слышу, кроме шума басов внутри здания. Другие чувства стремятся восполнить потерю. Мне хочется держать Василия за руку, чтобы чувствовать его мозолистую кожу под своей. Но он ведущий, а я ведомая. Я жду простых сигналов, которые покажут, чего он хочет. Быстрое простое прикосновение к моей руке приказывает мне подождать. Нежная ладонь на моей спине указывает идти вперёд.

Затем воздух меняется и становится теплее. Ветер прекращается, а басы усиливаются. Должно быть мы внутри. Я немного поднимаю голову, пытаясь почувствовать хоть что-то, но мой кокон этого не позволяет.

Мы проводим внутри, наверное, несколько минут, и мне трудно определять время, когда Василий касается рукой моего подбородка. Сквозь размытые звуки я едва разбираю голоса и его голос, но не понимаю, что он говорит. Я опираюсь на его прикосновения, стремясь к подчинению. Мне хочется помочь. Сегодня мы играем в притворство, и у него интересная роль.

Он снова ласкает пальцами мою челюсть и скользит рукой по горлу, развязывая узел плаща. Чувствую, как материал опадает на пол, как оголяются мои руки и ноги, удивляясь, сколько же людей видят меня в кремовом белье и жемчугах. Я дрожу от этой мысли, а Василий скользит рукой по моей руке.

А потом я начинаю думать о Василии. Нравятся ли ему, как я выгляжу? Я немного кокетничаю, притворяясь, что он любуется моей грудью, и выставляю её вперёд, чтобы он оценил её. Небольшим толчком он направляет меня ближе к себе. Затем он берёт мою руку и подносит к ошейнику, и я передвигаю пальцы по золотой цепи, пока они не упираются в его тёплую руку. Это молчаливый вопрос. Может ли он управлять мной таким образом?

Я нервно облизываю губы, а он сжимает мне руку в качестве одобрения. И мы заходим в то, что должно быть вечеринкой.

Я теряюсь во времени, потеряв зрение и притупив слух. Василий был прав в этом, так я не нервничаю. Там может быть тысяча грязных людей с микробами в дюйме от меня, но мне всё равно. Сейчас он центр моего мира. Я цепляюсь за его руку и иду, а затем останавливаюсь, когда он касается моей руки. Люди общаются вокруг меня, но их голоса смешиваются с гудящими басами и почти неразличимы. Возможно, мы на этой вечеринке пять минут, а может, и пять часов, для меня всё одинаково. Воздух здесь влажный и тёплый, и моя кожа влажная от пота, хотя я ничего не делаю, кроме хождения за ним.

Возможно, ожидание неизвестности заставляет меня потеть. Почему-то я чувствую, что в этот момент мы делаем что-то потрясающее. Не сомневаюсь, Василий одной большой сильной рукой несёт мою цепь, а другой готов схватиться за оружие. Будет ли он стрелять в людей? Или уже сейчас стреляет? Я раздумываю об этом и прихожу к выводу, что всё-таки нет. Конечно, раз я могу расслышать басы и разговоры, то услышу и выстрелы. Представляю, как он по ночам ломает человеческие шеи. Изображение забавляет меня, и я улыбаюсь.

Он протягивает руку и касается пальцами моего рта, будто хочет вызвать больше моих улыбок. Но мне хочется больше его прикосновений, и даже не возражаю против его микробов. Поэтому я облизываю пальцы, которые скользят по моим губам, представляя его реакцию в тишине.

Василий сжимает мою руку, дёргая цепочку, и мы снова идём. Продвинувшись достаточно далеко, слабый ропот разговоров исчезает, а звуки музыки превращаются в успокаивающий шум. Теперь я различаю голос Василия, он разговаривает с кем-то ещё. У этого кого-то пронзительный смех. Слышу женский визг, понимая, что рядом ещё двое. Испуганный визг женщины заставляет меня нервничать, и я снова сжимаю руку Василия. У меня рука потеет в его, и я почти чувствую, как в меня просачиваются его микробы. Должно быть, ему противно, но он успокаивающе гладит мою руку. И я успокаиваюсь.

Кажется, мы опять куда-то идём. Музыка затихает ещё сильнее, и мы отдаляемся дальше от неё. Снова чувствую подёргивание цепи, и Василий останавливается, прикасаясь рукой к моей. Я останавливаюсь, и к моему удивлению, он гладит рукой мочки моих ушей, шлёпая по ним.

Я неохотно достаю затычки для ушей, боясь того, что услышу. Но слышу только небольшую пульсацию музыки в стенах, кажется, здесь тихо. Прохладно и спокойно.

– Так лучше, Карен? – спрашивает Василий.

Его голос отличается, толстый густой акцент сменяется плоским голосом. Удивляюсь, но не показываю этого. Он играет роль.

Я облизываю губы.

– Да, хозяин, – я тоже помню свою роль.

– Хорошо, – он ласкает мою щеку и похлопывает её.

– У тебя очень милый раб, – говорит мужчина с высоким голосом, у него слабый французский акцент. – Где ты сказал, взял её?

– В Бразилии, – говорит Василий своим новым акцентом. – Лучшая из моих быстрых покупок. Милая и послушная.

– А как её крик? Она визжит, когда ты её бьёшь?

Этот вопрос кажется странным. Я размышляю над тем, что имеет в виду этот человек, но Василий уже отвечает.

– Она не поклонница боли... пока. У нас ещё много тренировок впереди. Мы дойдём и до этого. Да, Карен?

Чтобы он не сказал. Внутри я пожимаю плечами на эту странную беседу, но говорю.

– Да, хозяин.

– Ну, – говорит второй, – подходите. Присаживайтесь, и мы обсудим дела. Коньяк?

– Спасибо. Идём, Карен, – говорит Не-Василий, и тянет цепь вперёд.

Слышу скрип ткани, возможно кожи, и понимаю, что он садится в кресло.

– Иди и сядь рядом с моим креслом, Белла, – говорит другой голос, и я понимаю, что он разговаривает с другой девушкой. – Ты можешь сесть у моих ног.

В ответ раздаётся хныкающий звук, непохожий на согласие, но всё же она молчит.

Все садятся. И передо мной встаёт новая проблема. Мне стоять? Или сесть? А где сесть? Я представляю грязный деревянный пол. И что ещё хуже старый ковёр, полный тысяч пылевых клещей. Я хнычу, не зная, что делать.

Чувствую движение цепи, и Василий встаёт.

– Хорошая Карен, – говорит он мне, лаская рукой мою щеку. – Ты помнишь своё обучение, – я смущаюсь, и он продолжает. – Она не может садиться, нигде кроме меня. Я учу её, что я абсолютен в моём мире.

– А ты крутой, Дмитрий, – говорит второй, и я слышу звук наливающейся жидкости.

– Просто твёрдый, – говорит Не-Василий.

Слышу шелест одежды, и что-то щекочет мне щеку.

– Мой пиджак на полу, Карен. Я разрешаю тебе на него сесть.

Он знает, что я не потерплю любых микробов, кроме его. Я так благодарна Василию за то, что он всё продумал, зная, как работает мой ум без лишних слов. Я сажусь и автоматически цепляюсь за его ногу, обнимая её.

Он кладёт руку мне на голову и гладит мои волосы. Я не могу ничего с собой поделать и испытываю чувство гордости собой. Я ведь всё делаю правильно, так?

– Разве это не прекрасное зрелище? – говорит человек, и я слышу шаги. – Ты поделишься?

– Пока нет, – плоско говорит Не-Василий, – она ещё учится.

– Она продаётся?

– Ещё нет. А тебе будет интересно?

Я сжимаю руки на ноге Василия. Знаю, это игра, но его слова тревожат меня.

– Да.

– Тогда я дам тебе знать, Эмиль.

Эмиль. Ах. Это же поставщик. Василию каким-то образом удалось уединиться с ним, чтобы поговорить о деле. Он умный человек. Я глажу руками его ногу и хочу прикоснуться к нему. Мне хочется почувствовать связь с ним, и скольжу пальцами по его ноге, чувствуя его твёрдость.

Я ощущаю возбуждение, касаясь его кожи. Мне нравится жар кожи его прекрасных ног и мышцы, которые двигаются под моими прикосновениями. Больше не думаю о микробах, а просто трогаю Василия, задумавшись, глажу и ласкаю его икру.

Интересно, смогу ли я заставить его испытать оргазм одним прикосновением к ноге?

Я поглаживаю рукой маленький участок его кожи, до которого могу дотянуться. Могу двигаться по его лодыжке почти до самого колена. Он такой горячий. Средняя температура тела человека составляет тридцать шесть и шесть градусов Цельсия. Василий кажется немного горячее. Обращаю внимание на его молчаливые сигналы, пока он обсуждает с Эмилем мировые вопросы или американскую политику или что-то в этом роде. Их голоса превращаются в неинтересный гул, и меня больше интересует то, как слегка дёргается Василий, когда я приближаюсь пальцами к его колену. Чувствую, как покалывают мои соски, а плоть между ногами становится мокрой от возбуждения.

Действительно хочу почувствовать больше и провожу рукой по груди, потягиваясь рукой к трусикам. Я собираюсь засунуть туда руку, чтобы поработать внутри, как вдруг слышу:

– Нельзя, Карен, – твёрдый голос Не-Василия.

Я остановилась.

– Да, хозяин.

Но я расстроена, сексуально голодна и действительно поддаюсь на эту игру. Карен хочет продолжить прикасаться к своему хозяину. Она хочет чувствовать его кожу, вкус, микробы, слабую дрожь, которую он пытается скрыть, когда она касается его.

Грязная и озорная мысль приходит мне в голову, и я прикусываю губу, вставая на колени и прижимаясь грудью к его ноге. Придвигаясь ближе к его бедру, я смутно осознаю, что в комнате тихо, но мне всё равно. Василий – весь мой мир на данный момент. Сейчас думаю о том, как он трогал меня в самолёте и заставил кончить.

Мне хочется заставить кончить его. Бесстыдные мысли проносятся в моём мозгу.

– Карен? – говорит Не-Василий своим странным ровным голосом, полным личности и сексуальности Василия. – Чего ты хочешь?

– Я хочу доставить тебе удовольствие, хозяин, – моё дыхание перекрывает моё собственное волнение. – Позволь мне наполнить свой рот тобой.

Долгая пауза. Он быстро гладит рукой мои волосы.

– Это правда?

Я киваю и трусь грудью о его ноги, словно кошка, просящая, чтобы её погладили. Через чашку бюстгальтера чувствую, как мой сосок трётся о ткань его брюк. Мне это нравится, и слабый стон вырывается из меня.

– Пожалуйста.

Через мгновение он говорит.

– Я разрешаю.

С нетерпением я поднимаю руки вверх по бёдрам в поисках его пояса. Он там, я так близко к нему. Чувствую эрекцию, и так рада ей. Густой запах Василия бьёт мне в ноздри, запах мыла и мускуса его кожи. Я скольжу пальцами вдоль его члена, отталкивая пряжку ремня в сторону. Не могу дождаться, когда он будет у меня во рту. Очень рада, что он позволил мне.

– Ей не терпится, – комментирует Эмиль, когда я рывком оттягиваю боксеры Василия, и выпускаю его член на свободу.

Я двигаю руками по всей его длине, а рот приближается к головке, скрывая её от посторонних глаз. Ощущаю, как дрожат бёдра Василия подо мной. Это маленькое движение говорит мне, что я привлекла его внимание. Он возвращает руку к моей голове, продолжая гладить меня по волосам.

– О, да.

– И ты не поделишься? – снова спрашивает Эмиль, когда я облизываю языком член Василия.

Из его толстой головки у меня во рту появляется капля тёплой, слегка солоноватой жидкости. Я должна бы возмутиться по этому поводу. Мне не нравятся жидкости других людей. Но чувствую мелкую дрожь по телу Василия, он так сильно старается для прикрытия? Это подначивает меня, и продолжаю вылизывать его. Вкус сильный, но не противный.

– Ничья рука, кроме моей, – небрежно говорит Василий, и слышу, как за его словами в голосе звучит сталь. – Я пришёл сюда не для того, чтобы говорить о моей рабыне, а обсудить искусство.

– Ах, да, точно.

Слышу, кто-то пьёт, и звук растягивающейся пряжки.

– Белла, иди. Поучись у Карен. Возьми у меня в рот.

– Да, хозяин.

Пауза. Затем причмокивания.

– Хорошая девочка. Итак, Дмитрий. Какой период тебя особенно интересует? Ты поклонник скульптуры? Керамики? Какие именно вещи ты ищешь?

– Живопись.

В его голосе слышу слабый намёк на напряжение. Я опускаю рот на его член. Он кажется таким огромным и тяжёлым в моих руках, в нём пульсирует жар и жизнь. Интересно, смогу ли я весь взять его в рот? Шире открыв рот, я глажу член языком и продвигаю его до горла. Из меня вырывается стон, когда он сжимает рукой на затылке в знак одобрения. Мне должно это нравиться? Потому что мне нравится. Знаю, Василий чистый. Он принимает душ дважды в день, и всегда пахнет мылом. Даже сейчас мой нос улавливает нотки душистого лавандового мыла. Я сосу сильнее, закручивая язык вокруг его головки. У меня нет инструкции, но он подсказывает мне путь рукой в моих волосах и бёдрами под моей грудью. Я никогда не практиковалась в минете. Это не тот навык, который мне казалось нужным освоить. И по мере того, как я это делаю, понимаю, мне хочется узнать, как двигаться лучше.

Очевидно, мне нужно учиться, чтобы в следующий раз было лучше.

Он напрягает руку в моих волосах, и я чувствую, как дрожь проходит сквозь него. Боже, как мне это нравится. Трусь грудью о его ноги, пока облизываю и сосу его член. Я безнадёжно отключаюсь, понимая, что в комнате ещё двое, а может, и больше, но мне всё равно. Василий – единственный в моём коконе, и тот, кому хочу угодить. Карен не заботит, смотрит ли кто-нибудь ещё на неё. Она хочет радовать только своего хозяина.

Должна признаться, мне нравится притворяться Карен.

Мужчины снова говорят о делах, пока я изо всех сил работаю ртом над членом Василия. Он умело разговаривает Эмиля, обсуждая произведения искусства. У Эмиля есть Сезанн, если Василий интересуется. Я облизываю толстую вену на нижней части члена Василия и мну пальцами его яйца. Волосы на них такие же жёсткие, как на ногах. По какой-то причине я снова хочу засунуть руку в свои трусики. Знаю, уже невероятно мокрая, и чувствую, как моя плоть трётся сама об себя, когда я свожу бёдра вместе. Но я не хочу, чтобы мне снова запретили.

Поэтому концентрируюсь на том, чтобы заставить Василия кончить. Повернув язык вокруг головки его члена, я чувствую, как его голос становится глубже. Он говорит с Эмилем. Его не интересует Сезанн. Он ищет что-то более классическое. Эпохи Ренессанса. Есть ли у него что-то такое?

Эмиль спрашивает, есть ли у Дмитрия предпочтения. Головка члена упирается мне в горло, и издаю стон, понимая, насколько глубоко он во мне, что делает меня ещё более мокрой. Я выпускаю член и слегка облизываю его, а он берёт одну мою руку и направляет её, показывая, как надо двигать. Быстро включаюсь, и вскоре, одной рукой дрочу ему и сосу одновременно.

Дмитрий рассказывает Эмилю, что он поклонник мастеров. Рафаэль. Да Винчи. Ван Эйк. Караваджио. Большие имена. И он готов заплатить большие деньги.

У Эмиля нет ни одного из перечисленных. Он говорит почти осмысленным голосом. У него был Караваджио, но он продал его прошлой весной какому-то частному коллекционеру. Кажется, из Венеции.

Всё тело Василия напрягается. Думаю, что-то не так, но потом он с силой нажимает на мою голову, и его член проскальзывает мне в горло. Я с готовностью опускаюсь ниже и сосу, и тут что-то горячее выстреливает мне в горло. До сих пор не испытывала ничего подобного. Это захватывающе! Я рефлексивно проглатываю сперму, прежде чем успеваю спросить, должна ли я это сделать.

Всё произошло совершенно бесшумно, но чувствую дрожь мышц его бёдер, значит, всё-таки я оказала на него влияние. Довольна тем, что заставила его кончить. И всё ещё довольная, я продолжаю его облизывать. Интересно, смогу ли я заставить кончить его ещё раз, если продолжу облизывать. Почти уверена, в самолёте я кончила не один раз, может быть, и Василий...

– Достаточно, Карен, – тихо говорит он, гладя пальцами мою щеку, и застёгивает штаны.

Я сопротивляюсь желанию обидеться и медленно отрываюсь от него, занимая своё место у его ног. Чувствую пустоту между ног, будто мне нужно что-то. Я изнемогаю от влажности и неудовлетворения. На мгновение мне становится грустно, что он мной пренебрегает. Облизав губы, чувствую вкус его паха, и снова облизываю, наслаждаясь дегустацией.

Всё ещё облизывая рот, я думаю о том, чтобы заставить его кончить снова, когда его голос прерывает мои мысли.

– Итак, Эмиль, мне нужно имя человека, которому ты продал Караваджио.

– Информация о моих клиентах конфиденциальна, – говорит он. – Меня обижает то, что ты спрашиваешь.

– Ты можешь обижаться, – говорит Василий. – Но ты должен знать, что я готов оторвать тебе палец за пальцем с каждой руки, пока не получу имя.

Он делает паузу и добавляет.

– Плоскогубцами.


Глава 19

Василий


Эмиль смеётся, полагая, что моя угроза просто неудачная шутка, но под моим тяжёлым не моргающим взглядом его смех превращается в кашель, и наступает тишина.

– Дмитрий, я так дела не веду. Мои услуги предполагают осторожность. Очевидно, ты понимаешь это, иначе бы тебя здесь не было. Что тебе нужно? Я могу купить, что угодно, а не только произведения искусства, – он кивает в сторону Наоми, которая нежно прислоняется к моей ноге.

– Скажи имя, – приказываю я, а Наоми хватает руками моё бедро.

Ей нужно внимание, но я должен завершить дела. Такие люди, как Эмиль, паразиты. Они получают деньги от сомнительных сделок, никогда не рискуют и ждут только вознаграждения. Он даже не ценит свою удачу.

Его рабыня всё ещё сосёт его член, но это никак его не затрагивает. Скука написана на идеально гладком лице с признаками вмешательства пластических хирургов, возможно, единственная храбрость, которую он совершил в жизни. Единственный настоящий интерес промелькнул на его лице, когда Наоми двигала головой между моих колен, хотя вряд ли он смог многое разглядеть.

– Мальчики, девочки. Действительно, что угодно. У меня есть стабильные поставки гаремных мальчиков. Я мог бы достать игрушку, которой вы будете наслаждаться. Маленькие и нежные мне кажутся приятными, хотя есть те, кому нравятся постарше. Забавно наблюдать, как они носят платья и красят глаза. Хотя это не мои предпочтения, – в глазах Эмиля светится подлинное удовлетворение.

Он так небрежен в словах, будто он не неприкасаем. Будто похищение и мужеложство настолько обыденно, что о них можно говорить тоном, которым заказываешь эспрессо в кофейне.

– Гаремные мальчики-игрушки? Женщины для рождения детей, мальчики для удовольствия, – повторяю я гротескное выражение, показывая, что разврат – обычное дело.

Я осторожен, очень осторожен. Голос никак не выдаёт моего гнева, вызванного упоминанием мальчиков.

Его взгляд озаряется светом, и он изгибает губы в истинном восторге. Неудивительно, что девушка на коленях не занимает его.

– Да, точно, – он наклоняется вперёд, отталкивая девушку. – Появление афганских лордов и падение Талибана упростили торговлю игровыми мальчиками, они намного выгоднее, чем торговля девочками. В наши дни у всех есть девочки, но хорошо обученные мальчики встречаются редко. Во многих деревнях с мальчиками обращаются слишком небрежно, поздно понимая, насколько они ценны.

Я сдержанно выдыхаю. Пока он не раскроет мне личность покупателя, я не могу убить Эмиля, но могу причинить ему боль. Опустившись к тёплому мягкому телу Наоми, я вытаскиваю нож.

– Прости, Карен, но мне ненадолго потребуется твоя маска.

Я встаю, усаживая её в своё кресло, и захожу за спину Эмилю.

– Мне не нравится, как ты ведёшь бизнес.

– Что-о ты делаешь? – вскакивает он, вскрикивая от боли, когда я ударяю его об стену.

Нож скользит по его лучевой кости, чтобы пробить слои дорогой ткани и приколоть его к стене. Этот удар делает его неподвижным, и я использую его растерянность, чтобы засунуть ему в рот маску. Его девушка начинает плакать. Мне нужно оглушить её, потому что эти звуки будут беспокоить Наоми. Я сдираю скатерть со стола и разрезаю её другим ножом на лоскуты.

– Извините, но не могу позволить тебе шуметь, – говорю я девушке, обвязывая кляп вокруг её рта.

Я отодвигаю её в центр комнаты, где смогу следить за ней, связывая ей руки и ноги. Возможно, эта самая мягкая перевязка, чем она когда-либо испытывала с Эмилем. Удовлетворённый, я смотрю на Наоми.

– Не хочешь выйти в туалет?

Она качает головой.

– Нет, а зачем?

Возвращаясь к Эмилю, я вытаскиваю пистолет. Вокруг мокрого от крови серебряного лезвия расширяется тёмное пятно крови на костюме. Скоро кровь зальёт всю рубашку. Для такого мягкотелого существа, как Эмиль, порезанное сухожилие и кость должны стать мучением. Он стонет сквозь ткань, не переставая.

– Достаточно, – говорю я.

Подняв пистолет, стреляю в мягкую часть его бёдра. Глушитель скрывает звук выстрела, но мы слышим, как пуля проникает в его плоть, а также крик, который вырывается, несмотря на кляп у него во рту.

– Я продолжу стрелять в разные места, пока ты не скажешь мне то, что хочу узнать. Я прострелю твоё второе бедро и коленные чашечки. Буду стрелять в твой пенис и яйца, а потом глаза. В этом пистолете двенадцать пуль. Сколько из них ты хотел бы почувствовать в своём теле, прежде чем я освобожу тебя?

Теперь он плачет. Слёзы и сопли отвратительно катятся по его лицу. И хотя я не страдаю гемофобией12 или мизофобией13, как сказала бы Наоми, но даже я считаю, это зрелище отвратительное. По лицу Наоми понятно, что её это возмущает.

– Возможно, я смогла бы найти покупателя, – сказала она, нахмурившись. – Но записей о том парне нет на компьютере. Он должен записать их, если они будут оцифрованы, я смогу найти его.

– Хорошая причина вести дела не только на бумаге, Эмиль. Если бы так, то ты никогда не встретил бы нас с Карен, и этот маленький тет-а-тет не должен был состояться. А теперь чёртов педик я хочу знать, у кого мой Караваджио.

Я сильно ударяю его, чтобы выбить маску из его рта, и вставляю в него свой ствол. От этого он мочится в свои штаны.

– Это по-настоящему отвратительно, – говорит Наоми. – Самая отвратительная вещь. Можно отбеливать пистолет? А подошвы твоей обуви? Думаю, она кожаная, и хорошо впитывает мочу. Ты должен их выбросить, Василий, – она хлопает ладонями по губам, понимая, что назвала меня настоящим именем.

Эмиль закрывает глаза, будто понимает свою кончину. Он не выйдет отсюда живым.

– У тебя есть два варианта. Ты умрёшь медленной и мучительной смертью, – я вытаскиваю шприц. – Это кураре14. Яд, который парализует тебя. Я выстрелю тебе в живот и вколю яд. Ты будешь часами истекать кровью, но не сможешь позвать на помощь. Похоже на то, как ты используешь мальчиков, которых крадёшь и продаёшь. Но вместо кураре ты используешь страх и наказания, чтобы заставить их молчать и подчиняться. У них нет голоса. Ты забрал его. Они истекали кровью внутри от сердечной и душевной травмы. Только тебе не придётся страдать от мучений годами, как им. Всего лишь часы. Даже у смерти можно выторговать лучшую сделку. Но если ты скажешь мне имя покупателя, то я выстрелю тебе между глаз, и страданиям придёт конец. А ты предстанешь перед судом высших сил. Что выбираешь?

– Он из Венеции, – кричит он. – Я не знаю личности покупателя. Но был ещё один посредник. Его зовут Марко Кассано. Ему принадлежит магазин масок на Дорсодуро. Пожалуйста, я могу дать тебе всё, что угодно. У меня много информации, я много могу продать. Я опытный. Обещаю. Я помогу найти владельца. Помогу. Хорошо знаю Марко. Ты не сможешь добраться до него без меня. Я смогу помочь.

– Мне не нужна помощь насильника мальчиков. Наоми, закрой уши, – и я стреляю.

Пуля попадает прямо между глаз, но не чувствуя себя удовлетворённым, поэтому стреляю в пенис и жалею, что сначала не сделал этого. Порывшись в его карманах, нахожу маленькую кожаную записную книжку. Внутри закодированные инициалами записи транзакций. Без сомнений Наоми взломает этот код. Нам нужно покинуть это место и вернуться в Хасслер. Подхожу к молодой девушке и развязываю её.

– Снимай свою одежду, – говорю я ей, и обращаюсь к Наоми. – Снимай плащ, обувь и жемчуг. Вам нужно с ней обменяться. – Надень мой пиджак, в кармане есть мягкие туфли.

Она делает всё, не протестуя. К её коже может прикоснуться только моё или новое. Я начинаю понимать её причуды, и их достаточно легко реализовать. В конце концов, где найти такую, которая не вздрогнет, пока я пытаю и убиваю людей. Я не шутил, когда сказал, что эта женщина создана для меня. Не могу оторвать глаз, наблюдая, как она снимает плащ и остаётся в корсете, делающим её талию тоньше, а груди выше. Она выглядит, как непослушная невеста.

У меня снова закипает кровь, но не от гнева или ярости, а от адреналина и густого горячего желания. Некоторые посчитали бы меня больным за появление желания после убийства человека, но знаю, Наоми так не думает. Она понимает, что гормоны, выделенные моим телом, создают и подпитывают страсть.

Не могу доверять ей, но хочу её. Возможно, даже нуждаюсь в ней.

– Идём, – громко говорю я, протягивая ей руку. – Нам нужно идти.

– Мы всё ещё в опасности?

– Нет. Мы нет, а ты да.

У неё расширяются глаза, и я слышу всхлип. Возможно, её, а может, той девушки. Девушка пожимает плечами, глядя на вещи Наоми. Жестом приказываю ей встать и подойти ко мне, чтобы я мог закрепить жемчужный ошейник на ней. Она непохожа на Наоми, но в тёмном свете и клубах дыма запомнится только одежда. Одежда и жемчуг.

– Возьми у него, что хочешь. В его кошельке около двух тысяч евро. Всё твоё. Но помни, если хоть шёпот об этой ночи просочится на улицу, я буду знать, что это ты. И я найду тебя, тогда ночь с Эмилем тебе покажется раем. Ты меня понимаешь?

Она кивает. Я держу Наоми за руку и опускаю голову.

– Тогда иди и наслаждайся своей свободой.

Наоми тащит меня за руку. Мы выходим из комнаты и из клуба, поднимаясь вверх по лестнице на улицу. Сцены из комнаты снова появляются в моей памяти. Действия Наоми и моя открытость к её прикосновениям озадачивают меня. Не могу разобраться в собственных чувствах, но Наоми не испытывает никаких угрызений совести, и я спрашиваю.

– Почему ты трогала меня в клубе?

– Мне захотелось, – просто говорит она. – Тебе не понравилось?

Нравится? Такое американское слово. Русские говорят, что это было приятно, но её рот на моём члене был более чем приятным... это было волнующе. Я откладываю эти воспоминания на время, не желая думать об этом больше, потому что они вызывают странные эмоции.

– Пройдёмся немного, возьмём такси и вернёмся в гостиницу, – говорю я ей.

Она держит меня за руку, пока мы маневрируем по узким булыжным улочкам, обходя главные дороги, и держим путь на север к Хасслеру. Воздух охлаждает моё тело и облегчает яростную боль в паху.

– Что такое гаремный мальчик? Когда он это сказал, твоя нога застыла.

Теперь я напрягаюсь.

– Это распространённое дело в некоторых странах Центральной и Южной Азии, хотя и распространилось за пределы этих регионов. Там берут молодых мальчиков, очень молодых мальчиков, и обучают их искусству сексуального рабства. Их лишают мужественности. Некоторых из них одевают в одежду для девочек. Они выглядят, как куклы, и выполняют все прихоти своих владельцев. Их называют гаремными мальчиками, иногда чайными мальчиками. И ещё иногда танцующими мальчиками.

– И только мальчики? – спрашивает она.

– Да. Всегда мальчики.

– А что там было про Талибан? Как они с ним связаны?

– Во «Дворце Императора» не торговали телами?

Она оказалась удивительно наивной в отношении этих вопросов. Запретный секс и сомнительные связи – идеальный товар для глубокого интернета, в котором она успешно работала по воле своего уже мёртвого похитителя Хадсона.

– Нет, я такого не делала. Я удаляла такие запросы и блокировала учётные записи. Я никогда не говорила об этом Хадсону, а он не заметил, потому что все остальные деньги были у нас.

Я киваю, раздумывая о её днях, проведённых в подвале у Хадсона, когда она защищала своих родных ударами пальцев по клавишам. Она гораздо более смелая, чем думает или признаёт.

– Талибан не одобряет развития педофилии. Многие вещи дозволены, но очевидно, не насилие над мальчиками.

– Это ужасно. Я никогда не слышала об этом.

– В мире много ужасных вещей, Наоми. Но люди с деньгами и властью могут защитить себя и своих близких. Этого же хочу и я. Не допустить, чтобы ужасные вещи коснулись людей, за которых я переживаю.


Глава 20

Наоми


В тишине мы возвращаемся в отель. Василий не говорит, а я чувствую себя сонной. Мучительно покидать клуб без затычек для ушей и маски на глазах. Всё вокруг грохочет мне прямо в мозг. Мне мешает впасть в очередной приступ только то, что Василий сильно сжимает рукой моё плечо.

Вероятно, всё-таки немного впадаю. С Василием я могу контролировать положение. В странных ситуациях он поддерживает безопасность для меня, поэтому я могу погрузиться в свои мысли и расслабиться. В какой-то момент отключаюсь в машине и начинаю напевать спасительную песенку про паучка, а когда возвращаюсь к реальности, понимаю, уже четыре часа ночи, и я в постели. Кто-то снял с меня туфли и засунул под одеяло. Но я всё ещё одета, и это точно сделала не я. Ведь я никогда не сплю в одежде.

Меня постоянно удивляет доброта Василия ко мне. Знаю, он просто убийца, а я его странноватый хакер-партнёр по преступлению, но в нём что-то есть. Он больше, чем друг. На самом деле, если бы мы были в другом положении, я бы назвала его лучшим другом. Никто, кроме него, не заботится о том, чтобы мне было комфортно. Он заботится обо всём, особенно в мелочах, показывая, что думает обо мне и моих причудах, даже когда я не в себе. Никто, даже мой брат Дениэл, так тонко не чувствовал мои нужды.

Рядом с Василием не чувствую себя уродцем или чудовищем. Он обставляет мои особенности, похожими на обычные вещи, а не странными. Меня переполняет непонятное чувство привязанности к этому человеку. Привязанности и очарования.

Интересно, где он сейчас.

Мне хочется пить, поэтому встаю с постели, и заметив открытый ноутбук, не могу сопротивляться манящему экрану. Зевнув, сажусь и погружаюсь в компьютер. Я проверяю сайты, обрабатываю входящую корреспонденцию и просматриваю учётные записи, чтобы увидеть, как работает мой скрипт, скрывающий следы. Маленькие понятные ежедневные ритуалы, которые успокаивают мой мозг. Я создала канал для отправки денег Дениэлу через случайные адреса. Немного здесь, немного там, и пополнение на его счёт не будет казаться подозрительным. Почти уверена, он проверяет счёт только раз в месяц, чтобы убедиться, есть ли на нём деньги. Хорошо, что ещё несколько лет назад я узнала пароль, и могу управлять его счётом. Мне нравится контролировать.

Также с помощью компьютера я выясняю прошлое Марко Кассано и Дорсодуро. Создаю запрос для поиска совпадений этих имён, учитывая, что буквы «с» и «о» могут быть заменены на знак доллара или ноль. Таким образом, чёрные хакеры пытаются замаскировать информацию. Я зеваю и с удовольствием улыбаюсь компьютеру, когда мой запрос получает миллионы бит информации.

Из гостиной номера разносится звук, похожий на удар. Остановившись, я выхожу, чтобы проверить, что там, тем более, мне всё равно хочется пить, и нужен какой-нибудь напиток.

Я приоткрываю дверь в номер и вижу затылок Василия. Он сидит в одном из кожаных кресел. Подойдя ближе, вижу, что у него в одной руке стакан с прозрачной жидкостью, а другая с пистолетом лежит на колене. Он не смотрит телевизор и не таращится в телефон, а просто сидит, уставившись в пространство.

Я колеблюсь, ведь мне не хочется его беспокоить, вдруг он медитирует. Но когда останавливаюсь, он щёлкает рукой, показывая, что я могу выйти вперёд.

Я выхожу и иду к креслу. Любопытно, что он не спит.

– Человеческому телу требуется от семи до девяти часов сна в ночное время. Лишение сна может вызвать проблемы с памятью и депрессию.

Я осматриваю его. Он не выглядит счастливым, но мне сложно судить об этом.

– У тебя депрессия, Василий?

У него один уголок рта искривляется, что должно быть, нужно считать улыбкой, но выглядит она так притворно, как мои собственные натужные улыбки. Иногда мне кажется, что у Василия, как и у меня, синдром Аспергера, просто он лучше это скрывает. Он кажется таким же странным, как и я.

Я остаюсь на месте, неуверенная в его настроении. В конце концов, он смотрит на меня. Его взгляд опускается и поднимается по моему телу. Он делает ещё один большой глоток своего напитка и говорит.

– Наоми, когда-нибудь нам придётся поговорить об одежде, соответствующей ситуации, – его русский акцент возвращается, он густой и тёплый, как одеяло.

Осмотрев свою одежду, понимаю, что на мне только корсет и трусики.

– Если ты не хотел, чтобы я была в этом, мог бы снять всё с меня.

Конечно, упоминание о моём раздевании вызывает вспышку воспоминаний из клуба, в основном, запахи и ощущения во рту.

– Я хочу пить, – заявляю я.

– Наливай. Присоединяйся.

Потираю руки, глядя на стаканы, стоящие в баре. Они выставлены в ряд, перевёрнутые вниз на бумажных подложках. Уверена, они чистые, но долго находятся на свежем воздухе. И кто знает, как долго, а я вспоминаю обо всех документах, которые видела относительно чистоты в отелях. И мне беспокойно. Моё обсессивно-компульсивное расстройство обостряется, когда я выхожу из зоны комфорта, а именно это и происходит. Я борюсь с желанием взять стаканы и вымыть их в раковине, но нет ни средства для мытья посуды, ни бумажных полотенец, ни стойки для сушки. Облизав губы, я раздумываю, иду к Василию и беру стакан из его рук. Осторожно поворачиваю стакан и прикладываю рот туда, где были его губы.

Он смотрит на меня, пока я пью. Это ужасная водка, но только такой напиток мне доступен, и я продолжаю пить. Закончив, я облизываю губы, и он спрашивает.

– Зачем ты это делаешь?

– У меня сохнут губы, – хмурюсь я.

– Нет. Я не это имел в виду.

Взяв стакан из моей руки, он гладит меня по пальцам, поворачивает стакан и касается языком там, где были мои губы.

– Ты всегда пьёшь из стакана там, где пил я. Зачем?

– Неуверена в чистоте стеклянной посуды, но уже знакома с твоими микробами. Если бы у тебя была инфекционная болезнь, я бы уже поймала её, поэтому пить с твоей стороны безопаснее, чем с любого другого бокала.

Он фыркает, задумчиво глядя на меня.

– Это комплимент с твоей стороны, не так ли, Наоми? Ты всегда говоришь правду.

Я хмурюсь. Он хотел комплимент? Он задал вопрос, а я ответила.

– Не понимаю.

Он машет рукой.

– Не обращай на меня внимания. Я становлюсь сентиментальным, когда нахожусь в отвратительном настроении. Полагаю, я надеялся услышать, что ты прикладываешь свой рот к моему стакану, потому что тебе нравятся мои прикосновения.

Склонив голову, я обдумываю это.

– Мне нравятся твои прикосновения. Но ты ведь не об этом спрашивал.

Василий долго смотрит на меня, а его взгляд скользит по моей груди, выбившейся из корсета. К моему удивлению, он кладёт пистолет на соседний столик, проводит рукой по моей талии и тащит меня к себе на колени. Я оказываюсь прижатой к нему бёдрами, а моя грудь практически прижата к его лицу. Кресло не настолько большое, чтобы мы разместились с комфортом, но думаю, это не то, чего хотел Василий. У него странное выражение лица, и мне жаль, что не могу распознать, что оно значит.

– Тебе удобно? – спрашиваю я, скрещивая колени.

– Нет, – говорит он тихим голосом. – Я изнемогаю. Но буду контролировать это. Не хочу напугать тебя.

Он опускает руку на моё голое бедро, сжимая его.

Сегодня Василий ведёт себя как-то бессмысленно. Я изучаю его лицо, которое находится так близко от моей груди, оно кажется несчастным и напряжённым. Плохо разбираюсь в большинстве выражений лиц, но знаю, когда уголки чьего-то рта опущены вниз, значит, его нужно утешить. Тем не менее, я не разбираюсь в таких вещах. В целом, не очень хороша и в эмоциях. Я прикусываю язык, чтобы сдержать желание выплеснуть на него факты от лицевых мышц, задействованных при хмурости, потому что хочу сделать что-то большее, чтобы отвлечь Василия.

Мне хочется помочь ему. Помочь, потому что он мне нравится. Он вдумчивый и добрый, несмотря на свою ярость. Я стараюсь думать о том, чтобы сделал Дениэл. Представляю своего брата, и через некоторое время неловко погладив Василия по плечу, спрашиваю.

– Ты хочешь поговорить?

Он поднимает на меня взгляд.

– Поговорить?

Возможно, я неверно истолковываю его настроение. У меня это плохо получается. Но хочу стать лучше, чтобы помочь ему. Видеть его несчастным огорчает меня. Я продолжаю похлопывать его по плечу, ощущая, как неуместно всё это.

– Дениэл всегда спрашивает меня об этом. Подумала, может быть, это уместно спросить. Я ошиблась?

Долгое время Василий молчит, но затем говорит.

– Полагаю, нам стоит обсудить то, что произошло сегодня вечером в той комнате.

Сто́ит? Я раздумываю об этом, вспоминая события, произошедшие в комнате. Моё внимание автоматически переключается на колени Василия и служение ему.

– Если хочешь поговорить об этом, давай, конечно. Я наслаждалась собой. Вполне. Это была моя первая попытка фелляции15. Никогда не думала, что такое может меня заинтересовать. Но обнаружила, что была очень возбуждена в тот момент, и хотела видеть твою реакцию. Это было то, что сделала бы Карен. И мне это очень понравилось. Мне грустно, что тебе не понравилось...

– Нет, Наоми, – говорит он мягким голосом. – Дело не в том, что мне не понравилось. Мне понравилось. Я имел в виду Эмиля.

Я морщу лоб.

– Я не хотела брать в рот у Эмиля. Только у тебя.

– Имею в виду, что я убил его. Перед тобой, – он наклоняет голову, рассматривая меня. – Я пытал его и стрелял в него. Несколько раз.

– Ну да, – пожимаю я плечами. – Я не знала его, а он стоял на нашем пути. Мне не жаль.

– Но ты не боишься? – он медленно ласкает рукой мою руку, будто теперь ему позволено прикасаться ко мне.

Думаю о его способности перемещаться назад, как переключатель. Когда он направил пистолет на яйца Эмиля и выстрелил, выражение его лица было каменным. А в следующее мгновение он смотрел на меня так жарко, что я подумала, он хочет меня поцеловать. Полагала, дихотомия16 должна беспокоить меня, ведь люди обычно связаны по-другому. Знаю, Дениэл убивал людей. Не считаю его плохим из-за этого. Не знала этих людей, поэтому не волнуюсь о них. Это звучит жестоко, но это правда.

– Я не боюсь тебя, – говорю я ему. – Ты хочешь, чтобы боялась?

– Нет, – говорит он хриплым голосом, лаская рукой моё плечо и пробегая пальцами по моим ключицам, что маленькие дорожки мурашек возникают на моей коже в ответ на его прикосновения. – Я желаю тебе испытать все эмоции, Наоми, но только не ненависть.

Он скользит кончиками пальцев по краю корсета.

– Не думаю, что ты до конца понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что я волк. Возможно, я должен открыть тебе глаза.

– Ты убиваешь плохих парней, – говорю я ему, выгибаясь вперёд так, чтобы он опустил свои пальцы на мои соски.

Он и так уже прикасается достаточно близко к ним. Если он немного опустится ниже, то коснётся их. От этих мыслей я увлажняюсь.

– Ты помыл руки, не так ли?

Он хихикает.

– Ты говоришь такие слова, будто они часть прелюдии. Да, мои руки чисты, Наоми. Не меняй тему. Понимаешь, что для меня значит быть волком?

– Ты убиваешь ради Братвы, – говорю я, не зная, как это происходит.

Изучаю его лицо и разглядываю все черты: большой сильный нос, квадратная челюсть, твёрдый рот, вытянутый в жёсткую линию. Не вижу выражения лица, но отчаянно хотела бы увидеть, чтобы понять, о чём он сейчас думает.

– Я волк Братвы. И ничто не встанет на моём пути. Ты это понимаешь?

– Скажи прямо, Василий, – немного сердито говорю я, и мне хочется, чтобы он глубже проник в мой лиф, а не тестировал меня. – Ты же знаешь, я не умею считывать эмоции, а теперь просто раздражаешь меня.

– Имею в виду, независимо от того, что от меня потребуется, Братва всегда будет на первом месте. Всегда первая. Вот, что значит быть волком.

Он продвигает руку не в мой лиф, а вверх, и ласкает моё горло, а я задыхаюсь от протеста.

– Если они попросят меня убить, я сделаю это. Неважно, что или кто это будет. Братва на первом месте. Ты понимаешь это?

Он продолжает ласкать рукой мою шею, но шестерёнки в моём мозгу вращаются, и эта ласка приобретает зловещий оборот. Он хочет, чтобы я подумала над тем, что он имеет в виду. Не важно, что или кто. В этом мире я мало о ком забочусь. Синдром Аспергера отключает эту функцию моего мозга. Но есть немногие, которых я люблю и умру за них.

Например, мой брат Дениэл. И мои родители.

У меня в сердце вскипает яростная боль, и я выворачиваюсь из рук Василия.

– Ты убил бы Дениэла?

– Если он встанет на моём пути.

Я подпрыгиваю с его колен, будто они обжигают.

– Что?

Он склоняет голову, будто кивает сам себе.

– Итак, теперь ты понимаешь. Я волк, и это не всегда удобно. Тебе всё равно, если я убью чужих людей. Ты будешь обнимать и целовать меня, пока волк на цепи. Но если я буду вынужден убить других людей? Если они встанут на моём пути?

Я смотрю на него, будто вижу незнакомца. Оглянувшись, я нахожу пистолет на столе, а стакан водки в руке. У него смята рубашка, но я не двигаюсь, чтобы поправить воротник. Впервые он выглядит... угрожающим.

Не знаю, что делать. Что думать. Этот человек требует, чтобы для меня стирали покупки и упаковывали в плёнку, ведь я не люблю микробов. Этот человек так нежно держал меня и красил мне волосы, чтобы мне не пришлось прикасаться к химикатам. Этот человек запомнил вещи, которые вызывают у меня приступы, и оберегает меня от них.

Я думала, мы команда. Думала, что нравлюсь ему. Не просто, как Наоми, а как женщина нравится мужчине. Мне нравилось сосать у него в клубе. Я даже хотела сделать больше для него.

А он всё это время собирался убить моего брата? А мои родители? Мне больно думать об этом.

– А что, если я? Если я встану на твоём пути?

– Это очень интересный вопрос.

– Это не ответ, – он раздражает меня. – Ты беспокоишь меня.

– Ты должна беспокоиться, Наоми, – говорит он, прокручивая лёд в стакане, прежде чем снова отпить с того же места, откуда мы оба пили. – Произошедшее сегодня в клубе заставило меня понять, что ты меня не боишься. А тебе, возможно, стоило бы.

Может быть, мне и стоило бы. Я смотрю на него и ухожу в свою комнату, закрыв за собой дверь. Снимаю одежду и залезаю в постель, чтобы уснуть, но я не устала. У меня в голове крутятся мысленные образы Василия с пистолем. Выстрел в маму. Выстрел в папу. Выстрел в Дениэла.

Чувствую боль в животе. Как я могу так сильно хотеть кого-то, зная, что он может причинить боль тем, кого я люблю? Как он может быть в один миг таким нежным и жестоким в другой?


Глава 21

Василий


Я должен успокоить её, положить руку на плечо и смахнуть слёзы. Но будет лучше, чтобы она боялась. Игнорируя напряжение в груди, я распаковываю вещи. Мне всё равно, что она боится меня. Всё равно, что я ещё чувствую, как её мокрый рот накрывает мой жёсткий член.

Я Василий Петрович. У меня нет чувств.

И Наоми не может служить оправданием. У меня нет чувств, потому что чувства препятствуют успеху. Если бы я начал чувствовать, то утонул бы в отвращении к себе и ненависти. Я всё ещё был бы тем маленьким мальчиком, который пытался защитить свою сестру с вилкой в руках против зверя, который нас родил. И подростком, который позволил использовать своё тело, чтобы его сестра оставалась невинной. И парень, который убивал и уничтожал, чтобы его сестра оставалась невредимой.

Если бы у меня были чувства, то я бы немедленно полетел в Москву, приехал бы на квартиру к Елене Петрович и проделал дыру в её прекрасном сделанном лице. Но чувства не могут изменить ни прошлого, ни будущего.

Мне всё равно.

Совсем.

Слёзы.

Страх.

Ненависть, которая сейчас расползается по её животу.

Ничего не имеет значения.

Только одну вещь я ищу, и это сила. Силой я раздавлю всех врагов, встану каблуком на горло всем, кто будет противостоять мне. Я могу предложить Наоми физическое удовлетворение, защиту и, возможно, даже мир.

Но не смогу дать ей успокоения, ласки или любви. Они для слабаков. И даже если бы я захотел, я не знаю, как это сделать.

У меня горит тело таким же сильным желанием к ней, как и моё желание убить Елену. Но жизнь воина – это воздержание и отложенное удовлетворение.

Не имеет значения, что мне хочется трахнуть Наоми, вонзив свои изнемогающие чресла в её щедрый фонтан страсти. Но как бы я не пытался выкинуть Наоми из головы, каждый раз, когда закрываю глаза, передо мной встаёт её обнажённый образ перед экраном компьютера. Мой член всё ещё чувствует, как по всей его длине двигается её влажный рот. Она щедрая и смелая, а я совсем не такой. Даже если бы я смог коснуться её света, я не заслуживаю.

Я беспокойно смотрю на Испанскую Лестницу в ночном великолепии. С моего балкона на седьмом этаже с лёгкостью могу разглядеть туповатых туристов. Несмотря на время, уличные торговцы розами и дешёвыми игрушками по-прежнему охотятся за своими пятью евро. На одной из верхних ступенек в нескольких шагах от отеля продавец несколько раз подбрасывает вверх светящийся гелиевый шарик. Вытащив винтовку, я прицеливаюсь.

Продавец снова бросает шарик, который через пять секунд по спирали падает обратно. Он подбрасывает снова. Отсчитав, выдыхаю и нажимаю на курок. В момент попадания пули в шарик время замедляется. Неоновая жидкость внутри шарика вырывается, и краска разбрызгивается в темноту у основания фонарного столба. Продавец откидывает голову, и у него челюсть падает вниз.

И тогда время возобновляет ход. Шарик падает. Пьяные гуляки в страхе кричат и спотыкаются о ступеньки. Другие продавцы начинают упаковывать товар, но продавец гелиевого шарика просто смотрит в небо, задаваясь вопросом, куда делась его игрушка. Небеса забрали её.

Положение луны в небе напоминает о времени. Офис по изготовлению поддельных документов скоро откроется. Наоми в спальне всё ещё дремлет. Красота её тела очевидна и не утешительна даже под льняными простынями и пышным хлопковым одеялом.

Смотреть и не трогать – мучительно. У меня стягивается тело, когда я представляю, как скидываю с неё одеяло и ныряю к ней между ног. Наши рты яростно сливаются, когда я вхожу в её гладкую промежность, пытаясь снять напряжение между нами.

Я не был бы нежным, не в первый раз, но увидел бы, как она кончает. Знаю много трюков. Как, например, скрутить бёдра, чтобы попасть точно в экстрачувствительную часть её плоти. И правильное положение бёдер, чтобы своей тазовой костью тереться о её клитор. А ещё точное усилие зубов на сосках, не слишком мягкое, но и не слишком сильное. Мне приходилось использовать эти уловки в течение долгого времени, но никогда ради своего удовольствия.

Но я хотел бы увидеть реакцию Наоми на мои приёмы, как она будет запоминать каждое усилие и измерять каждый шаг.

Мне нужно больше сил, чтобы абстрагироваться от неё, чем я хотел бы признать.

На улице появляется такси.

– Пора идти, Наоми, – зову я.

Спотыкаясь, она выходит из спальни, одетая в свободное платье цвета бледного персика. Шелковистый материал прилипает к её округлостям, создавая соблазнительные тени. У неё взъерошены волосы, а красная помада, которую она наносила в клубе, размазана. Она выглядит так, будто хорошо потрахалась и наслаждалась этим. У меня член становится толще в ответ на это зрелище. Возможно, следовало застрелить и себя, после того как я покончил с Эмилем.

Я бросаю ей длинный пиджак. Она сможет переодеться в поезде.

– Идём, – говорю я, и мой тон грубее, чем обычно, но Боги небесные, что делать человеку, которого так искушают.

Она пожимает плечами, осматривая пальто, а я разбираю и пакую винтовку. Мне не хочется смотреть на неё, но я не могу. У неё ноги покрыты чулками, намекая на то, что я знаю, что там выше коленок. Она выглядит вдвойне провокационно. Вероятно, все непорочные девы, доставшиеся варварам, не были такими чарующими.

В вестибюле, пока мы выписываемся из номера, я еле сдерживаюсь, чтобы не избить разинувшего рот клерка, который пялится на неё с похотью в глазах.

– Нам нужно такси, – лаю я, пока он не отрывает от неё взгляда, и я кричу громче. – Такси до Термини Стационе. Быстро!

Мой резкий окрик заставляет его кивнуть и выполнить приказ, но не отрывая взгляда от Наоми. Я должен достать пистолет и застрелить его.

Наоми всё ещё моргает, как сова, глядя на меня, будто ещё не до конца проснулась.

– Куда мы едем?

Одна часть меня не хочет ей ничего рассказывать, но это неправильно. А другая часть меня хочет рассказать ей всё. Положить голову на её мягкие колени и выплеснуть все мои заботы, ведь она любит меня, как одомашненного волка. Но я даю ей лишь мельчайшие детали.

– Firenze.

– Firenze?

– Флоренция, – перевожу я.

Мгновение она размышляет об этом, и у неё запускаются механизмы. Я наблюдаю за ней краем глаза, потому что не хочу смотреть в открытую, и почти вижу, как двигаются её шестерёнки.

– Там находится статуя Давида. Я бы хотела её увидеть. О, и галерея Уффици приятное место. Там находится картина «Рождение Венеры Боттичелли». Ты видел её? А мы сможем увидеть Пизанскую башню? Я бы хотела изучить её, чтобы понять, как она всё ещё не упала.

– В этих местах толпы. Много людей.

– Ох... ну, думаю, может быть, всё будет хорошо. Я могла бы снова воткнуть затычки для ушей.

Я потираю рукой лицо.

– Мне жаль, Наоми. Я озабочен нашим путешествием, поэтому нам предстоит короткая дорога. Возможно, в другой раз мы сделаем это, но не в эту поездку.

– Конечно. Я поняла.

Её милостивое одобрение моей неприветливости заставляет меня чувствовать себя ещё хуже. В такси я не могу говорить на протяжении всей дороги до железнодорожного вокзала.

Рассвет восстаёт из облаков, заливая румяным светом окружающий пейзаж. Даже приземистая уродливая станция Термини выглядит романтично в этом свете. Бросив водителю деньги, я вытаскиваю Наоми из машины и беру наши сумки. Выбираю самый ранний поезд, чтобы избежать большой толпы. Места, которые я забронировал, находятся в тихой части в вагоне бизнес-класса.

Уложив сумки на багажные места, жестом прошу Наоми сесть. Она без единого слова занимает своё место и смотрит в окно. У неё двигаются губы, но я не могу разобрать ни слова. Я ложусь на сидение рядом с ней и закрываю дверь купе. Сейчас оно похоже на стеклянную гробницу. Тихую и угнетающую.

Почему я отталкиваю её, когда она не что иное, как принятие меня, моих кровавых жестоких черт и собственных особенностей? У неё была возможность предать меня. Её предыдущая ложь не была самозащитой.

Что-то смещается внутри меня. Больше не хочу этой пропасти между нами, но раз я в ответе за неё, мне её и преодолевать.

– Ты хочешь переодеться? – спрашиваю я.

Она не отвечает.

– Наоми?

Она снова игнорирует меня. К её повторяющимся беззвучным словам добавилось небольшое покачивающееся движение. Поезд медленно заполняется, мучительно медленно. Положив пальцы на стол, я смотрю на её затылок, волосы спутаны. Это не в её духе. Наоми – человек порядка и точности. То, что она не пытается выпрямить волосы, вызывает беспокойство. Забравшись в её сумку, я достаю расчёску.

– Это скоростной поезд. Всего несколько часов, и мы будем во Флоренции.

Я медленно расчёсываю её волосы, стараясь не тянуть корни. Годы расчёсывания чужих волос научили меня этому. Выключаю эти воспоминания. Медленно расчёсываю прядь за прядью, разделяя каждую отдельно.

– Флоренция – интересный город. У него нет выхода к морю, крупного порта. Но тем не менее, река Арно вызывала крупнейшие наводнения. В шестидесятых река затопила город, смела ворота баптистерия Гиберти и уничтожила многие другие драгоценные артефакты. По всему городу есть маркеры, отмечающие уровни наводнений. Они выше твоей головы, Наоми.

Её покачивание останавливается, и она немного обмякает, но всё ещё где-то витает. Спутанные пряди почти исчезают, но я продолжаю проводить расчёской, гладя шелковую бронзово-каштановую завесу.

– В ранние утренние часы у дверей баптистерия мало людей. В отеле Циметире Сан-Миниато-аль-Монте много открытого пространства. Там не будет многолюдно. Внутри Санта-Мария-дель-Фьоре находится вход в Санта Репарату. Это оригинальный собор, а на его вершине – Санта-Мария. И там никого не бывает. Это не Пиза или Рождение Венеры, но это часть сердца Флоренции.

– Ты возьмёшь меня туда? – тихо спрашивает она.

– Да, – хрипло отвечаю я, и её мольба пронзает меня, словно стрела, ведь мне нравится, когда она болтлива и откровенна. – Возьму, но сначала нам нужно отправиться к Гийому. Он знаком со многими во Флоренции и поможет нам с делами.

– Какой он человек?

Я печально улыбаюсь, потому что она совершенно точно сформулировала свой вопрос. Не кто он, а какой он человек.

– Он – коллекционер. Но у него нет «Мадонны». Его не интересуют религиозные картины. Скорее, ему нравятся светские и необычные вещи. Пенис быка, используемый святыми в Персии, чтобы лишить невинности девственниц в их первую брачную ночь.

На этом Наоми поворачивается с ясными глазами. У неё появляется интерес, и она не может удержаться от вопросов.

– Как он не засох? Ведь сразу после отсечения от тела он должен начать разлагаться. Это какая-то мумификация? Думаешь, он покажет мне его? А что ещё у него есть? Однажды в школе я пыталась мумифицировать лягушку. Мы должны были препарировать её, но я подумала, что было бы интересно сначала мумифицировать её, чтобы проанализировать и сравнить старение органов, но учитель не позволил мне этого. Ему показалось, что так использовать лягушку неправильно. Но лягушка уже была мертва, вряд ли у неё были какие-то чувства. Она казалась вполне подходящим образцом.

– Этот пенис вырезан из слоновой кости. Но я согласен с тобой. Лягушка уже была мертва, – признаю я, удивляясь её рассказу.

Будучи студенткой Наоми, наверное, была ужасом. Умнее своих учителей. Без сомнения, они не были подготовлены, чтобы справиться с её вопросами и жаждой знаний.

– А твои родители? Что сказали они?

– О, они перевели меня в другую школу, предназначенную для таких людей, как я.

– Страдающих синдромом Аспрегера?

– Нет. Ну, знаешь, для чудиков.

– Ты не чудик, Наоми, – резко отвечаю я.

Она пожимает плечами.

– Неважно. Школа была хорошая. Все учились в собственном темпе, некоторые продвигались быстрее, чем другие. Однако при достижении определённого уровня нас заставляли посещать университетские занятия. Одна девушка сказала мне, что эти занятие плохие, потому что профессора не заинтересованы в знаниях, а лишь вещают на лекциях то, что будут спрашивать на экзаменах. Я оставалась в своей маленькой школе в Монтессори, как можно дольше, пока они, наконец, не поняли, что на самом деле я ничего не делаю.

– А какого тебе было в университете?

Ещё одно пожатие плечами.

– Так же. Я смогла провести несколько самостоятельных исследований. Например, в теории эгоистичных генов с применением нового понимания регуляции генов, как гены превращаются сами в себя. Ричард Докинз открыл эгоистичный ген в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, основываясь на сотне работ Менделя по теории генов.

В ответ на мой непонимающий взгляд она начинает объяснять.

– Докинз доказал, что ген реплицируется, если это необходимо для выживания или адаптации. А другие гены, которые не нужны, вымирают. Но понимание того, как функционируют гены, порождает новые гипотезы. Конечно, ответа пока нет. А раз нет ответа, нужно исследовать ещё. Я могла бы провести собственные исследования. В общем, было весело.

Стук в стеклянную дверь прерывает нашу дискуссию.

– Tе o caffè?

– Кофе. Ты будешь, Наоми?

– Апельсиновый сок, если он бутилирован.

– Succo d’arancia, – говорю я буфетчице.

Она наполняет стаканы и передаёт нам напитки вместе с салфетками и влажными полотенцами.

– Dolce o salato? – она показывает пакетики с печеньем и крендельками.

– Ты хочешь сладкого или солёного, – спрашиваю я у Наоми.

– Солёного.

– Due salato, – говорю я буфетчице, показывая два пальца.

– Что это? – Наоми приподнимает тонкий пластиковый пакет с названием поезда на нём и надписью «Salvietta Rinfrescante».

– Это влажное полотенце. Ты можешь вытереть им руки.

Тут же открыв его, Наоми вытирает лицо, шею и руки, а затем протирает стол. С ужасом она показывает полотенце мне. Поезд «Trenitalia» быстрый, но возможно, не такой чистый, каким мог бы быть. Без слов я протягиваю ей своё полотенце. Она открывает его и начинает лихорадочно вытираться им.

– Мне нужно ещё одно, – пыхтит она.

Я поднимаюсь и открываю дверь, чтобы позвать буфетчицу, но вижу, как мужчина в чёрном костюме и тонких чёрных перчатках поворачивается, вытаскивая пистолет.

– Мне нужно ещё одно полотенце, – кричит Наоми позади меня.

– Моей спутнице нужно ещё одно влажное полотенце, – говорю я рябому загоревшему лицу.

Он наклоняется и поднимает пистолет. Я поднимаю руки вверх и обхватываю ствол. Одним движением я шагаю к нему и выхватываю пистолет. Это удивляет его, и спотыкаясь, он шагает назад. Я засовываю пистолет ему в горло и поворачиваю его, а второй рукой стреляю в другого человека в чёрном костюме, идущего по проходу.

– Наоми, хватай сумки, – кричу я, встав ногой на горло первого злоумышленника.

Чувствую перемещение в воздухе позади меня, поэтому опускаюсь на колени, перекатываюсь и резко выпрямляюсь. Стоя на одном колене, я прицеливаюсь и стреляю. Мужчина спотыкается, но успевает нажать на спусковой крючок, прежде чем упасть на колени. Я снова стреляю, целясь на этот раз в его руку, и он опрокидывается. Думаю, я попал ему в плечо. Жжение рядом с моим бицепсом предупреждает меня, что одна из пуль установила какой-то контакт с моей кожей. Но в ране нет пули. Скорее всего, срезало внешний край плоти мышц. На данный момент это не имеет никакого значения.

– Наоми, – снова кричу я, и бегу к первому нападавшему. – Сумки.

Она выходит.

– Тебе не нужно кричать. Я слышала тебя и в первый раз. Повышать голос стоит только в том случае, если у слушателя есть проблемы со слухом или что-то заглушает звук. На самом деле, в некоторых случаях лучше говорить на октаву потише, вместо того чтобы говорить громче. Исследования показали...

Нападающий встаёт и наклоняется, чтобы схватить меня за лодыжку. Я снова стреляю. Осталась одна пуля. Задвинув Наоми обратно в купе, я роняю нападавшего, и пинаю коленом его в живот. Он кряхтит, а я стреляю в упор ему в плечо, рана огромная. Кровь бьёт фонтаном. Он кричит, а я давлю прикладом пустого пистолета на его рану, что заставляет его выть, как животное.

– Кто тебя послал?


Глава 22

Наоми


Вокруг нас кричат люди, когда Василий сильно давит пистолетом на рану незнакомца.

– Кто тебя послал? – снова ревёт Василий.

И я понимаю, что этот человек – ещё один убийца. Он воет, пока Василий мучает его, а я хочу мысленно уйти от шума. Но Василий нуждается во мне, поэтому я засовываю в уши свои беруши, заставляя дыхание успокоиться. Кроха-паучок...

Человек усмехается, глядя на Василия, и разламывает что-то зубами. Василий сердито откидывает его, и во рту у мужчины что-то пенится с пузырьками. В восторге я смотрю на это, гадая, что может вызвать такую химическую реакцию. Но выхватив сумки из моей руки, Василий перекидывает их через плечо, берёт меня за руку и тащит куда-то.

До меня доносится визг, заглушённый берушами, и я понимаю, что мы тормозим. Поезд замедляется и кажется, всё движется против нас.

Люди вокруг продолжают кричать, когда Василий тащит меня через вагон в двери в дальнем конце. Он толкает её и выталкивает меня. Мы оказываемся на платформе между вагонами, а рельсы продолжают визжать от тормозящего поезда.

Василий говорит мне что-то, хватая меня за подбородок, заставляет посмотреть на него. Я почти глуха от берушей в ушах, но вижу, как двигается его рот, когда он говорит.

«Смотри на меня. Беги. За мной».

Поезд продолжает визжать, а Василий выбрасывает сумки на землю, шагает на ступеньку и свешивается с неё. Он оглядывается на меня, наверняка увидев только мои широко раскрытые глаза, и я снова разбираю слова «за мной», а он прыгает на землю и бежит рядом с поездом, пока не начинает катиться.

Я просто... Что за чёрт.

Василий – этот сумасшедший русский просто спрыгивает с поезда и ждёт, что я последую за ним. Не могу здесь оставаться, но и прыгать тоже не хочу.

Конечно, меня восхищает тот факт, что он может такое сделать. Интересно, какая у нас скорость. А что, если он навредит себе. Но времени нет. Через затычки слышу звуки тревоги, слабые, но раздражающие. Поезд движется всё медленнее и медленнее, и через мгновение полностью остановится. Не могу оставаться здесь. Перешагнув на лестницу, как это сделал он, я смотрю на мчавшуюся подо мной землю, прыгаю и бегу так же, как и он.

Удар в ноги оказывается сильнее, чем я ожидала. Пытаюсь бежать, но земля уходит у меня из-под ног, и в конечном счёте, я падаю. Потеряв равновесие, я скатываюсь вниз по холму в зелёную траву. Воздух вырывается у меня из лёгких, пока ошеломлённо лежу на спине. Кажется, я потеряла одну затычку. Коленная чашечка. Или обе. Всё болит. Если я умру, надеюсь, они вернут меня домой.

Надо мной нависает тень, и я прищуриваюсь. Василий.

– Наоми?

Я постанываю. Только что выпрыгнула из поезда. Неужели он ждёт, что мы будем вести разговор?

Он опускается на колени рядом со мной и пробегает руками по моему телу.

– Говори со мной. Скажи, что с тобой всё в порядке.

Я выжидаю, может, он коснётся руками моей груди или между ног, но к моему разочарованию, он этого не делает.

– Должно быть, поезд шёл очень медленно, иначе мы сломали бы несколько костей просто из-за скорости...

Он прерывает меня своим смехом.

– Это не смешно.

– Я смеюсь не потому, что это смешно, а потому, что рад, что тебе не больно, – он протягивает мне руку. – Идём. Вставай.

– Встаю я, встаю, – ворчу я, хватая его за руку, и поднимаюсь, кроме синяков и боли в мышцах, всё в порядке. – Почему мы выпрыгнули из поезда?

Как только я встаю, он снова исследует моё тело своими руками, гладит конечности и кожу, будто не верит, что я действительно в порядке. Это почти... мило. Этот человек одержим моим благополучием. Удовлетворившись тем, что я цела, он отвечает.

– Мы спрыгнули потому, что несколько человек видели, как я убил тех людей, и они будут нас искать. Иди за мной. Мы заберём сумки и спрячемся, пока поезд не уедет.

Я рысью бегу за Василием, спускаясь по дорожке. Сумки почти в миле от нас. Забрав их, мы перегибаем холм и прячемся в кустах и траве. Не могу отделаться от мысли, что мы преступники, которые ими претворяются. Одежда Василия порвана и окрашена травой. Уверена, что и я выгляжу ужасно.

– Какой план? – спрашиваю я Василия.

Он ничего не говорит. У него сжимается челюсть и ходит туда-сюда, но в отличие от человека в поезде, у него изо рта не пузырится пена. С любопытством я наблюдаю, вдруг это произойдёт.

– В одном из твоих зубов есть ядовитая капсула? У мужчины в поезде была.

Он качает головой.

– Я просто думаю.

Я снимаю травинку с его воротника и глажу пальцами одежду. Он выглядит помятым, но не менее яростным.

– Думай лучше. Нам нужен план, Василий.

– Я знаю.

Но он не делится. Чувствую, как разочарование встаёт у меня в горле.

– Ты должен рассказать мне, что происходит. Те люди в поезде были людьми Голубева?

Василий смотрит на меня так, будто я должна что-то понять.

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что Голубевская Братва состоит из дураков, которые врываются и захватывают дома. А эти люди были разумными убийцами. Они были профессионалами.

Полагаю, что Голубевы не такие.

– Значит, люди Эмиля?

– Эмиль не мог послать за нами убийц. Никто, кроме той девушки, не мог сдать нас. А я сомневаюсь, что она будет говорить.

Я хмурю брови.

– Так, кто же ещё пытается нас убить?

– Интересный вопрос, да?

– Как много у тебя врагов?

У него сужаются глаза.

– Всё, кто мне не друзья – мои враги.

– Хорошо, сколько у тебя друзей?

Он молчит. Либо он углубляется в свою память, либо действительно никого не считает другом. Чувствую в нём признаки несчастья, которые меня удивляют. Я несочувствующий человек, но ощущаю, что Василий принадлежит мне. Его микробы, улыбка, кожа, запах – всё моё. Недовольна тем, что он кажется одиноким. Знаю, какого это.

Погладив его руку, игнорирую, когда он отталкивает рукой мои пальцы.

– Я буду твоим другом, Василий. Пока.

Пока он не угрожает тому, кого я люблю. Я вспоминаю его слова прошлой ночью. Он убьёт Дениэла или моих родителей, если они окажутся у него на пути. Эту мысль я не могу сейчас обработать. Если начну задумываться об этом, то мой ум побежит по бесконечным несчастливым кругам. Так что я откидываю эту мысль и обдумаю её позже, когда мы не будем сидеть на корточках в кустах у дороги.

– Мне не нужны друзья. Я волк.

– Это грустно, – говорю я ему.

Василий ведь неоптимизированный компьютер, как я, поэтому у него должно быть много друзей. Разве не так? У Дениэла много. Я испытываю сочувствие к моему, не имеющему друзей, волку.

– А разве мы не друзья?

– Ты всё ещё считаешь меня другом после всего, что я тебе сказал? – спрашивает он своим низким сильным голосом.

Я вспоминаю наш разговор. Когда он заявил, что убьёт людей, если это потребуется. Людей, которых я люблю. Но... он никогда не говорил, что причинит боль мне. Думаю, как аккуратно он расчёсывал мои волосы и говорил со мной в поезде, чтобы успокоить мой нестабильный ум. Это не похоже на действия человека, которому на всех наплевать.

Я разрываюсь.

– Считая меня, у тебя на одного врага меньше, – говорю я, не желая полностью сдаваться.

У него по лицу пробегает слабая улыбка, и мне кажется, я выиграла какой-то приз.

Он смотрит на дорогу и на здания вдалеке, куда угодно, только не на меня. Вдали слышится рычание мотора автомобиля, и Василий подталкивает меня.

– Пойди к машине и попроси о помощи. Одинокая женщина менее опасна, чем мужчина. Если надо прикинься, что у тебя приступ. Когда они остановятся и откроют дверь, я нападу.

О, нет. Угон машины? Мне не нравится этот план. Одно дело угнать машину, оставленную на дороге. И другое, напасть на водителя. Мой глупый отвратительный ум представляет за рулём «Вольво» Дениэла, и я паникую.

– Мы не можем оставлять за собой полосу преступлений по всей Италии, – возражаю я.

Я в нескольких дюймах от нового уродства.

– Давай, Наоми, – рычит он. – Быстрее.

– Нет, – говорю я, обнимая его за талию, прислонив голову к его груди.

Я залезаю на него всем своим весом на случай, если он проигнорирует меня и попытается угнать машину сам.

Ожидаю, что он отбросит меня в сторону, и сцепив руки, висну на нём, словно мешок с песком. Чувствую, как он напрягается, но не двигается, пока машина проезжает мимо. Секунды проходят. Звук мотора исчезает вдалеке, а Василий кладёт руку мне на плечо. Он гладит меня по волосам.

– Наоми?

– Не надо больше, хорошо? – говорю я, понимая, что снова близка к тому, чтобы расплакаться. – Разве мы не можем просто купить велосипеды у одного из местных жителей и поехать в ближайший город?

У него мягкий голос. Такой мягкий, что мне приходится напрягаться, чтобы расслышать.

– Да. Мы можем.

Спустя несколько часов, мы бросаем велосипеды, и прихрамывая, идём в место, которое, по словам Василия, называется Феррара17. Неторопливо мы покупали велосипеды, одежду и шляпы в туристических магазинах, а затем покружили по городу, будто осматривали достопримечательности, прежде чем вернутся в отель. Мне пришлось обмотать ноги своими юбками, чтобы не стереть их ездой на велосипеде.

К тому времени, как мы прибываем в наш номер, я измучена мысленно и физически. Это небольшая комната с одной крошечной кроватью. Она совсем не похожа на гранд-люкс с видом на город, который был у нас в Риме. Обстановка простая, а на кровати уродливое одеяло, которое выглядит так, будто кишит микробами. Подолом своего платья я пытаюсь отчистить матрас и беру из ванной полотенца, чтобы застелить.

– Нет, не надо, – говорит мне Василий. – Они нам понадобятся.

Я останавливаюсь.

– Все они?

– Сегодня вечером мы снова красим волосы, – говорит мне Василий. – В этот раз ты будешь рыжей.

– Как кровь, – хнычу я. – Я ненавижу красить волосы, Василий. Запах и грязь настолько ужасны.

– Это необходимо, – говорит он. – Я буду с тобой. Всё будет хорошо, – он кивает в мою сторону. – Иди. Снимай одежду, – говорит он, снимая свою. – Ты не хочешь, чтобы на твою кожу попала краска. Я буду всё контролировать и не оставлю следов.

Я снимаю платье, всё ещё недовольная тем, как обернулся этот день.

– Я устала от Италии. Мы можем сейчас поехать в Россию? Я хочу снег и дачу.

– Пока нет, – говорит он. – Надо немного подождать, Наоми.

Он тянет руки к моему телу, пробегая по тёмным синякам на моих плечах.

– Тебе больно?

– Я выпрыгнула из поезда, – говорю я ему, – и неудачно приземлилась.

Он хихикает, гладя мою кожу большими пальцами, отчего мои соски напрягаются и болят.

– Ты была права насчёт костей. Поезд останавливался, иначе бы мы погибли.

Он доходит пальцами до самого яркого синяка, а затем продвигается по всему моему телу. На мне только бюстгальтер и трусики, но он всё ещё проверяет, цела ли я.

– У тебя ничего не болит, кроме синяков?

– Кажется, нет, – говорю я ему. – Хотя, возможно, тебе стоит посмотреть на мои зрачки, чтобы увидеть, есть ли у меня сотрясение мозга. Чтобы его получить, вовсе не обязательно ударяться головой. Нужен только быстрый удар назад и вперёд. А травма головного мозга является причиной смерти номер один среди людей в возрасте до сорока лет...

Он накрывает моё лицо руками и смотрит мне в глаза. Я отвожу взгляд, но он сжимает руки на моих щеках.

– Посмотри на меня.

Его голос настолько твёрд, что немного пугает меня. Я смотрю на него, хотя чувствую себя немного странно. Он слегка трясёт меня.

– Ты не умрёшь, Наоми.

– Сотрясение мозга, скорее всего, нанесёт вред здоровью моего мозга. И если у меня травма головы...

– Ты в порядке, – говорит он, задумчиво глядя на меня, и скользит пальцем по моей нижней губе, а затем отпускает меня. – Идём, нужно перекрасить волосы, прежде чем кто-то найдёт нас.

Кажется, он торопит меня, и это не похоже на него.

– У тебя стресс? Возможно, у тебя сотрясение мозга. Оно чаще встречается у мужчин, чем у женщин. Одним из признаков сотрясения является раздражительность...

– Наоми, если я и раздражителен, то это потому, что не доволен появлением новых загадочных убийц. Они должны были появиться после «Мадонны». И это меня злит по целому ряду причин, одна из которых в том, что они нацелились на тебя.

Он поднимает кулак, и на мгновение мне кажется, что он ударит в стену, но он этого не делает. Опустив руку, возвращается к раздеванию. Я иду к сумкам и достаю маленькие бутылочки с краской, которые он упаковал на экстренный случай. Василий сказал, что тоже покрасит волосы. Думаю, он станет шатеном. Было бы странным, если мы оба стали бы рыжими. Хотя мысль об этом образе заставляет меня улыбаться.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Василий снимает липкую тёмную от крови рубашку и оголяет рану. Он и его одежда в крови, а теперь кровь течёт на полотенце, которое он прижимает к ране.

О, боже. Столько крови. Должно быть потому что он бежал. Ему нужна медицинская помощь. Я быстро моргаю, потому что у меня темнеет в глазах. Это не моя рана. Это не моя кровь. Это не моё.

Но Василий принадлежит мне, а значит, его рана может быть моей. Я с силой сглатываю, но потом теряю сознание.


Глава 23

Василий


– Ты забыл про свои брови, – говорит Наоми, сидя в постели, где она ест крекеры и пьёт сок.

Когда она потеряла сознание от вида моей раны, я положил её в ванную, и пока она была без сознания, покрасил её волосы в тёмно-рыжий цвет, чтобы соответствовать новым документам, которые мы получим у Гийома. Я знал, она бы предпочла так. Она пришла в себя, когда я уже смывал краску с её волос. Но к счастью, она закрыла глаза, чтобы не видеть весь этот беспорядок. Закончив, я отнёс её обратно в кровать и покрасил свои волосы в коричневый.

Выйдя на улицу, я нахожу ещё открытую пиццерию и покупаю нам две штуки. Половина ей и полторы мне. Надеюсь, сыр достаточно коричневый для неё.

В ванной я замечаю свою ошибку. Волосы на голове довольно тёмные, а лицо кажется бледным. Я хмурюсь. Она стоит позади меня с чёрным маленьким продолговатым предметом.

– Это тушь.

Открыв её, я изучаю неровную изогнутую кисть, покрытую тёмно-коричневой субстанцией.

– Нанеси её на меня, – приказываю я.

Она морщит нос. Наоми не нравятся мои приказы, но она подчиняется. Я сажусь на грязную кровать, которая мала даже для одного, не говоря уже о двух. Но мы ещё боимся нашего прыжка с поезда.

Нам нужно отдохнуть, прежде чем сможем двигаться дальше. Удивительно, я не могу сопротивляться ей независимо от того, что простыни грязные, а на плече кровь. Я смирился с собственными слабостями, и планирую объяснить это Наоми, прежде чем мы ляжем. Она – единственная из всех людей должна понимать, что невроз – по крайней мере, не из-за интеллектуального уровня.

Рыжие волосы обрамляют её лицо. Не знаю, как она подкрасила брови, но они тоже имеют рыжеватый оттенок. Девушка по-прежнему красивая, но почему-то не Наоми. Цвет слишком суровый для неё или слишком рыжий, или просто не её.

– Ты мне больше нравилась блондинкой.

Она берёт свои волосы в руку и рассматривает их.

– Мне тоже.

Шагнув вперёд, она встаёт у меня между ног и нагибается. Неудобная поза для неё.

– Почему бы тебе не присесть ко мне на колени, – говорю я.

– Но ты ведь не любишь, когда к тебе прикасаются, – напоминает она.

– Это не прикосновение, а предоставление места для тебя, чтобы ты смогла сидеть, пока мы завершаем мою маскировку.

Должно быть, объяснение убеждает её, потому что она несколько раз кивает и садится мне на колени. Я откидываюсь, чтобы она не упала, и опускаю руки ниже по её телу.

– Василий, я сейчас и так близко к тебе. Не держи меня так крепко.

И понимаю, я притянул её к себе так близко, что наши животы на одном уровне, а другие части тела соприкасаются. Заставляю себя расслабиться, ослабевая хватку.

– Тебе тяжело, – говорит Наоми, наклоняясь вперёд с маленькой щёткой.

Наблюдаю за ней, как она держится холодно без каких-либо признаков, но она возбуждена. Проведя с ней вечер в секс-клубе, я узнал, как она выглядит и как звучит её голос, когда возбуждается. У неё блестят глаза, а слова становятся провокационными. Если бы девушка хотела меня, она сказала бы что-то вроде...

– Пенис мужчины составляет около пятнадцати сантиметров. Влагалищный канал может быть длиннее, но точка G находится всего в двух-семи сантиметрах внутри. Большинство женщин кончает от клиторальной стимуляции, а не от секса с половым членом во влагалище, но для этого достаточно пятнадцати сантиметров. Пятнадцать сантиметров, иногда на семь сантиметров больше. Хотя если у кого-то тридцати сантиметровый член, то он не в каждое влагалище сможет войти так, чтобы ничего не повредить.

Похоже, мне нужна пара уроков, чтобы начать её понимать.

– Ты хочешь секса со мной, Наоми?

– Конечно. В целом, я не нуждаюсь в сексе. Но я бы хотела, чтобы твой рот оказался между моих ног. И хочу почувствовать твой пенис внутри себя. Думаю, это будет хорошо, основываясь на предварительных эмпирических18 данных.

Я возвращаю руки на место, чтобы крепче её обнять.

– Наоми, ты должна знать, что я плохой человек. Уверена, что хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе таким интимным образом?

– Потому что ты убиваешь людей? Кажется, люди, которых ты убиваешь, нуждались в этом. Как те парни в поезде. Они убили бы нас, так что тебе было лучше застрелить их. Ты не должен чувствовать себя плохо из-за этого, – она отводит свою кисточку в сторону, а потом наносит на мои брови. – Не трогай брови. Тушь должна высохнуть. Выглядит хорошо.

– Тебе ничего не мешает?

– Вернёмся к убийствам или ещё чему-то? И да, я была расстроена, когда ты сказал, что убил бы моего брата или моих родителей. Это была шутка? Я не понимаю шутки. Имею в виду, что я их понимаю, потому что умная, но не понимаю, почему они смешат.

– Это была не шутка. Ты должна знать это до того, как заняться со мной сексом. Я убью всех, кто встанет на пути к моей цели.

Я уверенно обнимаю её тело над своей растущей эрекцией, потому что не хочу, чтобы она уходила. Даже если, я и опасен для неё. Даже если мне не нравится, когда меня трогают. И даже если, я знаю, что схожу с ума.

– Ох, – у неё округляется рот от этого звука.

Окружность, в которую я хотел бы ворваться своим членом. Давление внутри меня растёт. Чувствую, как обостряются все нервные окончания на моей коже. Под моими трусами изнывает мой член.

– Ты должна знать всё, чтобы принять решение. Мы сегодня ляжем в эту кровать, и мне захочется заниматься с тобой сексом. Если ты не хочешь, чтобы это произошло, скажи мне сейчас.

На мгновение она замолкает.

– Я тоже хочу заниматься сексом с тобой, но не хочу, чтобы ты убивал мою семью. Мне всё равно, если ты убьёшь кого-то ещё. Подожди, дети. Не хочу, чтобы ты убивал детей. Возможно, в возрасте до двадцати пяти лет. Кроме того, пожилые люди. Думаю, такие люди должны иметь возможность диктовать смерти свои условия, пока им хватает сил. Так что, никого старше шестидесяти пяти.

Я задыхаюсь от смеха.

– Значит убийство любого человека в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти пяти лет разрешено.

Она кивает.

– Это лучшее, что я могу придумать на данный момент. Список может измениться. О, Рейган, подруга Дениэла, должна быть в этом списке.

Я кладу руку ей на талию, чтобы пододвинуть ближе к себе, а другой рукой глажу её прекрасное тело. Замечаю, что макияж на её бровях становится светлее, и, кажется, начинает стираться.

– Есть параметры, которые я уже нарушил. Бывают десятилетние киллеры. Всё, что они знают – это насилие. Они встают с кровати, чтобы убить, а ночью мечтают об убийстве. И для многих убийство – это наименьшее зло. Иногда выйти из дома и начать жить означает избегать более неприятных вещей дома.

– Что может быть более неприятным?

– Многие, многие вещи.

Она хмурит брови, а затем выражение её лица светлеет.

– Ты не хочешь говорить об этих вещах? Это как-то связано с тем, почему тебе не нравится, когда тебя трогают?

– Те вещи должны быть похоронены, – говорю я, не отвечая ей. – После того как мы займёмся сексом, мы будем спать. А затем мы продолжим поиски «Мадонны». А когда эта задача будет выполнена, ты отправишься на Ладожское озеро, где моя дача дожидается тебя.

– Почему?

– Сейчас опасные времена, Наоми. Ты же видела парней в поезде. Не хочу, чтобы тебе причинили вред.

Она смотрит на мою щеку и с заметным усилием пытается посмотреть мне в глаза. Синяя вспышка, а затем она снова отводит взгляд.

– Ты заботишься обо мне.

Поскольку я сейчас настраиваюсь на неё, слышу тоску в её голосе, которую, возможно, она будет отрицать. Понизив тон голоса, я признаю это.

– Я знаю, но это опасно. Ты понимаешь? Когда такой человек, как я, заботится о ком-то, этот кто-то становится мишенью. Тебя могут использовать, чтобы заставить меня что-то сделать. Тебе могут причинить боль, чтобы причинить боль мне.

– Как долго мне ждать?

«Как долго ты готова ждать?»

Я не отвечаю ей, потому что слишком отчаялся. Потребность вкусить её, ощутить физический контакт с ней, слишком велика. Вместо ответа я наклоняюсь к её рту и чувствую удовольствие, когда у неё дёргается маленький язык, чтобы ласкать мой рот. Это придаёт мне храбрости, и я открываю рот, чтобы принять её. Она поднимает руки, обхватывая моё лицо, а телом трётся об мою эрекцию.

Я не понимал, как она голодна, пока своим маленьким ртом не начала поедать меня, подключив острые зубы и свирепый язык. Её напор толкает меня назад, и я падаю, позволяя кровати поймать меня. Наоми врывается пальцами под мою рубашку, и я срываю её.

Она стонет, когда соединение наших ртов прерывается, но поспешно снимает и свой верх. Мы быстро справляемся с нашими молниями и пуговицами, и наконец, её шелковистое тело оказывается напротив моего, грубого и покрытого шрамами.

Знаю, что не достоин такого подарка, который она хочет мне преподнести, дар её тела, дар удовольствия. Но я плохой человек и приму этот подарок. А взамен я снова и снова приведу её к экстазу, подарю ей наслаждение, которого она хочет.

Я мог бы остаться навсегда в её объятиях в этом ветхом гостиничном номере на потёртом матрасе. Никогда в своей жизни я не чувствовал себя так хорошо. Даже, когда убил своего отца. Даже, когда отправил свою сестру в Кембридж. Даже, когда я захватил власть над Братвой. Наоми, желающая меня, целующая меня, занимающаяся со мной любовью – вершина добра в моей жизни. И я не хочу отпускать её.

Я – человек, ненавидящий прикосновения, ненавидящий секс, хочу только одного – лежать между ног этой драгоценной женщины и погружаться в её мягкую плоть. Хочу, чтобы она приняла меня и всю мою грязь, пока я не очищусь в её объятиях.

– Мне нравятся твои микробы.

Она опускается ниже, покрывая поцелуями всё тело. Не знал, что у меня чувствительная шея, или что на ключицах есть рецепторы удовольствия. Она кусает мои плоские соски и движется ниже к моему животу, где мой член приветственно торчит вверх.

– Он больше пятнадцати сантиметров, – говорит она, остановившись на мгновение в своём исследовании и оценивая мои размеры.

Природа одарила меня, ещё когда я был мальчишкой. Именно поэтому меня и выбрали для определённых целей. Эти воспоминания угрожают помешать моему наслаждению Наоми, и я решительно отбрасываю их в сторону.

– Да, – тяжело признаю я. – Представь, как я смогу тереться о твою точку G. Могу наполнить тебя и потрогать каждый крошечный сантиметр твоей внутренности, но лишь тогда, когда ты достаточно увлажнишься. Потрогай, Наоми. Ты достаточно мокрая для меня, или мне применить свой рот?

Она скользит рукой между нами, и по крайней мере, один палец, а может два, оказываются в её влагалище. Отсутствие предрассудков у неё невероятно эротично. Однажды я наряжу её в серебряную лисью шубу до пят и больше ничего. Её ноги будут привязаны к стулу, а я буду полностью одетым стоять на коленях у неё между ног, пока она будет кончать.

– Я довольно мокрая, – отвечает девушка, осматривая пальцы.

Подношу её руку к своим губам и облизываю её соки.

У неё расширяются глаза, а она выглядит скандальной и заигрывающей.

– Это было грязно.

Я передаю ей презерватив.

– Надень его и прими меня в своё тело. Я твой слуга.

Её лицо выражает усердие и напряжение, пока она открывает упаковку и развёртывает презерватив над моей изнывающей плотью. Даже это маленькое безобидное прикосновение заставляет меня вздрогнуть. У меня скручиваются руки, и я еле сдерживаю себя, чтобы не перевернуть её и ворваться в неё сзади, как животное, как мальчик без хитрости.

Мой член выглядит непристойно под почти прозрачной резиной презерватива. Головка уже фиолетовая и набухшая, но Наоми не колеблется. Одной рукой она касается груди, а другой берёт мой член, приставляя его к своему мокрому входу. Она обхватывает конец, и наши взгляды прикованы к соединению нашей плоти. Она медленно опускается... и чувствую, будто умираю. Её горячее мокрое влагалище открывается, обхватывая меня. Я никогда не встану с этой кровати.

– Так хорошо, Василий? – неуверенно спрашивает она, немного запыхавшись.

– Слишком хорошо, – отвечаю я. – За всю свою жизнь я не чувствовал себя так хорошо.

Наоми наклоняется вперёд и прижимается ко мне грудью.

– Я не слишком тяжела для тебя? Не хочу прикасаться к простыням, но на твоём теле мне хорошо.

Я снова проглатываю неуместный смех.

– Нет. Двигайся немного жёстче. Люблю, когда грубо, – признаюсь я, но она не убегает, и продолжаю. – Поцарапай меня ногтями, пометь меня зубами. Седлай меня своим телом, Наоми. Сделай меня своим.


Глава 24

Наоми


Секс, который у меня был, не имеет ничего общего с этим.

Тогда парень толкал в меня, прижимаясь всем своим весом, а наша кожа соприкасалась. Он потел и хрюкал, и всё вокруг кишело микробами. Это ужасное воспоминание навсегда отвернуло меня от секса.

То есть я так думала. Но с Василием всё по-другому. Я не возражаю, что его кожа касается моей. Не возражаю, что его рот касается моего рта, а наши слюни смешиваются. Даже не возражаю, что его член, который обтянут резиной, чтобы сперма не проникла в меня, толкает и толкает в меня так сильно, что мне немного больно. Он очень большой, а позиция, в которой мы находимся, не позволяет мне привыкнуть к его размеру. Одно мгновение у моего входа, и тут же так глубоко во мне, что внутри болит и тянет.

Крохотный стон вырывается у меня из горла, и я немного шевелюсь, чтобы устроиться. Моя поза очень нестабильна, и единственное место, куда я могу положить руки – это его грудь, иначе придётся прикоснуться к грязным одеялам. Хотя у меня колени и так вдавлены в них. Когда мы закончим, мне придётся принять душ. Наверное, я не должна думать о состоянии постели, но стараюсь отвлечься от огромного члена Василия, который растягивает всё моё тело.

– Как ты себя чувствуешь, Наоми? – голос Василия снова с сильным акцентом, это верный знак того, что он отвлечён.

У него закрыты глаза, но он крепко держит меня руками за талию, чтобы удержать на месте.

– Почему твои глаза закрыты?

– Ты так хороша. Я пытаюсь контролировать себя, но это трудно, – он прижимается лбом к моему. – Не хочу причинить тебе боль.

Ох. Я раздумываю об этом, как об очередном тесте.

– Твой пенис растягивает моё влагалище на несколько сантиметров, что вызывает небольшой дискомфорт. Возможно, он такой длинный, что достаёт до моей шейки матки, но я не совсем уверена, что чувствую это.

В ответ на это он стонет, будто от боли.

– Продолжай говорить, Наоми, – рычит он. – Расскажи мне ещё.

Я изучаю его лицо, ища подсказки. Не уверена, что ему весело с членом во мне. Я была мокрой от возбуждения, но теперь, когда он во мне, не думаю, что всё ещё наслаждаюсь этим. Чувствую себя... переполненной.

Выражение его лица сжато, глаза закрыты, а губы вытянуты в довольно диком выражении. Я бы сказала, что он расстроен, но плохо разбираюсь в таких вещах. Он сказал, что боится потерять контроль. Я делаю что-то неправильно? Я многое изучала о сексе и не хочу казаться неопытной дурой. Рассуждаю сама с собой, а потом решаю показать Василию, сколько я знаю.

– Длина самого большого пениса составляла тридцать четыре и три сантиметра, в диаметр он был более пятнадцати сантиметров, – говорю я ему. – Не думаю, что у тебя такой же большой, но ты определённо у той же границы. Внутри меня я чувствую, что ты чрезвычайно большой.

Ещё немного сдвигаю бёдра, пытаясь устроиться поудобнее.

– Да, вот так, – шипит Василий, снуя руками на моих бёдрах, поднимая их и снова опуская на члене по всей длине, что вызывает интенсивное трение между нашими телами.

У меня из горла вырывается неловкий звук, звучащий, как визг. Его дыхание снова переходит в выкрик. Я упираюсь ладонями в его грудь, стараясь шевелить бёдрами вслед за его руками, так как очевидно, что он этого хочет.

Его большой пенис снова и снова врывается в меня резкими и суровыми движениями. Изначальный дискомфорт, который я ощущала, проходит.

– Должно быть, стенки моего влагалища растянуты сейчас, чтобы принять тебя, – говорю я ему. – Влагалище может растягиваться, потому что его стенки имеют складки, которые могут сокращаться и расширяться, как аккордеон. Полагаю, мои стенки сейчас расширены...

Он снова пронзает меня, и на этот раз я задыхаюсь, ударяя ладонями о его грудь, поражённая таким грубым движением. Каждый раз, как я начинаю говорить, он отвлекает меня, и это начинает надоедать. В раздражении я бью его в грудь.

– Василий, ты слушаешь меня?

– Я слышу каждое твоё слово, Наоми. Твои сладкие губы так соблазнительно двигаются, а голос наполняет мои уши, как сирена. Твои слова заставляют мой член изнывать, – говорит он, открыв глаза и поднимая голову, чтобы посмотреть на наши тела.

Он наблюдает, как я скольжу бёдрами по всей длине его члена.

– Тебе хорошо, Наоми?

Его сладкие слова смягчают моё раздражение.

– Неуверена. Но мне больше не больно.

Он приподнимает меня наверх.

– Если бы тебе было хорошо, ты бы сказала мне. Я попадаю на твою точку G.

– Не знаю. Я никогда не трогала свою точку G, – теперь мне становится любопытно. – Как ты узнаёшь, что попал в цель?

– Ты бы знала, – говорит он, присаживаясь и удерживая меня своими мускулистыми руками.

Поднявшись, он оставляет меня на себе, и я цепляюсь за его шею.

– Обхвати меня ногами, Наоми.

Чувствую себя уязвимой, когда он двигается, понимая, что между нами появляется расстояние. Но у него явно есть определённая цель, и одной рукой он обнимает меня за спину, а я крепко обнимаю его в ответ.

– Ч-что ты делаешь?

Он не отвечает, а наклоняется, срывая одеяла и простыни с кровати. Я цепляюсь за него, как паукообразная обезьяна, задаваясь вопросом, сколько же в нём силы, чтобы удерживать меня. Он удовлетворённо выпрямляется, глядя на меня.

– Я положу тебя на кровать, Наоми.

– Нет! – говорю я. – Она грязная! Подумай о микробах...

Он не слушает, а просто толкает меня на матрас, наваливаясь на меня своим большим телом. Затем он хватает подушку, грязную, грязную подушку, и подсовывает её под мои бёдра.

– Василий, я касаюсь кровати, – хнычу я, хлопая рукой по его груди. – Мне это не нравится.

Он игнорирует мои протесты и снова начинает входить в меня. Движения становятся медленнее и точнее, и он наблюдает за выражением моего лица, изучая реакцию. Пока я всё ещё огорчаюсь от своего расстройства, он наклоняется, что заставляет его пенис ещё глубже проникнуть внутрь меня, и шепчет.

– Я прочитал исследование о том, что матрас самая чистая часть кровати.

– Да?

Он поворачивает бёдра напротив моих.

– Да, – рычит он, толкаясь рукой в заднюю часть моей ноги так, что колено оказывается почти прижато к матрасу.

Он ещё больше наклоняет мои бёдра и целует меня в нос, что кажется удивительно нежным жестом, учитывая дикость его движений.

– Понимаешь, он ведь всегда накрыт чем-то. Никто никогда не лежит прямо на матрасе.

В этом есть любопытная логика, которая успокаивает мою панику.

– Я никогда не слышала об...

Не могу продолжать говорить, потому что он снова входит членом в меня как-то по-другому. Интенсивнее. Как будто я засовываю палец в розетку.

– Что это было?

– Это была точка G, – говорит он глухим голосом. – Хочешь снова почувствовать это?

– Не уверена.

– Ну, это не «нет», – говорит он мне, снова войдя меня.

Его пенис наклоняется под особым углом и трёт что-то внутри меня, что сотрясает от нервных импульсов, когда он прикасается. Я снова хнычу, впиваясь в него ногтями.

– Это так... много.

У него в горле звучит низкое рычание, как у волка, которым он себя называет.

– Покажи мне, – говорит он, целуя меня в губы, – покажи мне, как ты это чувствуешь.

Василий снова начинает насаживать меня, ускоряя темп. Каждое движение, кажется, попадает на мою точку G, что почти пугает, но я подёргиваю ногами в ответ, а всё моё тело будто светится.

Я хочу поделиться с ним этим светом, но не знаю, как это сделать.

«Пометь меня своими зубами. Сделай меня своим, Наоми. Седлай меня своим телом».

Слова просачиваются в мою голову, но я тут же отбрасываю их. Он знает, что мне нужны буквальные слова, потому что я не понимаю метафоры. Близко склонившись ко мне, он сверкает глазами и снова вторгается в меня.

Что-то щёлкает внутри меня.

Я протягиваю руку и бью его по лицу.

Мы ошеломлённо замираем на мгновение, и я беспокоюсь, что он рассердится. Я неправильно его поняла? Но он лишь ещё толкается вперёд и обрушивается на мой рот в диком поцелуе, который сметает мои губы и язык, заставляя меня не дышать. Если ему и не понравилась пощёчина, то он ничего об этом не говорит.

«Пометь меня своими зубами», – говорил он раньше. – «Сделай меня своим».

Я уже. Он мой.

Василий хочет, чтобы я была груба с ним. Он определённо не ласков со мной, и это странно, но мне вроде бы нравится его жестокость. Он не причиняет мне боли, но и не нежен. Его толчки становятся всё быстрее и быстрее, бёдра порхают над кроватью, а ощущение дикости продолжает расти внутри меня. Не знаю, как с ним справиться. Оно, как оргазмы, что он подарил мне, но глубже и сильнее. Думаю, он нуждается в таком же чувстве. Я снова бью его руками в грудь, слегка врезаясь ногтями в его кожу, и веду вниз.

Он стонет, и у него раздуваются ноздри.

– Да, Наоми. Продолжай. Делать. Мне. Больно.

Его движения становятся ещё быстрее, и теперь он трахает меня так сильно, что мы можем упасть с кровати. Но мне всё равно. Я погружаюсь в это. Хочу причинить боль Василию, чтобы показать, как горит внутри меня то самое место, которое поджигает всё остальное. Мой ум плохо соображает, или я рассказала ему слишком много фактов о сексе. Зарывшись ногтями в кожу Василия, злобно хватаю его за соски и щипаю его гладкую загорелую кожу. Мне хочется укусить его, но он слишком далеко отклоняется. Всё, что мне остаётся – пощёчины и царапины. Он восторженно стонет, продолжая вбивать в меня свой член, отчего моё тело становится всё тяжелее и тяжелее.

Я впиваюсь в него своими зубами с дикой необходимостью, и похоже, он получает что хотел. Он наклоняется и снова целует меня, а когда открывается, то я кусаю его нижнюю губу.

Застонав, он напрягается, и его жёсткий ритм сбивается.

– Не останавливайся, – кричу я ему в ухо. – Мне нужно кончить!

– Тогда кончай, – рычит он на меня.

Он вдавливает пальцы в моё бедро, пока двигается так, будто с каждым движением пытается проникнуть в моё влагалище всё глубже. Это ощущение прекраснее, чем всё, что я чувствовала до этого.

Что-то неуловимое и вкусное струится внутри меня, и я сосредотачиваюсь на этом, удерживаясь за него и продолжая кусать всё, до чего могу дотянуться: ключицы, плечо, ухо, подбородок, горло.

– Ещё нет, – говорю я ему после каждого укуса, и Василий продолжает вбивать в меня свой член. – Ещё нет, – повторяю я за каждым ударом, и мой голос становится всё громче, когда удовольствие усиливается. – Ещё нет! – кричу я ему в ухо, впиваясь ногтями в его плечи.

Его движения становятся всё более жёсткими, отрывистыми и жадными. Я в безумии ударяю его, очарованная реакцией, которую получаю в ответ.

И вот, что-то расцветает внутри меня и взрывается, как сверхновая звезда, и я кричу в ухо Василия:

– Теперь да!

Ближе притянув к нему своё тело, желаю продлить этот момент, потому что мне так хорошо и потрясающе. Внутри меня всё сжимается, сжимается и сжимается. Всё моё тело отдаётся этому невероятному ощущению. И я начинаю плакать, потому что ощущения настолько сильны, что даже не могу их описать.

Надо мной дрожит Василий, бормоча моё имя густым голосом. Но я не обращаю внимания на то, кончил он или нет. Маленькие звёздочки танцуют у меня перед глазами, и я в мечтательном блаженстве наблюдаю за ними.

Это было так хорошо.

Что-то тяжёлое падает на меня. Это потное тело Василия. Он снова наклоняется и утыкается в меня носом. Необычно нежный после нашей дикой любви.

Я взвизгиваю, когда он скользит своей кожей по моей. Моё отвращение к физическим жидкостям снова захлёстывает меня.

– Прекрати! – кричу я, ударяя его. – Василий, ты потеешь на меня!

Он послушно скатывается с меня на кровать, лежит и тяжело дышит, но продолжает сжимать своей рукой мою, будто должен чувствовать, что я всё ещё рядом с ним.

Так лучше. Расслабившись, я возвращаюсь к своему мечтательному удовольствию, и мои мысли мягкие.

«Это посткоитальные эндорфины», – говорю я себе. Это приятно.

– Так что ты там читал о матрасах? – спрашиваю я Василия.

– Я солгал, – медленно говорит он, закрыв глаза, словно в размышлении. – Подумал, что это отвлечёт тебя.

Вскрикнув, я встаю с кровати. Он вдалбливал меня в матрас, полный бактерий. Я практически ощущаю, как моё тело покрыто стафилококками и пылевыми клещами.

– Ненавижу тебя!

– Нет, я тебе нравлюсь, – он улыбается, протягивая мне руку.

У него блестит кожа, и он выглядит удовлетворённым.

– Вернись. Мы снова займёмся сексом, когда я восстановлюсь.

– Не трогай меня, – говорю я ему. – Сейчас я должна принять душ. Не могу поверить, что ты мне солгал. Ты ужасный, ужасный волк, – я практически реву на него.

Мне хочется ударить его, но вспоминаю, что он получает от этого удовольствие, и беру себя в руки.

– Теперь мне придётся скоблить себя от макушки до пяток.

И я штурмую ванную. Пришло время очищающего душа при максимальной температуре.


Глава 25

Василий


Я слишком насыщен, чтобы разозлиться на Наоми за то, что она убежала в душ. На мгновение я задумываюсь о том, чтобы присоединиться к ней в душе, помыть её тело, намылить её твёрдые соски, а потом отказаться от мытья и втиснутся в её плотную киску. Я провожу пальцем по щеке там, куда она так внезапно и неожиданно ударила.

Поднявшись с кровати, я оглядываю своё отражение в грязном зеркале. У меня грудь покрыта красными царапинами и укусами. Я улыбаюсь увиденному, а затем улыбка превращается в смех.

– Ох*енно!

Отлично, я с наслаждением потираю грудь. Мне хочется, чтобы она меня била. Приказывала мне стоять на коленях и истекать кровью, пока она будет бить меня снова и снова. Я много размышляю о боли и удовольствии, которые она мне принесла.

Боль заставляет меня чувствовать себя прошлым. До Наоми половой акт был таким же, как сходить в туалет или поесть, ничего не значащие события. Несколько раз, когда была боль, я чувствовал нечто большее, чем просто облегчение во время секса, но никогда не изучал это чувство. Не знаю, как я понял, что мне нужно, чтобы Наоми ударила и пометила меня. Но теперь хочу, чтобы она делала это снова и снова. Моё тело болит от её прикосновений, царапины ногтей и укусы острых зубов.

«Она животное. Нет, – я поправляю себя. – Она моё животное, а я её».

С самодовольной улыбкой я одеваюсь и выхожу.

Наоми пробудет в душе несколько часов, по крайней мере, пока не закончится горячая вода. Пока она избавляется от микробов с матраса, я позабочусь о нескольких вещах, чтобы мы смогли добраться до Венеции на следующем поезде.

Флоренция – небольшое убежище рядом с городом. Узкие мощёные улицы переполнены, в основном, туристами и студентами, но в Риме очевидный непривлекательный плюс, там можно быть не заметнее. Там, как и в Ватикане, умеют хранить секреты и сокровища.

Флоренция мне подходит. Это дом Медичей. Эпицентр их власти. Я останавливаюсь у Санта-Мария Дуомо. В этой церкви во время мессы семья Пацци, завидовавшая власти Медичей, пыталась убить Лоренцо и его брата Джулиано. Бернардо Банди и Франческо де Пацци атаковали двух братьев перед алтарём, и это было шокирующее событие, но оно санкционировано Папой Шестым, который справедливо боялся растущей власти Медичей. А затем он провозгласил, что рука Бога защитила их и помогла выжить, что являлось признаком того, что даже небеса одобряют Медичей. Настоящую месть совершил Джулиано уже из могилы, когда его незаконнорождённый сын стал Папой Климентом VII.

Медичи не изобретали идеи о семье, но они начертили план, как построить династию. Они были безжалостны в своих возмездиях. Через несколько часов после нападения во время Великой Мессы главные заговорщики, в том числе архиепископ Сальвиати и синьор Пацци, были подвешены в петли за окнами Палаццо делла Синьория. А в следующие несколько дней Медичи сократили мужскую популяцию семьи Пацци по всей Европе, а их счета были опустошены друзьями Медичей.

Тем не менее, династия Медичей исчезла. По большей части их знания уплыли из семейных рук, а наследие стало историческим, а не ценным.

Какое бы восхищение они ни вызывали, нужно учиться на их падении. Застревание в прошлом может только навредить будущему. Бессмысленное желание старой гвардии Братвы обладать этой картиной и станет их концом. Я стану их концом.

Я следую по лабиринту булыжных дорог, пока не дохожу до Академии изящных искусств. Через несколько небольших домов я поворачиваю налево и прихожу в свой пункт назначения, скрывающийся за большой зелёной железной дверью, которая шириной с мою руку и высотой с меня.

Пишу своему контакту и стучу в дверь, чтобы мне открыли.

Лунный свет проникает в атриум под открытым небом, освещающий разбитые брусчатки, нуждающиеся в ремонте, но лестница, ведущая вверх, почти полностью окутана тьмой. Знаю по прошлым визитам, что внутри есть маленький лифт, который Гийом установил для своих арендаторов, но я избегаю металлической клетки в пользу тёмных перешейков лестницы. Ступени из известняка стали гладкими за столетия использования. В верхней части пятого пролёта выглядываю в огнестрельное окошко в щели. Большинству этот двор и это здание четырнадцатого века с его разрушающимися фресками на стенах показались бы романтичными, но не для Наоми. Подозреваю, она объяснила бы мне, что первый этаж, на самом деле, не первый этаж, а начальный уровень, где собирались вода и свет, а затем велась торговля. Все жилые помещения обустроены на верхних этажах, а кухня была на самом верху, чтобы запахи и шум не вторгались в мирное времяпрепровождения богатых жильцов.

На пятом этаже двери снабжены очень простым замком. Маленькая мигающая лампочка справа указывает на наличие электронной защиты, но в двери есть три защитных скважины. Выбор неправильной замочной скважины, вероятно, приведёт к мучительным последствиям. Я лениво задаюсь вопросом, сможет ли Наоми проникнуть в эту систему безопасности. Тем временем красный огонёк сменяется на зелёный, а дверные замки щёлкают, позволяя двери открыться.

Узкий коридор ведёт в большое жилое помещение, где Гийом сидит перед огромной стеной из мониторов. Один из них показывает внутренний двор, другой – дверь снаружи, а третий – коридор, по которому я только что прошёл. Вентиляторы его техники гудят, а он порхает руками с одной клавиатуры на другую. Там есть ещё четыре. Наоми была бы в восторге от этого шоу вычислительной мощности. Хорошо, что я её не привёл. Возможно, она не захотела бы уходить.

Если кто-нибудь когда-то и уведёт у меня Наоми, то это будет не красавчик или богатей. Это будет кто-то, кто смог бы соответствовать её уму, возможно, такой, как Гийом. Он был гражданином Франции, пока не попал в неприятности после взлома Интерпола ради спасения одного симпатичного американского вора. Другие убежали бы на пляжи Хорватии или Мальдивские острова, в зависимости от толщины кошелька, но Гийом предпочёл Флоренцию. Он сказал, что если и придётся покинуть его любимую Францию, то только в место столь же цивилизованное, такое, как Италия.

Как и Наоми, он станет говорить только тогда, когда выполнит свою задачу. Какое-то время я не возражаю, но мне кажется, я хочу вернуться к Наоми.

– Buona sera, Гийом. Извините, что прервал, но я пришёл, чтобы получить вещи, которые мы обсуждали.

– Buona sera. Un momento, per favore19.

Подняв палец вверх, продолжает печатать второй рукой. Он очень похож на Наоми, и они могли бы быть близнецами. Это любопытная мысль, и я задаю свой вопрос прежде, чем успеваю остановить себя.

– Гийом ты с... – как там говорила Наоми, – Аспергером?

– Аспергер? Не понимаю.

– Страдаешь от синдрома Аспергера?

У него поднимаются брови вверх.

– Откуда ты знаешь?

– Ты напоминаешь мне кое-кого, – говорю я, стесняясь и не желая выдавать Наоми Гийому, ведь он занимается торговлей информации. – Того, кого я знаю с синдромом Аспергера, очень трудно отвлечь от выполнения задачи.

– Да. Но теперь я закончил, и я весь твой, – картинным жестом он поднимает палец, ударяя по кнопке ввода.

Эти французы всегда такие буйные. В отличие от Наоми, он смотрит мне в глаза, по крайней мере, несколько секунд, прежде чем отвести взгляд на дорогую сумку около меня. Он скользит взглядом от меня к сумке.

Открыв сумку, вижу в ней заказанные мною вещи и толстый конверт. Я открываю его и вынимаю документы. Там паспорта с нашими новыми личностями, а также приглашения. На этот раз я из Грузии, а Наоми из Англии. Она смотрит на меня, рыжая и прекрасная. Замечательная цифровая манипуляция телефонной камерой, которую я сделал ранее.

– Там всё. Я бы не обманул тебя.

– Конечно, нет, – успокаиваю я его, вспоминая, как Наоми ворчит, что у людей с синдромом Аспергера тоже есть чувства. – Мне просто интересны эти приглашения.

Я вытаскиваю листы толстой льняной бумаги и машу ими.

– Мне тоже интересно. Никогда не думал, что ты о таком попросишь, и что тебя такое интересует.

– Ты удивишься тому, что меня интересует, – бормочу я, вспоминая отметины на своём теле.

– И всё же, это место? Человек, которого ты ищешь, святой по сравнению с самыми порочными извращенцами. Знаешь, он собирает картины, на которых изображены женщины и животные вместе.

– Это правда? – я хладнокровно приподнимаю бровь, надеясь, что не выдам ускорения своего сердцебиения оттого, что мы близки к нашей добыче.

Он наклоняется, и его взгляд сверкает от волнения.

– Говорят, что у него есть картина Леонардо «Леда и лебедь», и что в прошлом году он купил Караваджио у француза.

Под моим холодным взглядом он закрывается и начинает поправлять предметы на своём столе – его клавиатуры, мышь, USB-порт, беспроводной динамик. Смилостивившись над ним, и довольный тем, что он предоставил Наоми всё необходимое оборудование для нашего визита в Венецию, я вручаю ему пачку сигарет. Он открывает её и кивает.

– А этот твой... друг. Почему ты говоришь, что у него синдром Аспергера?

– Мой друг сам признался. В этом состоянии нет ничего постыдного, – отвечаю я, не двигаясь к сумке.

Гийом вытаскивает сигарету и зажигает её. Запах табака немедленно наполняет комнату.

– Ты не считаешь его странным со всеми этими припадками, странными вопросами и склонностью забывать даже, что кто-то находится рядом?

Это звучит, как жалобы на нападки, которым подвергался Гийом. Жалобы, которые я слышал от Наоми.

– Нет. У всех нас есть свои причуды, так ведь? – он кивает в ответ. – Мой друг – интересный и талантливый.

Я вспоминаю пощёчину по лицу и царапины на моей груди. Очень талантливый.

– Те вещи, о которых ты говоришь, меня не беспокоят.

– А на публике твой друг не позорит тебя?

Вспоминаю инцидент с таможенником.

– Я не был опозорен. Иногда поведение моего друга может вызывать проблемы, но они незначительны и не обесценивают человека.

– Тогда ты отличаешься от большинства людей, Василий. Многие не хотят с нами связываться.

– Не считаю тебя странным или чудным, Гийом. Не больше, чем другие. Моя сестра, например, любит педантичность и аккуратно раскладывает вещи.

А мне кажется нравиться чувство боли во время полового акта.

– Мы все странные по-своему.

– Это правда, – он делает ещё одну глубокую затяжку, выдувая мощный поток дыма.

Он очаровывается им. Замечаю это, поскольку видел такое выражение в глазах Наоми, когда она отвлекается на что-то, что кажется ей увлекательным. Предпочитаю быть её отвлечением, но это может быть что-то столь же эфемерное, как дым.

– Мне нравится их вкус, но их так трудно достать с тех пор, как мне запрещён въезд во Францию.

– Тебе нужно попросить и тебе доставят ещё.

Он трясёт пачку, слушая, как три бриллианта внутри бьются о стенки.

– Мне почти грустно, что тебе пришлось выкинуть четыре сигареты, чтобы освободить место для этих безделушек.

Я слабо улыбаюсь ему.

– Пришлю тебе коробку, если попросишь.

Но он не просит. Просить, значит, стать мне должным.

– Говорят, что Братва Петровича находится в смятении, что её власть в России и за рубежом может прекратиться.

Я обнажаю зубы.

– Те, кто так говорят, полны зависти и скоро пожалеют об этом.

– Думаешь, ты сможешь сохранить эту старинную семью? Ты не Петрович, – говорит Гийом, выдувая ещё одну порцию дыма.

– Нет. Я лучше. Уничтожу всех, кто пойдёт против меня, и каждого члена их семей.

– Но ведь организация называется Братва «Петровичей», значит, ты должен быть Петрович, разве нет?

Каждый Папа менял своё имя, но Ватикан, построенный на костях святого Петра, постоянен. Так, и в Братве. Папа, пришедший к власти, диктует собственные правила, украшает стены своими наградами и записывает свои победы в фолианты на библиотечных полках. Но ещё он хранит папство для следующего правителя. Просто гарантирую, что сохраняю Братву для следующего главы.

Я оставляю Гийома изучать потоки дыма.

Вокруг многие люди сомневаются в необходимости Братвы, сомневаются как в нашей дружеской поддержке, так и в готовности острия меча. Но если я... мы... сможем зародить веру в Братву, чтобы вся наша семья поднялась против наших врагов. Угроза возмездия обеспечивает безопасность.

Мне нужен мир для тех, кого я люблю, а не только для моей сестры, но и других. Одного. Глупая картина стала для меня символом. Если я добуду её, то смогу избавится от Елены Петрович и убедиться, что Катя и Наоми могут жить нормальной жизнью без страха.

Когда я возвращаюсь в нашу маленькую комнату, Наоми сидит в кресле, которое покрыто моей одеждой.

Она хмурится.

– Куда ты ходил?

– Получить наши приглашения в «Понте-делле-Тетте». Это клуб, куда можно войти только по приглашению, в Венеции. Гийом Болье – человек, который может достать много таких вещей.

– Мост...

– Грудей, – помогаю я ей в перевод слова Тетте. – Всё в Венеции связано с водой.

– Почему Гийом не может найти твою картину?

– Он торгует услугами и маленькими драгоценными камнями. И не принимает заказы, которые могут поставить его под угрозу. По крайней мере, больше не принимает.

Она не пытается заглянуть внутрь сумки. Возможно, боится микробов. Поэтому я распаковываю вещи для неё. Приглашения напечатаны на толстом пергаменте и упакованы внутрь большого льняного конверта ручной работы с большими буквами «ПдТ». Там также две маски, сделанные Ка 'Маканой, и ещё одна вещь. Возможно, самая главная.

– Этот клуб несколько отличается. Все там носят маски. Одежду тщательно проверяют на электронику, в частности, камеры или записывающие устройства, а также оружие. Секс-клубы в Венеции редкость. Там нет и проституции или какого-то подобия улицы красных фонарей. Существуют только частные клубы, и это один из самых острожных. Там представлены все виды извращений, которые ты только можешь вообразить. Буквально, всё. Наш план, Наоми, найти и подложить это нашей цели, – я кладу на стол между нами предмет размером в пять сантиметров, выполненный из золотой нити.

Она хватает его и подносит к свету.

– Это коммуникатор ближнего поля?

Почти, коммуникатор ближнего поля можно отследить только на расстоянии полутора метров, то этот работает на более дальнем расстоянии. Он питается от близлежащей электроники. Если наша цель приблизится к любому блютуз-устройству или радиосигналу, то выдаст своё местоположение. А поскольку он сделан из золотой нити, то пройдёт, как часть костюма, а не запрещённый металл.

– Как мы поймём, кто наша цель?

– Мы будем искать нужного извращенца.

– Какого?

Я смотрю на неё.

– Он приобрёл картину «Мадонна и Волк». Другой его фаворит – «Леда и Лебедь».

– Ох-х-х, – говорит она с нарастающим пониманием, а затем, – фу-у-у.

Я подавляю смех.

– А это твоё. Не часть костюма. Но я обещал, а я всегда выполняю свои обещания.

С широко раскрытыми глазами она таращится на свою бейсболку в моих руках.


Глава 26

Наоми


Я не могу оторвать взгляд от бейсболки в его руках. Она мягкая и серая, как моя старая. На краях нет заломов, которые я оставила, но она похожа вплоть до липучки на затылке и отсутствия логотипа.

Он такой внимательный. Всегда, всегда внимательный.

Этот волк утверждает, что он монстр, у которого нет души, протягивает мне кепку. Тот, кто говорит, что уничтожит всю мою семью, если они встанут у него на пути. Тот, кто говорит, что ничего не чувствует и не хочет, чтобы его трогали.

Но ему нравятся мои прикосновения. И он помнит, что я потеряла свою кепку, и как сожалела об этом.

Протянув руку, я беру её дрожащими пальцами.

– Сожалею, нам придётся посетить ещё один секс-клуб, Наоми. Надеюсь, ты сможешь вести себя так же, как прошлый раз. Тогда всё прошло хорошо. Я приобрету затычки для ушей, если тебе снова потребуется.

Он продолжает говорить, но я не слушаю. Я приклеиваю ремешок к липучке. Она такая чистая, ничего не налипло и не застряло в крошечных пластиковых крючках. Уже обожаю её.

– Она постирана?

– Она была запечатана в заводскую упаковку, когда я её купил. Заставил продавца избавиться от пластикового пакета.

Ох-х-х, заводская упаковка. Чист от микробов. Я дрожу. Это волшебные слова для меня.

Василий продолжает говорить о клубе. Что-то об извращениях, масках и исторических фигурах Венеции, посещавших клуб. Не обращаю внимания, а сгибаю козырёк, чтобы придать ему форму, настраиваю липучку по форме своей головы и надеваю её. Идеально. Не совсем такая, как я потеряла, но очень близко. И знаю, он выбрал её специально для меня.

Моё сердце делает пару маленьких сальто. Мой волк. Мой монстр. Я больше не злюсь за матрас.

– Сожалею, но в этот раз мы не сможем завязать тебе глаза, – продолжает он глубоким голосом, глядя на меня. – Сможешь ли ты функционировать?

– Думаю, эта кепка сделана из джинсовой ткани, а не из обычного акрила, – говорю я ему, разглаживая пальцы по козырёк.

Она такая мягкая, что возбуждает меня. И это не из-за кепки. Это чувство я испытываю, когда смотрю на Василия, который продолжает рассуждать о секс-клубе, хотя недавно показал мне мою точку G.

Знаю, он социопат. Мне всё равно. У всех есть свои проблемы. Но он мой социопат. И пока не причинит мне или моей семье боли, он будет моим, а я его. Я выдвину ему свои условия, и тогда мы сможем заняться сумасшедшим сногсшибательным сексом.

Мне нравится быть дикой с ним.

– Наоми? – говорит он.

Я выхожу из блаженного наслаждения своей кепкой, снимаю её с головы и кладу на подлокотник кресла, покрытый одеждой Василия. Мне хочется носить кепку, но ещё сильнее хочется поцеловать Василия прямо сейчас, а кепка помешает этому.

– Что?

– Ты ведь не слушаешь меня, да?

Такие слова, как правило, говорят со злостью, но он улыбается мне, будто я сделала что-то милое. Этого человека трудно прочитать. Не понимаю, счастлив он или зол оттого, что решил, что я отвлеклась.

Поднявшись с кресла, подхожу к нему, поправляю его воротник и с силой целую его.

Мой волк.

Он стонет мне в рот, а его язык встречается с моим. Я больше не боюсь микробов, а радуюсь им. Они мои, а я его. И мы делимся всем, включая микробов. Мой гнев растаял ещё при виде кепки. Хотя ещё час назад во мне всё кипело от этого неприятного трюка с матрасом, оттого, что он снова меня покрасил и оставил одну в чужом городе.

Но кепка смела всё. Я полна похоти и особой привязанности к этому человеку. Василий сбивает меня с толку, ведь не всегда слушает меня, но иногда мне кажется, что он понимает меня лучше всех, кого я знаю.

Поэтому я чертовски сильно и ожесточённо целую его, используя зубы и язык, ощущая, как его тело дрожит в ответ. Вспоминаю о нашем прошлом сексе, когда он тёр пальцем мой клитор, и хочу ещё. Я кошка с новой игрушкой, зацикленная с синдромом Аспрегера, и хочу больше секса.

– Наоми, – бормочет он, когда я опускаюсь и кусаю его за бледный обросший подбородок.

Он выглядит смешно с его новым цветом волос, но мне всё равно. Его текстура увлекательна, а вкус – Василия, а значит, и мой тоже.

– Тише, – говорю я ему. – Я соблазняю тебя. Хочу больше секса.

Он усмехается, и звук эхом отдаётся в моей груди, пока я расстёгиваю его воротник, откидывая одежду в сторону. Мне хочется увидеть его голым и прижать рот к его горячей коже. И хочу укусить его. Не уверена, насколько это уместно, и если что, он скажет мне.

Но распахнув рубашку и увидев его грудь, я замираю. Рельефные красные рубцы покрывают его грудь, а также небольшие красновато-фиолетовые синяки и царапины. Смутно вспоминаю, что потеряла контроль во время нашего последнего раза.

– Это я?

– Да, – говорит он хриплым низким голосом.

Я замираю на мгновение и спрашиваю.

– Это было... неприемлемо? Я слишком далеко зашла? Ты должен был мне сказать, – я огорчённо глажу его грудь. – Не умею читать выражения лиц, поэтому не знаю...

Он кладёт руку на мою и сжимает её.

– Мне понравилось, – говорит он грубым голосом. – Наоми, даже если я не сказал, думаю, достаточно очевидно, что мне нравится боль во время секса. Меня это очень возбуждает.

Любопытно, и я решаю проверить это с помощью эксперимента. Я провожу ногтем одну из царапин и наблюдаю за выражением его лица. Разумеется, его зрачки расширяются, а дыхание становится тем быстрее, чем сильнее я давлю. Захватывающе. Вытащив руку из-под его, провожу ногтями по всей поверхности груди.

– Это желание сформировалась в детстве или результат травмы? Или ты таким родился?

– Тебя беспокоят мои желания?

Это не ответ, но я позволю ему отмахнуться, потому что меня больше увлекает мысль об игре с ним.

– Хочу укусить тебя. Сильно. Очень сильно, – я снова глажу рукой его грудь. – Все эти мышцы...

Василий хватает меня на руки и с тихим проклятием тащит меня к ванной.

– Куда мы идём?

– Мне нужно принять душ. Я буду трахать тебя в нём, раз тебе так не нравится кровать.

Ох-х-х.

Мы отправляемся в маленькую ванную комнату, где по-прежнему пахнет чистящими средствами, которые я использовала. Прежде чем принять душ, я нашла под раковиной оставленные горничной средства и вычистила плитку и ванну. И после душа я вычистила всё ещё раз, чтобы нигде не осталось никаких следов матраса.

– Пахнет чистотой, – говорит он. – Ты?

– Да, я вычистила всё. Даже кафельные стены.

– Хорошо, – низко говорит он. – Я собираюсь опереть тебя на одну из них и трахнуть.

У меня ускоряется пульс от этих слов. Ох, вау! Эта эротическая мысль более захватывающая, чем всё, что я когда-либо делала со своим компьютером. Я смотрю на душевой шланг и чистую кафельную плитку, воображая нас на ней. В ответ у меня твердеют соски.

– Ты тиха.

– Меня так впечатлили твои слова, что я быстро намокла, – признаюсь я ему. – Хочешь, я тебе покажу?

Он рычит, как волк, и снова целует меня, стягивая друг с друга одежду. Ткань рвётся под пальцами, но мне всё равно. Если насилие возбуждает его, я дам ему насилие. Хочу, чтобы он был возбуждён так же, как и я.

У нас рты сомкнуты, языки скручены, и я рывком снимаю его бельё, обнажая большой мускулистый член. Он срывает с меня последнюю одежду и успевает включить душ. Горячий пар заполняет комнату, но никто из нас не движется к воде. Мы слишком заняты лишением одежды друг друга.

– Глядя на твоё большое тело, я мгновенно намокаю, – говорю я ему, прижимаясь крепче бёдрами к его телу, чтобы он почувствовал вкусные соки моей плоти. – Интересно, что такая физиологическая реакция происходит так быстро. Наверное, моё тело настроено на твоё.

– Настроено? – его акцент становится заметнее, и это верный признак его наслаждения.

– Да, правда, – говорю я, снимая трусики. – Потрогай мои выделения, – я беру его руку, направляя себе между ног. – Много, да?

Он надавливает пальцами на мои вагинальные губы и погружает их внутрь, двигаясь взад-вперёд. Даже его пальцы кажутся настолько большими, что я возбуждаюсь ещё сильнее. Я сама насаживаюсь на его палец, обнимая его за шею руками, и кусаю его за ключицу.

Василий ругается и засовывает палец глубоко внутрь меня, а я скачу на нём, покусывая всю кожу, до которой могу дотянуться. Я втыкаю в него зубы всюду, желая отметить больше. Мне кажется, ему нравятся отметины, поэтому я оставляю десятки таких, чтобы потом любоваться.

– Тебе нужно остановиться, – говорит он мне.

– Нет, – отвечаю я, злобно проводя зубами по его коже.

С шумом выдыхая мне в губы, грубо прижимает и тащит наши тела к раковине. Я издаю протестующий шум, когда он вытаскивает палец из моей мокрой киски с характерным звуком. Пока он пытается натянуть презерватив, я отвлекаю его, растирая собственную киску. Когда она намокает достаточно, я подношу пальцы к его голодному рту, а он как раз разворачивает презерватив по всей длине.

– Пей, – приказываю я.

Он до чистоты обсасывает мои пальцы, используя и зубы. Достав пальцы из его рта, я даю ему лёгкую пощёчину. Мы ведём себя дико, я никогда не была так возбуждена и увлечена. Мне нравится, как сужается взгляд Василия, когда я его ударяю, и у него тяжело вздымается грудь.

Схватив меня за талию, он тащит меня в душ, прижимает к стене на долю секунды, раздвигает мои бёдра и вонзается в меня.

Я кричу от удовольствия. Шок, который накрывает меня оттого, что он внутри, восхитителен, а я настолько мокрая, что даже не больно. Мне нравится его дикость и безумие, когда он поднимает мои ноги выше и входит в меня глубже со следующим ударом. Хочу схватить его за плечи, когда он грубо пытается порвать мои бёдра, прикалывая меня к стене, но вода делает наши тела скользкими, и мне не за что схватиться, кроме волос.

Ох, его волосы.

Я хватаю его за лицо и тянусь, чтобы укусить его жёсткий и красивый, как у греческого бога, рот. Его дыхание снова переходит на крик, и он что-то рычит, но я не обращаю внимания. Он трахает меня так сильно и быстро, уверена, он вот-вот кончит. Я тоже хочу этого, поэтому тяну его за волосы и кричу ему на ухо.

– Мой волк. Ты мой, так ведь?

– Твой, – рычит он, делая ещё один сильный толчок.

Всё его тело дрожит, когда он спускает внутрь меня. У него содрогаются бёдра, а его движения замедляются.

Он кончает, а я всё ещё нет, поэтому даю ему пощёчину и тяну за волосы.

– Ещё, Василий, ещё!

– Терпение, – говорит он густым голосом.

Думаю, ему хорошо. Но мне-то нет, и я снова тяну его за волосы, как капризный ребёнок, которому отказали в поездке на пони. Он кладёт руку между нашими телами туда, где они сомкнуты, и потирает мой клитор большим пальцем.

У меня дёргаются ноги, и я ощущаю его неподвижный член внутри меня, пока он трётся пальцем об мой клитор. Хватает несколько мгновений, и я с криком кончаю. Придя в себя, обнаруживаю, что вонзила зубы в плечо Василия. Я с облегчением вздыхаю, все ещё испытывая последствия пережитого удовольствия, а он медленно ставит меня на пол ванной.

– Давай помоемся вместе, – говорит он, снимая презерватив.

Это хорошая идея. Нам обоим нужно почиститься. Я шагаю под струи, а Василий бегает руками по моей влажной коже. Он намыливает губку, натирая мою грудь и руки, и чистит меня. Я просто стою и позволяю ему это делать.

– Ты не беспокоишься по поводу секс-клуба? – спрашивает он.

– Хм?

Я немного сонная от эндорфина в крови, а в коленях слабость. Чувствую себя очень хорошо. Боже, я обожаю секс с Василием со всеми его жидкостями. Очевидно, я пропустила столько всего замечательного. Интересно, есть ли ещё какие вещи, которые мы сможем делать в постели. Возможно, это только верхушка айсберга.

Он берёт меня за подбородок и поворачивает лицом к себе, заставляя меня обратить на него внимание.

– Наоми. Ты не переживаешь из-за того, что мы должны посетить секс-клуб?

– Нет. Теперь мне нравится секс.

Я двигаю руками по его груди, покрасневшей от царапин и укусов. Один из его сосков налился кровью, должно быть, я слишком сильно его посасывала. Мне стоило бы испытывать приступ вины, но всё, о чём я думаю, как он, наверное, наслаждался этим.

– Извини, но ведь можно найти лучшее применение хакеру. Имею в виду, тебе не нужен хакер, чтобы попасть в секс-клуб. Понимаешь? Если хочешь, я могу добыть для тебя денег. Или если хочешь, я могу обвалить чью-то сеть. Но сосать твой член перед другими? Для этого я тебе не нужна.

– Мне не нужен хакер, – соглашается он, и у меня сердце мгновенно останавливается.

Он скользит руками по моей мокрой коже и останавливается на груди.

– Но мне нужна ты, Наоми. Ты единственный человек, которой может меня трогать, а я не чувствую отвращения.

Я довольна таким комплиментом.

– Это потому, что мы были так близки друг к другу, и теперь, наверное, не восприимчивы к патогенам20 друг друга.

Он фыркает.

– Ну, раз ты так говоришь. Или просто потому, что ты особенная для меня.

Я немного напряглась от его слов, но когда он разъяснил, успокоилась. Я не против быть особенной для Василия. Забрав у него губку, я намыливаю его накрашенные брови, чтобы смыть краску.

– Когда мы пойдём в этот секс-клуб?

– Завтра.

– Хорошо.

– Почему хорошо?

Я глажу большими пальцами его брови.

– Я хочу, чтобы ты снова нашёл мою точку G.


Глава 27

Василий


Справа от меня Наоми с любовью поглаживает край козырька своей кепки. Должно быть, у неё уже стёрты пальцы. Я ёрзаю на маленьком сиденье. Сегодня у меня болит член. Если она снова предложит мне секс, возможно, мне придётся отказать. Не уверен, что смогу удовлетворить её просьбу.

Мы медленно движемся в «Фиате», который я присвоил около университета, а мне в мозг врезаются образы нашего секса. Сначала она скомандовала найти её точку G, что было легко выполнено. Я запомнил место без усилий, направляя туда пальцы. После того как она, задыхаясь, кончила, я повернул её спиной к свеженачищенной плитке и вдалбливал в неё свой член, пока она не закричала, а я не кончил сильнее, чем когда-либо.

Возможно, нам следовало остаться там. Уставшие и ослабленные, мы скользнули в фарфоровую ванную. Последним усилием я притянул полотенце и укрыл нас. Должно быть, мы задремали. Проснулся я оттого, что Наоми засунула мой член себе в рот, а её задница ритмично раскачивалась перед моим лицом. Притянув её к себе, я засунул лицо в неё и стал вылизывать, пока девушка сосала мой член.

Наоми нельзя назвать многозадачной.

Но когда, наконец, довёл её языком до оргазма, она заявила, что не сможет спать, пока я не кончу. Я не стал спорить.

– Знаешь ли ты, что в таком положении гораздо легче поддерживать прочный контакт моего клитора без помощи твоих или моих рук?

– Нет, – ворчу я в ответ, приподнимая её задницу и наслаждаясь видом.

– Наши тела прекрасно сочетаются. Я беспокоилась о том, что ты слишком большой. Но ты не слишком большой. Имею в виду, ты большой. Определённо больше, чем среднестатистический.

Её слова превращаются в несвязные слоги, перебитые вздохами.

– Твои волосы мягкие и колючие. Почему так?

– Хочешь, я побреюсь для тебя?

Она останавливается.

– А ты побреешься? Да, думаю, тебе стоит. Для науки.

– Для науки, – торжественно повторяю я, утыкаясь в изгиб её шеи, когда мышцы её влагалища начинают сжиматься вокруг моего члена. – Что ты делаешь, Наоми?

– Я использую мышцы Кегеля. Они...

– Я знаю, что это, – прерываю я её.

– Да, ну, я узнала, что это улучшает связь. Думаю, так и есть. Это заставляет меня желать кончить быстрее. Наверное, дело в трении или давлении на различные части моего влагалища. Ты так не думаешь?

– Да. Сожми ещё раз, – говорю я сквозь зубы.

– Тебе нравится?

– Да! Трахни меня...

– Василий... Василий, – Наоми дёргает меня за руку.

Судя по выражению её нахмуренного лица, она уже какое-то время пытается привлечь моё внимание. Я мотаю головой, выбираясь из своих сексуальных воспоминаний.

– Что тебе нужно?

У неё новый ноутбук, на котором она возится с кодом для отслеживания нашей цели.

– Я хочу проверить диапазон жучка.

– Ты написала программу?

– Да, просто обычный маленький код, но не могу проверить, как далеко пойдёт сигнал, пока я рядом.

– Гийом сказал несколько сотен футов.

– Это очень неточно. Как мы выследим этого парня?

– Венеция маленькая. Мы будем ходить, пока не найдём.

Она хмурится.

– Серьёзно? И это твой план? Очень плохо, Василий. Съезжай с дороги, – приказывает она.

Я пожимаю плечами. Перерыв, чтобы выпрямить ноги, обрадовал бы меня. Я останавливаю «Фиат» на обочине и включаю аварийку.

– Что ты делаешь? – спутано спрашивает она.

– Съезжаю с дороги, – открыв дверь машины, я выхожу.

– Имела в виду, например, на заправке или где-то ещё.

– Это Италия. Здесь нет придорожных заправочных станций, как в Соединённых Штатах. А здесь вполне приемлемо, чтобы облегчиться.

У неё рот округляется от ужаса, и зарывшись в сумку, достаёт бутылку антисептика для рук, бросает её в меня и приказывает.

– Используй его после того, как закончишь. Мне не нравится моча.

Я ловлю бутылку.

– Но, кажется, ты не против моей спермы, – говорю я, подбросив бутылку в воздух.

– Это не одно и то же, – она с грохотом закрывает дверь машины.

Я иду против движения по обочине с жучком в кармане, ожидая, пока она окликнет меня. Она машет, чтобы я продолжал движение. Я поворачиваюсь, отбегая на несколько шагов, потом возвращаюсь обратно. Мы повторяем это несколько раз, и она, наконец, не машет мне, чтобы я возвращался назад.

– Как далеко ты отошёл? – спрашивает она, когда я приближаюсь.

– Приблизительно четыреста футов, – открыв дверь машины, замечаю приближающуюся «Ауди». – Перелазь на водительское сиденье, – колеблется она. – Быстрее, Наоми, давай.

С силой захлопнув дверь, используя её, как щит, достаю пистолет из кобуры и поджидаю машину. Слегка подпрыгиваю на месте, чтобы ослабить мышцы, я расслабляю руки, которые спокойно свисают по телу. Скашиваю взгляд в сторону нашей машины и вижу, что Наоми прижимается лицом к стеклу. Ударив по окну, заставляю её отлипнуть.

Машина приближается к нам. Фары моргают раз, затем ещё два, и проносится мимо. Повернувшись, почти рефлекторно поднимаю пистолет, и наконец, понимаю, «Ауди» не представляет угрозы. Почти с сожалением я возвращаюсь в «Фиат» на место водителя.

– Что это было? Ты думал, они будут по нам стрелять? Почему они моргали фарами?

– Они моргали фарами, чтобы показать, что я – идиот, стоящий посреди дороги. Ты должна прятать голову под приборной панелью, – напоминаю я ей, встраиваясь в движение.

Не в первый раз за сегодня я мечтаю о другой машине. Может, «Альфа Ромео»? Скоро мы прибудем в Венецию.

– Мне нужно видеть, что происходит, а с головой под приборной панелью, я бы не смогла этого, – утверждает она.

– Если бы там был стрелок, он бы попал тебе между глаз.

– Ни за что. Такое бывает только в фильмах. Траекторию пули изменил бы удар о стекло, не говоря уже о том, что машина двигалась с большой скоростью.

– Николай Андрюшко однажды попал чеченскому военачальнику в левый глаз на скорости сто десять километров в час, тогда его машина ехала с такой же скоростью.

– Я не верю, – упрямо говорит она. – Толщина стекла, а также скорость пули, не говоря уже о скорости ветра и влажности воздуха. И кроме того, если бы стрелок был так хорош, то прятаться под панелью не самый безосный путь. Самое безопасное место, вероятно, в двигателе. Откуда ты знаешь, что этот персонаж, Андрюшко, попал? Это, наверное, миф.

– Я вёл ту «Ауди», в которой сидел Андрюшко, – говорю я ей.

– Ох... ну, тогда это был очень хороший выстрел.

– Да, один из лучших, – признаю я.

– А где он сейчас? Мы могли бы его позвать, тогда ты бы вёл машину, я работала на своём компьютере, а Андрюшко бы нас защищал.

– Он... умер, – говорю я.

– Его убил другой снайпер? Тогда мы должны взять этого парня.

Что мне ей сказать? Что я и её брат сфальсифицировали смерть Николая Андрюшко, и теперь он счастливо живёт в Америке с грудастой дамой на какой-нибудь ферме?

– Думаю, в настоящий момент он недоступен. Тебе придётся пользоваться моими услугами защиты.

– Это эвфемизм21 для секса? Ты же знаешь, что мне сложно их понимать.

Я улыбаюсь, потому что у неё проблемы с восприятием чужих эвфемизмов, но она понимает мои.

– Я буду защищать тебя всю ночь до рассвета.

Часы показывают, что до Венеции ещё три часа. Мне нравится слушать её голос, и я спрашиваю.

– Как ты попала в руки к Хадсону?

– Это? – она морщит нос, как будто плохо пахнет. – Это была моя попытка побыть нормальной. Знаешь, в Соединённых Штатах подростки, обучающиеся в колледжах, а иногда даже и старшекурсники ездят на каникулы в Мексику или на Карибы. Там они много пьют и занимаются сексом с незнакомцами.

При мысли о том, что она могла иметь секс с кем-то кроме меня, я с силой сжимаю руками руль. Особенности характера. Ей было бы некомфортно с незнакомцами и шумом.

– Дениэл уговорил меня поехать. Я перескакивала через классы, и у меня не было друзей моего возраста. Он сказал, что поездка будет полезной для меня. Но там было так шумно... невозможно выйти из номера и не столкнуться с кем-то. Кругом люди были такими неуклюжими, разливали свои напитки и блевали ими. Это очень отвратительно, поэтому я пошла прогуляться на пляж.

– И там тебя взяли?

– Да. Думаю, они собирались... ну, знаешь, причинить мне боль, как женщине.

Она имеет в виду изнасилование.

– Но я убедила их, что могу заработать для них много денег, если они дадут мне компьютер.

– И ты провела восемнадцать месяцев в подвале Хадсона, – заканчиваю я за неё.

– Там было не так плохо, как кажется. Было тихо. Он оставил меня в покое. Был один охранник, который был добр ко мне. Его сын аутист. Он приводил сына, чтобы познакомиться со мной. Мы говорили о поездах. Поезда похожи на... – она подбирает аналогию, что для неё трудно.

– Мёд для пчёл? – предлагаю я.

– Да. Отличное сравнение. Мы любим их упорядоченную природу. Как пути переключаются назад и вперёд. Их современность. Можем отслеживать их маршруты. Это очаровательно и немного расслабляет, – она корчит рожу. – Так плохо, что в нас стреляли в поезде. Было бы великолепно приехать в Венецию на поезде.

– Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть, – повторяю я известную американскую идиому.

– А что насчёт тебя? Какая у тебя история с этой картиной? Зачем идти на все эти неприятности? Разве я не могу купить тебе путь к власти?

– Ты знаешь историю Пабло Эскобара?

Она отрицательно качает головой.

– Пабло Эскобар контролировал производство и распространение кокаина с середины восьмидесятых до середины девяностых годов двадцатого века. Якобы на момент своей смерти он был самым богатым человеком в мире. Однако настолько сильным его сделали непросто деньги или насилие, которое он использовал для укрепления своего авторитета. Его уважал народ Колумбии. Когда он умер, двадцать пять тысяч жителей Медельина вышли, чтобы оплакать его смерть. Он строил церкви и школы, кормил бедных и ухаживал за больными. За это люди укрывали его парней, кокаин и оружие. Они верили в него, как в божество. Если Пабло Эскобар просил, народ Медельина вырезал слова на своей коже. Это настоящая сила, Наоми. Для неё потребуется нечто большее, чем просто деньги. Необходима духовная связь между тобой и окружающими людьми. Когда-то Братва также была связана с окружающими людьми. Но был один отступник, которого больше всего заботили личная выгода и богатства. Нынешняя верхушка «Петровичей» берёт, ничего не давая взамен, не заботится об окружающих и относится к ним, как к игрушкам.

Я выплёвываю последнее слово, чувствуя, как отвращение, словно змея растёт внутри меня и хочет задушить.

– Не знаю, заботит ли меня принцип дарования Эскобара или добродетель Робин Гуда. Но знаю, если получу «Мадонну», Братва соберётся под моим началом, и я не буду подчиняться прихотям Петровичей, а буду тем, кто держит власть в правой руке, а меч в левой.

Пролетают километры, за нашими окнами сменяются деревня за деревней, и наконец, она говорит.

– А что, если этого не будет?

– Будет.

Должно быть. Для этой женщины рядом со мной и моей сестры, чтобы жить в безопасности, открыто и без страха. Так, должно быть. Даже если мне придётся сжечь всё на земле, разрушив и не оставив камня на камне.

Глава 28

Наоми


В раздумьях я пробегаю пальцами по клавиатуре нового ноутбука. Клавиатуры – обычно самые грязные вещи, но эта практически с завода, и я вытираю её каждый раз перед использованием. Так что никакие микробы, кроме моих, не касались её.

Мысли о микробах приводят меня к мыслям о моём волке. Чувствую боль после нашего секс-марафона. Как любит подчёркивать Василий, если у меня появляется новая игрушка, то невозможно от неё отвлечь. И секс с ним моё последнее увлечение. Даже сейчас ощущаю желание приложить свой рот к его члену, глядя на его реакцию. Он сказал, что пора прекратить, потому что у него болит тело. Но этот аргумент не может использовать тот, кому нравится боль во время секса. Наверняка, мне стоит потратить драгоценное время на подготовку.

Сегодня вечером мы отправимся в дом извращений, чтобы найти цель Василия. Наш путь по Италии приведёт его к извращенцу. Как только мы его найдём, Василий сможет вернуться к своей Братве и изменить Россию, а я поеду в лес на его дачу... зачем? Расслабиться? Спрятаться от мира? Две недели назад у меня всё было в порядке, но Василий ещё не был моим волком. Тогда я не знала, где моя точка G. Всё было по-другому.

Несколько раз в жизни меня бросали. Мои родители, которые любят меня, и мой умный ответственный брат никогда не обращались со мной так, будто я странная. Но кроме этого трио... меня всегда бросали. Дружба скоротечна, а отношения ещё короче. В колледже было так же одиноко, как и в средней школе. Не было клуба, женского общества или кружка, к которому я могла бы присоединиться и не чувствовать себя аутсайдером. Независимо от того, чем я занималась, меня всегда отвергали те, с кем я хотела делить свою жизнь. К такому я привыкла. Мне всё ещё больно, но эта боль ожидаема.

Но мысль о том, что Василий использует меня, пока не найдёт свою картину, а затем выбросит меня на обочину, чтобы воссоздать Россию, наполняет меня тревогой и несчастьем. Я понимаю его мотивы. Чувствую гордость в сердце, когда он говорит о планах восстановить величие Братвы и изменить жизнь каждого. Это благородно. Но почти уверена, что в его мире нет места для хакера-гика, который глубоко погружается в себя и не может находиться в толпе. Если он возьмёт на себя руководство, для Наоми не будет места. Наоми будет печально сидеть на изолированной, безопасной и совершенно забытой даче. Никто не коснётся её точки G и не попросит укусить во время секса.

Раз для меня нет места, я могу хотя бы помочь укрепить его империю. Сгибаю пальцы, прежде чем начать набирать текст, запустив множество запросов в интернете и глубоком интернете. Я ищу информацию о преступных семьях России, упоминания о мафии, организованной преступности и конкретных фамилиях. Как только у меня будет необходимая информация, я проведу перекрёстный запрос с записями депозитарных расписок и банковских транзакций. Когда круг запросов сузится, я узнаю, где противники Василия хранят свои деньги. А потом просто в пару кликов и специального скрипта, я опустошу счета одного за другим.

Деньги могут смазать много колёс. Могу нанести ущерб противникам Василия, забрав у них самый важный инструмент. Я не похожа на Дениэла, который пришёл за мной с пистолетом в руках. Плохо разбираюсь в огнестрельном оружие, и шум заставляет меня уходить в себя. Но я могу быть жестоким защитником. Вести бой от его имени по своим правилам.

Он – мой волк.

– Сегодня вечером тебе нельзя показывать страх, – говорит Василий, когда мы собираемся в «Дом Извращений». – Ты помнишь всё, о чём мы говорили?

Я передвигаю пальцами, застёгивая крючки корсета и не дотянувшись до верха, подхожу к Василию и глажу его по руке. Мы, как пожилая супружеская пара. Он поворачивает меня и без лишних слов заканчивает застёгивать крючки. Думаю о наших приготовлениях для этой вечеринки и скучающим голосом повторяю слова, которые он говорил мне раньше.

– В этот раз повязки на глаза не будет. Если что-то начнёт меня беспокоить, я произнесу своё стоп-слово, что не вызовет подозрений среди участников вечеринки. Рабы часто нервничают в новых условиях и цепляются за уверенность своих хозяев. Сегодня будет происходить много возмутительных вещей, но я не должна отвлекаться. Мне надо искать человека, которому нравятся животные. Если таких будет несколько, надо найти особенно богатого, у которого есть драгоценности, слуги и прочее.

Я даже использую те же движения рук, которые делал Василий, когда рассказывал мне об этом.

Он хихикает.

– Ты очень хорошо меня пародируешь, хотя мне казалось, что ты не обращала внимания.

Он заканчивает застёгивать корсет, и будто не в силах сопротивляться, скользит пальцами вниз к атласным трусикам, прикрывающим мою задницу.

Я не против этого прикосновения. Счастливо принимаю всё, что делает для меня Василий. Разве что... кроме грязного матраса. Отталкиваю эту мысль, оборачиваюсь и смотрю на Василия. Он одет в смокинг, а цвет его бровей, наконец, подходит к его волосам. С тёмными бровями и волосами он выглядит свирепым и неприступным.

– Как думаешь, сегодня будет опасно?

– Я из Братвы. Со мной всегда опасно, Наоми. Они никогда не отстанут.

Не такой ответ сделал бы меня счастливой.

– Поезд должен был безопасным местом, но за тобой пришли люди с оружием.

Он хмурится. Знаю, ему не нравится это вспоминать.

– Сегодня не будет людей с оружием, Наоми.

– В поезде тоже не должно быть людей с оружием, – расстроено говорю я.

На чёрных, как смоль, лацканах его костюма, я замечаю ворсинку, лениво стряхивая её, и провожу пальцами по швам, убеждаясь, что ткань плотно покрывает его большое тело.

– Кто послал тех людей? Убийц в вагоне?

Он молчит.

Я давлю, поскольку не приемлю молчание в качестве ответа.

– Голубевы? Ты сказал, что это не они. Какие у тебя ещё враги? Как насчёт людей Хадсона?

– Это были не они, – через мгновение говорит он. – Они не искали тебя. Думаю, их план в том, чтобы просто убить меня.

– Так, кто хочет твоей смерти?

Он обнажает зубы.

– Все.

Мне не нравится такой ответ. Я продолжаю поправлять его костюм, чтобы хоть чем-то занять руки.

– У нас будет оружие?

– В приглашении было ясно написано, Наоми. Нас тщательно обыщут через металлоискатели. Там нет места оружию. Но уверяю, уничтожу любого, если придётся.

Я прикасаюсь к ожерелью на своей шее. У каждого из них есть цель. Одно – крошечная цепочка с устройством слежения, которое закодировано на моём компьютере. Другое – толстая металлическая – рабский воротник, обмотанный вокруг моей шеи, который должен защитить моё горло от атаки. Третья состоит из тонких нитей и декоративных бусин, но послужит Василию гарротой – инструментом для удушения.

Однако я не удовлетворена.

– Мне кажется, мы не используем наши костюмы в полной мере.

– О? – он гладит пальцами мой подбородок. – Что бы ты хотела добавить к своему костюму, моя маленькая рабыня?

Я думала об этом весь день, с тех пор как полностью осознала, что Василий пойдёт в «Дом Извращений» без оружия. Мне не нравится видеть моего волка без пистолета.

– Думаю, мне нужно стать непослушной рабыней.

Одна из его крашенных тёмных бровей приподнимается.

– Ты так думаешь?

– Да, – говорю я с нарастающим энтузиазмом по поводу моего плана, ведь мне хочется произвести на него впечатление и порадовать своей изобретательностью. – Многие вибраторы и фаллоимитаторы с вибрирующей функцией имеют винтовую базу, в которую входят батареи. Мы можем купить большой вибратор, извлечь батарейные блоки и поместить тонкий маленький нож внутри. Нам придётся обернуть его тканью, чтобы убедиться, что он не будет трещать при работе. Затем вернём крышку на место и вставим фаллоимитатор в моё влагалище. А когда мы окажемся внутри, мы достанем его и извлечём нож.

По выражению лица Василия невозможно ничего понять, как и всегда.

– Ты предлагаешь себе пойти в...

– «Дом Извращений», – говорю я, потому что мне нравится название, которое придумала для этого места.

– С ножом во влагалище?

– Мы должны использовать все отверстия, – задумчиво говорю я ему. – Как думаешь, в анусе достаточно места?

– Ты сделаешь это для меня?

Я озадаченно смотрю на него.

– Конечно, сделаю.

Наклонившись над моим лицом, он с силой целует меня и бормочет что-то по-русски, кажется, ласковое, а большим пальцем гладит мои губы.

– Умница, Наоми, – наконец, говорит он.

– Это будет казаться естественным, – говорю я ему, так как он ещё не выбежал из комнаты с кредитной картой. – Если я твоя рабыня и плохо себя веду, ты можешь наказать меня. Если это клуб извращений, то вибратор не покажется неуместным.

– И ты уверена, что хочешь сделать это?

На самом деле, я не уверена. Вводить в своё влагалище фаллоимитатор кажется мне призывом к вниманию. Но альтернатива – безоружный Василий лишь с тонкой проволокой.

– Я уверена, – говорю я ему. – Ты должен купить мне фаллоимитатор. Действительно большой. Достаточно большой, чтобы содержать в себе два ножа. Один для меня и один для тебя.

На это он фыркает.

– Два ножа.

– Два, – подтверждаю я. – С достаточно тонкими лезвиями, чтобы влезть в вибратор.

– Если их обнаружат, начнётся хаос.

– Их не обнаружат, – смело заявляю я. – Это самое безопасное место на планете. Ты убьёшь любого человека, который приблизится хоть на сантиметр к моему влагалищу.

Он шипит, а я не уверена от смеха или от шока. Но в следующее мгновение он опускает рот на мои губы в ещё одном свирепом долгом поцелуе, который потрясает меня. Отпустив меня, направляется к двери.

– Подожди здесь, Наоми. Я скоро вернусь.

Его «скоро» превращается в час, но он появляется с маленькой розовой сумочкой, от которой у меня болят глаза. Он вытаскивает ярко-розовую игрушку, у которой, как я и предполагала, отвинчивается дно. Несколько напряжённых минут я наблюдаю, как Василий удаляет внутренние детали вибратора и проталкивает внутрь два смертоносных тонких лезвия, завёрнутых в носовой платок, чтобы они не гремели внутри. Закрутив крышку, он смотрит на меня, а потом на предмет.

– Ты достаточно влажная, чтобы принять это?

– Недостаточно, – говорю я, снимая трусики, и жестом указываю на свою киску. – Подойди и подари мне последний поцелуй. Тогда буду.


Глава 29

Василий


Знаю, мне не стоит целовать её обнажённое влагалище. Мы опоздаем, а я и так не хочу идти в это логово беззакония, испытывая жажду прикоснуться к её телу и вкусу.

– Ты не должна трогать меня, Наоми. Это только для того, чтобы помочь тебе. Сегодня я не могу отвлекаться, а ты самое опасное отвлечение.

Она кивает и с ясным взглядом поднимает руки над головой. Я беру тонкий вибратор, содержащий очень острые, тонкие и длинные лезвия, но не шире пальца. Их нужно ввести очень точно, если мне не хочется её покалечить. Мы сумасшедшие. Когда встаю на колени, то вижу, она уже влажная. У неё на внутренней поверхности бёдер блестит влага. Пошире раздвинув ей ноги, прижимаю фаллоимитатор к поверхности её бёдра.

– Тебе нужна моя помощь? – через мгновение спрашивает она.

– Нет, я просто любуюсь твоей красотой.

Поглаживая её половые губы, я прикасаюсь кончиками пальцев её жемчужных бусинок возбуждённости. У неё затрудняется дыхание, вырываясь из груди короткими рывками, хотя я едва её касаюсь. Дорогая Наоми очень отзывчивая.

– Как долго, по-твоему, я должен лизать тебя? Сколько поцелуев тебе понадобится, чтобы кончить для меня? – спрашиваю я, слегка поглаживая пальцами вход её обнажённого влагалища. Она дрожит и стонет, но не отвечает.

– Думаю, тебе стоит посчитать.

Я наклоняюсь вперёд, прикладывая язык к её раскалённой плоти.

– Ты не считаешь, – говорю я, откидываясь назад.

– Один, – торопливо отвечает она. – Это раз. Никогда не думала, сколько времени тебе понадобится, чтобы я кончила. Хотя должна была. Это кажется в высшей степени разумным. Теперь лизни меня снова. Два, – приказывает она, но я не двигаюсь.

– Ты считаешь то, что я не сделал, – говорю я. – Так будет очень легко запутаться. Начни с сначала.

– Ох, хорошо. Один, чёрт возьми. Один.

Я снова провожу языком, на этот раз коротко, почти щёлкая по её клитору.

– Это не полный раз, – сетует она. – За это я дам тебе только половину.

– Считай правильно, или я не буду вылизывать тебя, – строго говорю я.

– Хорошо, хорошо, – она беспокойно водит бёдрами у меня перед лицом, словно губы её влагалища играют в прятки. – Два.

Наклонившись, я прижимаю её ноги и облизываю ещё раз вперёд, а затем назад насколько хватает длины языка. У меня в руках трясутся её ослабленные ноги.

– Три. Или четыре. Я не знаю. Василий, просто трахни меня своим языком.

Она слабо и отчаянно бьёт меня в спину кулаком.

Я выставляю его ровно для своего броска, поднимая её дрожащую ногу через плечо, и прижимаю ладони к её заднице. Больше нет времени для изящных игр. Я сосу и кусаю её чувствительную плоть, пока не чувствую, как она затягивается, будто пружина. Стремительным движением я ввожу в неё фаллоимитатор, и она кричит.

– Моё имя. Назови моё имя, – приказываю я, вытаскивая фаллоимитатор из неё, и тут же вставляю обратно.

Освободившись, её тело уже жаждет получить его снова.

– Василий, Василий, Василий, – повторяет она, пока я играю ртом с её влагалищем.

Я ловлю её тело, скользящее на пол, и перебрасываю ногу с моего плеча, чтобы не порвать ей мышцы.

– Я не могу встать, – стонет она. – Держи меня подальше от пола. Там микробы.

Послушно поднимаю её на руки и несу в ванную. Там усаживаю её на раковину, и намочив мочалку, протираю её. Основание фаллоимитатора всё ещё торчит из неё. Он очень тонкий и маленький, но я не уверен, как она сможет ходить.

Когда она отстраняется к зеркалу, я брызгаю водой на лицо и мою руки. Но всё ещё чувствую её запах на себе, будто искупался в ней.

– Ты сможешь ходить, Наоми? – спрашиваю я, вытирая руки полотенцем.

– Как только кровообращение нормализуется, я смогу ходить без проблем. Фаллоимитатор достаточно мал, и я буду его чувствовать, но он не помешает ходьбе. Возможно, моя походка станет странной и антальгической22, но кроме неё, всё будет нормально.

– Будет похоже, будто я тебя бью?

– В этом клубе такое посчитают нормальным. Или что у меня одна нога короче другой. Многие люди прошедшие через односторонние операции по восстановлению сломанных костей страдают от разной длины ног. Это часто приводит к проблемам со спиной. Я бы не хотела ходить с дилдо внутри всегда, – объясняет она.

– Да, – говорю я с удовольствием. – Это не кажется мудрым.

– Возможно, я смогу испытать оргазм, а затем из-за временной ишемической нехватки кислорода, который необходим моим лёгким, и количеством крови, которое накачает моё сердце вверх, а не вниз, я могу споткнуться.

– Это правда?

– На самом деле, нет. Я сделала такой вывод из-за ишемической нехватки кислорода, это точно. Но я не уверена, происходит ли перенаправленный кровоток во время оргазма. Мне нужно исследовать это.

– Конечно, раб, но позже.

– Хорошо.

Я веду Наоми по извилистым, узким и соединённым мостами дорогам и переулкам, покрытым брусчаткой, пока мы не добираемся до Понте делле Тетта. Там только дверь из чёрного металла, возможно железа, и нет окна. Над нами слышится жужжание камеры слежения, которая направлена на наши лица. Маски на наших лицах скрывают нас. Я достаю медальон, который купил у Гийома, и показываю его в камеру. По звуку становится понятно, что дверь отключена.

Открыв дверь, жестом приглашаю Наоми войти. Дверь позади нас закрывается. Впереди я вижу тонкие стены из стекла или оргстекла, которые разделяются на две части, а за ними виднеется проход. Промежуточный отсек, где нас будут обыскивать по отдельности. Двери в отсек открываются, и я направляю Наоми направо, а сам иду налево.

– Я буду с другой стороны стены, услышу тебя и приду на помощь, если ты позовёшь.

Она резко кивает и шагает вперёд. Чёрный занавес внутри опускается чьей-то невидимой рукой, скрывая её от моего взгляда. Если они найдут ножи в фаллоимитаторе, ударят ли её ими, прежде чем смогу попасть к ней.

Я быстро вхожу в собственную смотровую. Человек, одетый в чёрную кожу с головы до ног, закрывает занавес позади меня.

– Руки вверх, – приказывает он.

Мне видны только его рот, нос и глаза. Я поднимаю руки, и он обыскивает меня. Удовлетворившись, что при мне нет оружия или ножа, он приказывает мне пройти через металлоискатель. Я оставил всё в номере, даже пояс. Металлический детектор молчит.

Наоми не пройдёт его. Она объяснит, что у неё есть золотой ошейник и фаллоимитатор в киске. Разумеется, они не станут вытаскивать его и проверять.

– Чисто, – говорит он, проталкивая меня в слабоосвещённое фойе.

Я беспокоюсь о Наоми, ожидая любого звука. Секунды растягиваются в минуты, и когда я уже готов ворваться в её комнату, она, спотыкаясь, оказывается рядом со мной.

– Как ты? – спрашиваю я, сжимая её за плечи.

Она задыхается, и я думаю, близка ли она к припадку. Надавливаю на её плечи, вспомнив, как мои объятия предотвратили предыдущий припадок. Кажется, это срабатывает, потому что её напряжённое тело расслабляется под моим.

– Мне не понравилось, – бормочет она мне в грудь. – Не заставляй меня делать это снова.

– Нет, не заставлю. Прошу прощения за эти унижения.

– Они трогали меня повсюду, везде, – вздрагивает она. – Мне нужно принять душ. Вода. Мне нужна вода. Если бы у меня была вода, это помогло бы. Вода.

Я обнимаю её сильнее.

– Что с ней не так? – спрашивает вышедший из тени человек. – Если она не сможет держать себя в руках, вам придётся уйти.

– С ней всё в порядке, – отвечаю я с грубой надменностью. – Ей не нравится, когда с ней грубо обращаются.

Он фыркает.

– Хорошо. Но если она будет беспокоить других, вам придётся уйти.

Внутри клуба играет Вивальди, у гобоя солирующая партия. Справа от себя я вижу нишу и утку внутри, там же сношаются два человека. Учитывая темноту и их фигуры, я не могу определить пол, но меня он и не волнует.

– Выходите, – приказываю я.

Они берут мои деньги и уходят. Тут много мест, где они смогут потрахаться. Я сажусь на край покрытого кожей пуфа и притягиваю к себе на колени Наоми. Она всё ещё дрожит.

– Слушай мой голос, Наоми. Глубоко дыши. Сосредоточься на своём дыхании. Вдыхай через нос, выдыхай через рот, – инструктирую я её, положив руку на её живот и надавив.

Я и сам глубоко дышу, давая ей почувствовать, как расширяется, а затем сокращается моя грудь. Она начинает подражать мне, медленно заполняя и высвобождая свои лёгкие.

– Ещё раз.

Она продолжает, и я чувствую, что движения становятся спокойнее, и напряжение улетучивается. Мы сидим так долгое время, пока она собирает себя раз за разом, выравнивая дыхание.

Девушка отталкивает меня, и я отпускаю её. Она упирается каблуками в пол.

– Мы не торопимся, – вру я.

– Я в порядке, – говорит она, накрывая мою руку, всё ещё лежащую на её животе. – Ты меня не оставишь больше? Сегодня вечером?

– Нет. Я буду рядом с тобой.

– Всегда?

Прежде, я вероятно бы смутился, учитывая моё стремление к власти. Но сейчас? Сейчас важно, чтобы она успокоилась.

– Всегда, когда ты будешь нуждаться во мне, я буду рядом, – отвечаю я.

Кажется, она не замечает скудности моего обещания, а поправляется и берёт меня за руку.

– Я готова.

Мы выходим из ниши, и я веду её вперёд. Как и было обещано, здесь все разновидности залов. Есть обычные извращения такие, как связывание тела или использование кнута. И есть необычные, такие, что в них не признаются даже те, кто играет. Такие, обычно, можно найти на порнографических сайтах, созданных русскими девушками для их хозяев.

Эти тёмные извращения находятся за плотно запертыми дверями с предупреждающими знаками, понятными только тем, кто в курсе этого.

– Что мы ищем? – обоснованно спрашивает Наоми, потому что со стороны кажется, что мы смотрим на пустые двери и тёмные коридоры.

Я провожу нас по одному из них, а затем вижу знак, который искал. Богиня Деметра вырезана в деревянном барельефе над дверью.

– Земледелие? – Наоми в замешательстве морщин нос, но затем выражение её лица разглаживается. – О-о-о, я поняла. Деметра – богиня плодородия и земледелия, и любителей животных. Это грубо. Не думаю, что мне бы понравилось такое.

Я снимаю отслеживающий трекер с её плеча и смотрю на замок. Он прост, как ни странно, и тонкие ножи, спрятанные в фаллоимитаторе, отлично справятся с ним.

Этажом ниже нахожу свободную ванную комнату.

– Наоми, я должен достать оружие. Ты готова?

Скольжу руками по сторонам её корсета.

– Да, – вздрагивает она. – Мне действительно нужен перерыв. Думала, это будет сексуально, но на самом деле, оказалось довольно неудобно. Думаю, если бы ты при этом ко мне прикасался, было бы приятнее. А пока я только переваливаюсь. Что, если бы он был ещё больше? Я не смогла бы даже ходить.

Стянув её трусики до колен, пробираюсь ей между ног.

Она стонет, когда я вытаскиваю вибратор.

– Теперь ощущаю себя пустой. Ты должен поцеловать меня и заставить чувствовать себя лучше.

Я сдерживаюсь, чтобы не встать колени и выполнить её просьбу.

– Когда мы закончим здесь, я буду трахать тебя, пока ты не кончишь, – обещаю я, крепко целуя её в лоб.

Я отвинчиваю нижнюю часть вибратора и достаю лезвия.

– Давай руку.

Она, как хороший солдат, выполняет. Несмотря на множество вопросов и бесконечные беседы, Наоми – один из лучших солдат, с которыми я работал. В целом, она делает то, что я прошу и знаю, я могу доверять ей. Вложив ножи ей в руку, отбрасываю фаллоимитатор, мою свои руки и перекладываю ножи в карман рядом с отслеживающим устройством.

– Теперь ты должна вести себя очень тихо, – говорю я.

Она кивает.

Мы выходим из ванной комнаты, держась за руки. Для людей, которые не любят прикосновения, мы слишком беспокоимся о постоянном контакте.

Подойдя к двери Деметры, я быстро отпираю замок. По быстрому вздоху Наоми, я могу судить, что она хочет прокомментировать что-то, но молчит.

Сейчас не время и не место, но я не могу удержаться и поднимаю её лицо за подбородок. Её взгляд скользит по моей щеке, когда я наклоняюсь, чтобы встретится с её губами. Надавливаю на их мягкость, пока она не уступает и со вздохом не открывает рот.

Скольжу языком внутри, чтобы напомнить ей о моей власти и позволить ей показать свою власть, потому что я одержим ею. Она присутствует в моём сознании, когда я должен думать о других вещах.

Как и теперь.

Мы должны войти в комнату, подложить отслеживающие устройство и уйти. Но я наслаждаюсь её вкусом на своём языке и воспоминаниями о соединение наших бёдер, стуке наших тел.

– Ах, Наоми, ты меня портишь, – говорю я, затаив дыхание и отступив.

Её взгляд затуманен от страсти, и она просто кивает. Я провожу пальцем по губе, которую только что целовал. Под моим прикосновением она дрожит, а мой член становится твёрдый, как алмаз. Внезапно, я готов закончить наши дела и вернуться в отель, чтобы снова и снова наслаждаться друг другом.

Зажав следящее устройство между пальцами, прижимаю Наоми к себе и открываю дверь. Комната маленькая, как и большинство комнат в Венеции. Мне не потребуется много времени, чтобы найти цель. Мы притворяемся, что поглощены страстью и друг другом, спотыкаясь, заходим в комнату.

– Figlio di puttana23, – кричит человек, занимающий комнату. – Убирайся отсюда.

– Извините. Прости. Ошибся комнатой.

– Porco dio24! Я убью тебя.

– Это...

Прикрыв рот Наоми рукой, проталкиваю её внутрь, заслоняя собой дверь под разносящиеся проклятья и угрозы.

– Сзади! – кричит она.

Я поворачиваюсь, но слишком поздно.

Глава 30

Наоми


В комнате находится осёл.

Я знала, что в эту комнату ходит Марко Кассано – любитель животных. Но знать и видеть – это разные вещи. Осёл белого цвета сразу выделяется среди темноты. Я так потрясена видом осла и человеком позади него, и не сразу понимаю, что здесь кто-то ещё есть.

Слышу шаги, Василий оставляет меня одну с этим извращенцем, и вижу человека в фетиш одежде позади него.

– Сзади! – говорю я ему, но уже слишком поздно.

Человек в резиновом фетиш костюме набрасывает на шею Василия кожаный хлыст и начинает душить его. Для меня было очень удивительно, как мой большой русский так легко попал в ловушку этого человека. Василий тянет руки к хлысту, а выражение его лица напряжено от удушья, как в кино.

– Porco dio! – кричит человек, сношающийся с ослом, указывая на нас. – Porco dio!

Его крик приводит меня к припадку, и я ухожу в себя. Замираю на долгое время и напряжённо напеваю песенку про паучка. Смотрю на искривлённое лицо Василия и начинаю повторять слова песни. Мне не нравятся крики, и я должна их заглушить...

Но даже уйдя в себя, я вижу выражение требовательной необходимости на лице Василия. Он не сконцентрирован на своём нападающем, а вцепляется в кнут руками и тянет его взад-вперёд, но взгляд Василия упирается в меня.

В ожидании меня.

Моргаю и отодвигаю слова песни, раздумывая. Я могу напасть на мужчину, душащего Василия... Или могу сделать то, ради чего мы сюда пришли. Думаю о том, что сделал бы Василий, и чтобы он хотел, чтобы сделала я, если бы была членом его Братвы.

Я берусь за свой золотой кулон с тонкой наклейкой отслеживающего устройства. Мне нужно прикрепить его к коже этого человека, чтобы мы могли получить картину. Зажав устройство ногтями, бегу к человеку, кричащему по-итальянски на нас. Он прижимается к стене с портьерами и на его гениталиях блестит смазка. Осёл дёргается, а я огибаю его дикие движения и направляюсь к человеку.

– Я так рада, что ты здесь, – говорю я ему. – Мне страшно – защити меня!

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую, и отвечает мне потоком итальянской тарабарщины.

– Allontanati da me25!

– Мне страшно, – повторяю я, обнимая его за шею и избегая его грязных гениталий.

Толкнув меня, он кричит непристойности, но я цепляюсь за него, как виноградная лоза, пока приделываю наклейку с жучком. Прижимаю пальцами к его затылку, когда он грубо отталкивает меня. Успех.

Он ударяет меня в челюсть, и я отпускаю его, спотыкаясь об пол. Его смазка оказывается у меня на ногах и животе. Я хнычу от ужаса, понимая, чем покрыта.

– Василий, – жалуюсь я, – он такой грубый.

– Puta26! – кричит любитель ослов.

Он кричит что-то ещё, указывая на Василия, а потом на меня. Могу догадаться, что это инструкции – убей её тоже.

Оглядываюсь на Василия, и наши взгляды встречаются. Он совершенно спокоен, будто ждёт меня. Поэтому я киваю. Готово.

У него раздуваются ноздри – это единственный внешний признак, что он принял мой сигнал. Я вижу металлическую вспышку, а затем он ударяет человека, стоящего сзади.

Человек в резиновом костюме стонет от боли. Кажется, он не ожидал, что его ударят. Василий хватает хлыст и дёргает его, освобождая горло. Наблюдаю, как он снова и снова ударяет человека позади себя.

На самом деле, мой убийца и не был в опасности. Это была уловка, чтобы дать мне время.

Тем не менее, теперь я в смертельной опасности, потому схватила от этого человека инфекцию стафилококка. Я дрожу, и рвота вырывается на пол, ведь я не могу контролировать свой желудок. Песенка про паучка возвращается, и я скручиваюсь в клубок, уходя в себя. В грязную, грязную себя. Комната кружится, а осёл орёт и орёт.

Чувствую, как кто-то надавливает руками мне на плечи.

– Карен. Карен. Вставай. Пора идти.

Кто такая Карен? Давление на плечи усиливается, а голос кажется знакомым. Василий. И тут вспоминаю, что Карен – это я, а мы находимся в комнате извращений.

Это не то место, где стоит впадать в припадок. Открыв глаза, я вижу, что он стоит передо мной на коленях и гладит по щеке. Это больно. Я вздрагиваю и отклоняюсь.

– Пора идти, Карен, – снова говорит он мне, и я киваю.

Он берёт меня за руку и поднимает. Я оглядываюсь в желании увидеть, как в углу комнаты дрожит любитель ослов. Но он лежит в луже собственной крови, и у него перерезано горло. Его глаза смотрят в потолок, но ничего не видят. Повернувшись, я вижу, что убийца в кожаном костюме тоже мёртв. У него сорвана маска, но я не узнаю лица.

Василий убил нашу цель. Почти уверена, это не входило в план.

– Э... – Василий берёт меня за руку, выводя из комнаты, – почему наша цель мертва?

– Не сейчас, – говорит он, прикоснувшись к моей щеке и затягивая меня в лабиринт коридоров.

Мы проходим мимо людей, но никто не обращает на нас внимания, все слишком заняты своими извращениями. Меня передёргивает, когда мы спотыкаемся о группу людей, одетых подобно животным.

Когда останавливаемся в дверях, я не могу сдержать свой вопрос.

– Кто этот человек, что пытался тебя убить?

– Карен, я отвечу на все твои вопросы, но точно не сейчас, – говорит он мягким голосом, и я понимаю, что в другой руке он сжимает нож.

Ох. Значит, мы ещё не в безопасности. Я следую за ним, проходя через разные комнаты. Василий открывает очередную дверь, и я съёживаюсь, ожидая увидеть другого осла, но комната оказывается пустой. Слышна музыка, и скрипки разрывают тишину. Я напряжённо жду, когда Василий закроет за нами дверь, а затем он втыкает один из ножей в дверную ручку.

Пока стою посреди комнаты и дрожу уже не в своём уме, он направляется к противоположной стене комнаты. Там он вытирает руки об занавески от крови – плюёт на руки и растирает, снова плюёт и вытирает. Это действо кажется мне ужасно грязным, но в этой комнате нет душа.

А я так сильно хочу в душ. Думаю о тех микробах, которые покрывают меня от незнакомцев, обыскивающих меня на входе, от жидкостей того человека и осла, от пола, на котором я сидела и от крови, которая могла меня забрызгать.

Чувствую слабость.

– Меня сейчас вырвет, – говорю я Василию слабым голосом.

– Хорошо, – говорит он, подходя ко мне. – Блюй вниз перед собой. Так будет лучше.

Я с силой сглатываю, но, в конце концов, наклоняюсь и блюю на красивый ковёр с цветочным орнаментом. Василий придерживает за волосы, пока меня рвёт, а потом берёт за руки и обнимает.

– Я грязная, – протестую я. – Не трогай меня.

– Тсс, – говорит он мягким голосом.

Выход из клуба для меня проходит, как в тумане. Василий объясняет, что его рабыня больна, и нам придётся рано уйти. Должно быть, я действительно плохо выгляжу, потому что нам без подозрений отдают наши пальто, и мы возвращаемся на улицы Венеции. Василий тут же подходит к краю канала и подзывает водное такси.

Мы садимся, и я глубоко вдыхаю ночной воздух, но ничего друг другу не говорим, пока не возвращаемся в отель. Там Василий запирает дверь и баррикадирует её комодом.

– В душ, – говорит он мне, и его голос твёрд, но руки мягкие.

Я киваю, но всё ещё нахожусь, как в тумане. Василию приходится избавить меня от моего костюма, а затем отнести в душ. Вода становится всё горячее, но чувствую себя обновлённой, когда она стекает по мне. Затем хватаю мыло и начинаю вычищать каждый грамм своего тела. Чистить. Чистить. Мне нужно быть чистой.

Василий проходит в душ рядом со мной, берёт мыло из моих рук и начинает тереть им мимо лопаток.

– Прости меня, – говорит он мне.

Я начинаю дрожать.

– Это был трудный вечер.

– Да. И кровавый, – он нежно проводит пальцами по моим округлостям. – Было умно с твоей стороны предусмотреть ножи. Они пригодились.

Я провожу мочалкой над животом и бёдрами.

– Как думаешь, на мне всё ещё есть вагинальные выделения осла? – с ужасом спрашиваю я, и с силой тру себя.

– Мы убедимся, что ты чистая, – уверяет он меня. – Не волнуйся.

Он продолжает проводить мылом по моей коже, уделяя внимание каждому дюйму, который мог соприкоснуться с чем-нибудь сегодня вечером. В конце концов, вода остывает, кожа на руках сморщивается, и я чувствую себя человеком, отодвигаясь от душа, чтобы позволить Василию встать под струю.

Я измученно опираюсь на него, но меня переполняют вопросы.

– Почему там был убийца?

Он тянет руки к моим волосам и гладит их. Как домашнее животное. Никогда не понимала, как хорошо, когда тебя кто-то любит, как кошку.

– Кто-то знал, что мы будем там, – говорит он.

– Кто этот человек? – спрашиваю я. – Ты снял маску. Узнал его?

– Да, – говорит он ровным и хриплым голосом, и я понимаю, что он зол. – Он один из питомцев Александра. Николай хорошо его знал.

– Кто такой Александр?

– Раньше Александр был очень важным человеком. Он обучал молодых мальчиков, наёмников, включая и моего друга Николая. И он, и Алекс уже мертвы.

Не могу связать эти вещи.

– Не понимаю, – говорю я, прижимаясь щекой к отмытой груди Василия и слушая его сердцебиение. – Человек сегодня вечером работал на врага?

– Он работал на Братву «Петровичей».

Василий подставляет голову под струи душа. Способ избежать моих вопросов.

Я сижу и жду, пока он не закончит.

– Итак, за тобой послал убийцу кто-то из банды «Петровичей»?

– Похоже на то, – он протягивает руку и отключает душ, так обыденно.

– Ты поэтому убил нашу цель? Думала, план в том, чтобы за ним следить. Когда он изменился?

– Я убил его, потому что он орал громче осла, – говорит Василий, выходя из душа.

Он берёт толстое пушистое полотенце и обматывает его вокруг меня, вытирая мою кожу нежными движениями. Такое странное раздвоение. Заботливость и продуманность от человека, который только что безжалостно убил двух человек.

– И потому что он больше не нужен.

Я хмурюсь.

– Почему он больше не нужен?

– Потому что Елена Петрович, должно быть, уже завладела картиной в данный момент. Она каким-то образом сбила нас со следа и пытается уничтожить меня. Мы попали в её ловушку.

У меня расширяются глаза.

– И что мы теперь будем делать?

– Теперь мы пойдём за головой змеи.

У него сверкают глаза, а я в миллионный раз сожалею том, что не могу разбирать эмоции.


Глава 31

Василий


– Она очень маленькая и не белая, – говорю я, извиняясь.

Квартира, в которую я привёл Наоми, чуть больше, чем вагон поезда, на котором мы путешествовали по Италии.

– Это безопасное место.

Обдумываю, должен ли я рассказать ей о маршрутах побега и местах хранения оружия, но решаю, что не стоит. Я не уйду надолго.

– У меня встреча, а потом я отвезу тебя на Ладожское озеро. Сейчас мы в трехстах метрах от станции Солнцево, если захочешь уйти, – добавляю я. – Недалеко есть парк. В России доллары принимают везде. Евро тоже.

Она пробегает рукой по столешнице из серого камня, которая отделяет фойе от кухни. Там плитка и маленький холодильник, за ним стол и кровать. Больше ничего, кроме одежды денег и оружия, нет.

– Мне нравится, что она маленькая, – говорит Наоми, проходя дальше в комнату.

Она падает на кровать и разглаживает сморщенное ею же покрывало. У меня сердце напрягается от видения моего воображения. Теперь нужно добиться успеха, потому что мне хочется видеть её здесь со мной всегда. Мы немного говорили о будущем, только об идее холодной белой дачи на севере для неё. Но как долго она там останется? Как долго она захочет быть со мной, если моё существование угрожает ей на каждом шагу? Мир не выиграть с простой картиной, но можно через насилие. Могу только молиться о том, что не прольётся ни её, ни моя кровь. Нет. Молитва – не единственный мой инструмент. Я выгибаю руку.

В течение двух десятилетий я был убийцей для Братвы. Пришёл к ним, когда мне было десять. Александр – старый военачальник обучал убивать и меня.

Елена научила меня ненавидеть.

А эта женщина? Она учит меня любви.

Для неё и своей сестры я найду мир, даже если мне придётся убить всех на юге Москвы, чтобы добиться этого.

– Я не против быть здесь, потому что здесь только твои микробы. С твоими микробами всё в порядке. Но у меня есть доступ к большим деньгам, поэтому если хочешь, мы можем купить квартиру побольше, – она смотрит на меня сквозь ресницы. – Если ты не злишься на меня, что я испортила всё в клубе.

– Нет, – яростно говорю я, и сделав два шага, сгребаю её в объятия.

Конечно, она не смотрит на меня, но мне всё равно. Она видит меня.

– Ты была храброй. Очень храброй. Выкинь это из головы, Наоми. Мне жаль, что тебе пришлось увидеть все эти ужасные вещи. Меня нужно избить за то, что привёл тебя туда.

– Но тебе же понравится, – усмехается она, довольная своей маленькой шуткой.

Беспокойство уступает место смеху, и я не могу сдержать улыбки от её забавного вида.

– Да, возможно, это не наказание для меня. Тогда надо мучить меня по-другому.

– Почему тебе это нравится? Поняла, тебе не нравятся нежные прикосновения. Чем сильнее я тебя кусаю или царапаю, тем лучше тебе. Думаю, это делает тебя мазохистом, – она как обычно отвечает на вопросы за меня. – А меня это делает садистом, раз мне нравится, как тебя это возбуждает?

– Эти ярлыки ничего не значат, Наоми. Мне нравятся твои прикосновения, потому что они твои. Ничего больше.

Это не вся правда, но мне не хочется рассказывать о своём грязном прошлом. Она будет смотреть на меня с ужасом и отвращением, как на того любителя ослов, если узнаёт, что я делал.

Она пожимает плечами.

– Ты молчалив, с тех пор как мы покинули Венецию. Подумала, ты разозлился. Помнишь же, что я не умею считывать людей?

Я крепко сжимаю её руки.

– Не хочу, чтобы ты беспокоилась. Елена Петрович вызвала меня. Я должен пойти и узнать, чего она хочет. Как только всё закончится, отвезу тебя на дачу, и мы начнём её реконструкцию.

Ухожу на кухню, открываю дверцу под раковиной и достаю оттуда брикет наличных.

– Здесь есть доллары и евро, если тебе понадобится.

Наоми едва смотрит на деньги. Она водит пальцем по покрывалу на кровати, и её движения кажутся потерянными. Беру пистолет и дополнительный магазин. Несомненно, Елена меня обыщет, но я смогу их пронести.

– Это она звонила тебе на телефон, когда мы приехали?

– Да, она.

– Кто она? – шепчет Наоми, и я почти не слышу вопроса.

Стыжусь того, что приношу в жизнь Наоми столько грязи, и сожалею, что могу принести ещё больше. Но она заслуживает того, чтобы знать. Знать, кого она приняла в своё тело. Знать, кто заявляет, что защитит её.

– Она – дочь старейшего пахана, босса Братвы. Одна из последних настоящих «Петровичей». Остальные... – я подбираю подходящее слово. – Содействуют семье в выданных ролях. Когда присоединился к семье, нас сестрой отдали Елене, пока я не доказал, что могу стать жестоким солдатом, поэтому стал боевиком. Боевики – лакеи семьи. Мы насаждали волю «Петровичей». Когда Сергей пришёл к власти после смерти своего отца, то заставил меня возглавить боевиков. Но он не доверял мне и правильно делал, ведь я задумал его убить. Теперь он умер, и думаю, я больше не солдат Братвы, потому что слишком стар для этого. Женщина не может вести за собой мужчин. Я говорю так, не потому что женщины слабые, а потому что мы, русские мужчины, упрямые. Но старая гвардия не обратилась ко мне. Они говорят, я не «Петрович», несмотря на то, что служил им два десятилетия. Не могу убить Елену так быстро после смерти Сергея, мне никто не поверит. Поэтому, когда совет решил проверить меня и велел добыть эту картину, я принял вызов и зацепился за идею о том, что это может привести к безболезненной революции. Но я вернулся. Теперь картина должно быть в руках у Елены, и пойду к ней посмотреть, какую угрозу она представляет, а потом вернусь к тебе.

– Звучит опасно. Возможно, мне стоит пойти с тобой, – Наоми продолжает гладить рисунок на простынях.

– Нет. Останься и жди меня. Скоро вернусь к тебе.

Я затаиваю дыхание. Мне хочется молить, чтобы она ждала меня всегда, несмотря ни на что, но не делаю этого. Не могу. Она склоняет голову, а я принимаю это, как маленькое согласие, и начинаю собираться в респектабельный район к Елене.

Находясь в городе, Елена Петрович останавливается на Остоженке в большом пентхаусе «Золотая миля». Когда был жив её отец, они жили на Тверской, где роскошные дома когда-то населяли цари. Но старые бархатные жилые дома с позолоченной отделкой и барельефными потолками уступили место современным резиденциям из мрамора и хрома.

– Василий Кузнецов Петрович, – представляюсь я в домофон.

Швейцар кивает, показывая на дальний лифт. Наблюдаю, как он вводит ключ-код от пентхауса.

Пока лифт поднимается вверх, слуга Елены – мальчик лет пятнадцати, судя по пушку на лице, коротко кланяется мне. Ослепительно белые стены и мраморный пол. В главной гостиной почти нет других цветов. На полу плюшевый белый ковёр, а на нём низкие белые кожаные диваны, повёрнутые к панорамным окнам с видом на город.

– Вася! Наконец-то ты здесь, – кричит Елена, и ко мне летит смесь шёлка, каштановых волос и аромата «Шанель».

Елена всегда пользуется «Шанель». Этот запах вызывает у меня приступ тошноты.

– Ты должен увидеть моё последнее приобретение. Я получила его только вчера.

Она ведёт меня за руку по коридору, который заканчивается открытой дверью в кабинет с ореховым покрытием. Внутри всё ослепительно белое и стеклянное, хотя зная Елену, может быть, и хрустальное, а перед столом с белым кожаным креслом два стула. Справа от стола расположен подвешенный триптих.

– Как тебе? – она бросает мне вызов своей лукавой улыбкой, но я не попадусь на эту приманку.

– Думаю, повесить это в своём кабинете, значит, получить нежелательные вопросы.

Как вижу, квартира Елены не отличается хорошей безопасностью. Мне будет легко его забрать.

– Не дуйся, Вася. На днях мне позвонил владелец и спросил, почему волк «Петровичей» ошивается возле него. Я разыграла дурочку, ведь не знала, что ты прошёл всю Италию в поисках какой-то тусклой живописи.

Реальная цель моей отлучки была раскрыта. Совет послал меня в эту поездку, надеясь, что я не только потерплю неудачу, но и в процессе погибну. Они всё время сотрудничали с Еленой. Когда я подошёл слишком близко к цели, они потянули за ниточки и вернули обратно в Россию. Сколько же людей меня предало?

Единственное, что мне мешает уйти прямо сейчас – это желание узнать секреты Елены, пока она злорадствует.

– Почему ты не сказал, что хочешь эту картину, я бы тебе доставила её?

– Моё задание заключалось в том, чтобы добыть его для Братвы. Если это был просто тест, то, похоже, я преуспел. Я нашёл её, и теперь она вернулась в лоно семьи.

Сжатой улыбкой она выдаёт своё разочарование, сжимая руки в кулаки, будто хочет ударить меня.

«О, моя дорогая Елена, ты хочешь этого не так сильно, как я хочу задушить тебя».

– Вася, я чувствую, ты отдаляешься от меня. Слышала, у тебя был компаньон в тех заведениях, которые, думала, ты не захочешь посещать. Возможно, годы служения моей семье изменили тебя?

– Я такой же, как и всегда, – отвечаю я, максимально концентрируясь, чтобы подавить дрожь и страх.

Не хочу, чтобы этой женщине стало известно о Наоми.

– У тебя есть секреты от меня, и мне это не нравится, – она садится в кресло, скрещивая ноги в туфлях с красными подошвами. – Стоит ли напоминать тебе, что мы вместе договорились о твоём повышении от солдата к генералу? Боюсь, ты забыл всё, что я для тебя сделала, – её слова сочатся разочарованием. – В конце концов, скольких глупых маленьких мальчишек отправляли на обучение в Кембридж?

– Твой брат устроит моё повышение после смерти Александра.

– Но это я сказала ему так сделать, и ты это знаешь! – восклицает она, упираясь стопами в пол. – Посмотри на всё, что я сделала для тебя! Ты единственный из мальчишек «Петровичей», кто учился в Кембридже. Договорилась об этом и о твоей сестре. Я сделала всё это, Вася, чтобы мы могли вместе управлять этой семьёй, – её тон голоса становится острым и холодным, как кончик сосульки. – Но ты убежал в Италию на охоту за сокровищами. Ты должен был прийти ко мне, когда тебе дали это задание. Тебе не нужна мифическая картина, чтобы защищать Братву, как свою собственную семью. Ты нужен мне и не только мне. Тот факт, что ты отправился на эту охоту без предупреждения или совета, заставил меня беспокоиться, что ты сбился с пути.

Итак, в совете только несколько предателей. Наверняка, Томас Климент. Он открыл то заседание, выдвинул меня и Елену, явно опасаясь потери её статуса.

Я служу Братве, а не одному человеку. Это был приказ совета.

– Ты должен был просто убить их, как убил моего брата.

Мы смотрим друг на друга, потому что она впервые высказывает подозрение, которое другие держат в себе.

– Я не убивал твоего брата. Это сделал Николай Андрушко, и мы избавились от него.

– У меня проблемы с доверием, – вздыхает она.

Она гладит одной своей рукой другую, словно телёнок трётся о мамку. Елена – красивая женщина. Без сомнения, любой мужчина отметил бы это, но у меня внутри нет ничего, кроме ненависти.

– Мне нужно, чтобы ты снова доказал свою верность. Как тогда, когда я попросила тебя убить свою сестру.

Да, она должна умереть. Я убью её, заберу Наоми и исчезну. В этом мире есть другие тихие и отдалённые места.

Слышу шелест и вижу шёлк её плаща в пол... меня отбрасывает в воспоминания моих первых дней здесь. Когда мой член реагировал на женские прикосновения без понимания. Когда моё тело реагировало на отвратительные раздражители, а я научился ненавидеть себя.

У меня сжимается желудок, а яйца съёживаются. Чувствую себя таким же грязным, как Наоми, покрытая кровью и семенем осла. Всё это было так давно, когда мне приказывали служить ей. Я с трудом верю, что она хочет меня. Я слишком стар, покрыт шрамами и волосами. Тогда мне было четырнадцать лет. Тогда она решила, что Александр возьмёт меня на обучение. Её разочаровывали мои толстые пальцы и волосатые яйца. Это был один из лучших дней в моей жизни.

– Чего ты хочешь от меня?

Она разливается смехом.

– Я дам тебе выбор, Вася, потому что забочусь о тебе.

Она хлопает в ладоши, и я вижу, как слуга вводит в комнату молодого голого мальчика. Ему лет десять, может быть, одиннадцать. Трудно сказать. Но до пубертатного возраста. Волос нигде нет, кроме головы.

У меня пересыхает во рту, а язык кажется огромным. Он смотрит на меня светящимися глазами. В них страх, отвращение и замешательство. У него член твёрдый и красный. Слуга тоже молод, едва старше пленника, и ни на кого не смотрит, а прижимает руку к боку.

– Отойди, дорогой, ты загораживаешь проход, – Елена велит мальчикам пройти дальше в комнату.

Входят ещё два человека, и в этот раз я не могу сдержать свою злость. Илоф Явлинский ведёт испуганную Наоми. Этот головорез известен на улицах своим насилием над женщинами. Я планировал уничтожить его и других, когда захвачу контроль над Братвой.

При виде Наоми в его руках на меня наваливается страх, быстро сменившийся яростью. Я готов на жертвы, но что взять со святой Наоми, которая виновата только в том, что любит меня? Нет, такая несправедливость не произойдёт. Мне хочется броситься вперёд, разодрать горло Илофа и сожрать его, как настоящий волк.

Я буду мучить его, засуну его в подвале на даче в лесу и буду навещать ежемесячно, чтобы нанести новые увечья. Он будет умолять о смерти, но я не дам.

Наоми держится одной рукой за бейсболку, и у неё двигаются губы. Она ищет внутреннюю силу, а я молюсь, чтобы она нашла её.

Что бы ни хотела Елена, я сделаю. Сделаю, а потом буду отмывать себя три дня, и молить о прощении. Но затем вернусь и заберу картину, чтобы отдать Достонееву, а Елена Петрович станет лишь нелепым воспоминанием.

– Ну, вот, мы всё здесь. Чудесно, – Елена снова хлопает. – Вася, вот, твой тест на верность. У тебя три варианта. Мой новый посвящённый, Григорий, может удовлетворить меня. Ему десять лет, и у него было лишь несколько уроков. Может, ты мог бы дать ему пару советов, как прикасаться ко мне? Ведь у меня никогда не было такого хорошего ученика, как ты.

При этих словах Наоми вздрагивает. Она больше никогда не позволит мне коснуться себя.

– Или ты можешь наблюдать, как Илоф насилует твою женщину. Это будет не так физически приятно для меня, но возможно, станет развлечением. Не знаю. Нам придётся проверить это.

– А третий вариант? – спрашиваю я.

Всё, что она предлагает, не подходит мне, раз другие страдают.

Елена щёлкает языком.

– Как всегда защитник? Мне всегда было странно, что у тебя и Николая так сильны защитные инстинкты. Ведь вас учили только убивать. Почему тебя волнует эта шлюха и этот мудак? Они одноразовые. Одна женщина? Один мальчик? Их можно заменить. Но ты, Вася, ты мне нужен. Я обучила тебя, воспитала и поставила, как свою правую руку, чтобы руководить Братвой. Ты – консильери27, если говорить испанскими терминами, учитывая твой маленький отпуск, – хихикает она.

– Какой третий вариант? – повторяю я.

Вздохнув, она открывает ящик стола и достаёт тонкий длинный нож.

– Ты станешь евнухом28. Раз ты так хочешь пожертвовать собой, тогда пожертвуй своей мужественностью и снова стань моим волком. Какая женщина ещё захочет тебя? – ухмыляется она. – Конечно, Илоф не отрежет тебе член. В этом нет необходимости. Он только разрежет твои яйца и удалит содержимое.

Я смотрю на Наоми, потому что она таращится на меня. Её синие глаза такие чистые, как небеса.

– Ты примешь меня? – спрашиваю я.

У неё округляются брови, но я говорю ей своим взглядом, что у меня есть руки, чтобы прикасаться к ней, и рот, чтобы целовать её. Могу подарить ей наслаждение пальцами, языком и игрушками. Мне не нужен мой член, если она примет меня, когда мы здесь закончим.

Я смотрю в её большие синие глаза, пока они не становятся единственным, что я вижу. Нет Братвы, Москвы, России и Елены. Не чувствую страха, которого опасался. Её взгляд – это выражение... любви? Точно неуверен, но он приветствует меня, прощает и утешает.

– Я сделаю это, – говорю я Елене, но не отвожу взгляд от Наоми. – Позволь им уйти, и можешь взять из моего тела всё, что захочешь.


Глава 32

Наоми


Мне не так сильно понравилась Россия, как я надеялась.

Василий оставил меня одну в квартире. Час или два я развлекала себя сама. Нашла чистящие средства, вымыла и вычистила всё. Приготовила несколько блюд. Выстирала постельное бельё. Отмыла маленький холодильник. А потом мне стало скучно.

В квартире нет интернета, а мой новенький ноутбук бесполезен без него. Василий мог бы раздать мне вай-фай с телефона, но он слишком далеко. Я со всем усердием работаю на компьютере, кодируя теоретические сценарии, и проверяю их. Но это бесполезно, если нельзя ничего проверить в интернете. Я быстро устаю от этой игры. Можно было бы использовать и мой телефон, как точку доступа, но скорость будет слишком медленной, чтобы сделать что-то полезное. Я надуваю губы.

Василия всё ещё нет, и я звоню своему брату Дениэлу, чтобы поболтать.

– О, чертовски вовремя, – приветствует он меня. – Я надеялся, что вскоре услышу тебя. Думал, ты позвонишь мне из Италии. Почему я вдруг стал миллионером? Десять раз подряд?

– Я почистила несколько счетов противников Василия.

– И перевела мне? Ты ненавидишь меня так сильно?

Он выдыхает, а я слышу женский голос на том конце телефона.

– Я совсем не ненавижу тебя. Удивлена, что ты не знаешь.

– Сарказм, сестрёнка. Сарказм.

– Ох. Ну не волнуйся, ты заплатил налоги, якобы за продажу недвижимости и других вещей. На твоих банковских счётах всё будет выглядеть чисто.

– Господи Иисусе, Наоми. Ты не можешь просто так раздавать незаконно добытые деньги. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда я это увидел.

– Тебе стоит проверить холестерин, – советую я ему. – Ты слишком молод для сердечного приступа. Как Рэйган? Ей нравится ранчо?

– Рэйган красивая и милая, очаровательная и обходительная. И в узких джинсах у неё лучшая задница, которую я когда-либо видел.

Слышу женский смех на фоне.

– Она стоит рядом. Хочешь поговорить с ней?

– Зачем? – озадаченно спрашиваю я.

– Просто поздороваться?

– Но мне нечего ей сказать после того, как поздороваюсь.

– Точно. Она может не понять наших разговоров. Думаю, я продолжу разговор.

У него голос тёплый, хотя слова убийственны. У нас много раз был подобный разговор. Из-за синдрома Аспергера я груба с людьми и не сильна в разговорах. Дениэлу не раз приходилось сглаживать углы за меня. Не уверена, что Дениэл успокоился, но я продолжаю.

Мне хочется рассказать Дениэлу о тех местах, где я побывала, и что видела. Он будет впечатлён тем, что его маленькая сестра интроверт была во Флоренции и Венеции, и каталась на поезде. Но Василий предупреждал меня об упоминании конкретных мест, и я меняю тему.

– Ты знал, что есть люди, которые любят трахать ослов? Я видела такого. Не до конца уверена, добрался ли он до влагалища осла, хотя и мог бы с помощью специальной подставки для ног. Наверное, осёл был обучен стоять без движения на месте, хотя это вряд ли легко. То есть, вот, сразу покупают осла, готового для скотоложства, или кто-то покупает осла, а потом медленно обучает его...

– Эй, стоп, стоп, стоп, – выдыхает Дениэл в телефон. – В какое чёртово место привёл тебя Василий, что ты видела, как трахают осла. Дай ему телефон немедленно.

Я хмурюсь.

– Дениэл, я буду с тобой разговаривать. Это было плохое место, но не волнуйся. Все умерли.

– Что?

– Осёл выжил, – уверяю я его.

– Наоми, – говорит Дениэл ровным голосом. – Дай телефон этому сукиному сыну сейчас же.

– Василий ушёл к Елене Петрович, – говорю я ему. – Я прячусь, пока он не вернётся. И тогда мы снова будем заниматься сексом. Может быть, не один раз.

– О, боже, кто-нибудь, пожалуйста, сожгите мои уши, – стонет Дениэл в трубку. – Я убью этого ублюдка за то, что он воспользовался тобой.

– Лучше не надо, – говорю я ему, нахмурившись. – Я не хочу, чтобы ты убивал Василия.

– Сарказм, сестричка, – снова замечает Дениэл.

Я выдыхаю. Всегда сарказм. Никогда не смогу этого понять. Дениэл был снайпером в армии и наверняка сможет убить Василия. Вероятно, мне стоит предупредить его, когда он вернётся.

Раздаётся мягкий стук в дверь.

Я раздумчиво склоняю голову и смотрю на настенные часы. Василий не должен вернуться так быстро. Никто не должен знать, что я здесь. Это нехорошо.

– Кто-то пришёл, – тихо говорю я Дениэлу в трубку. – Что-то плохое случилось с Василием.

– Куда ты сказала он ушёл? Рейган, дай мне ручку.

– К Елене Петрович. Она вызвала его. Вероятно, она узнала, что я здесь.

Я говорю тихо, но за дверью снова стучат и дёргают дверную ручку. Скоро они попытаются сломать дверь. Им не нужно застать меня с телефоном или Дениэл будет в опасности.

– Ты можешь приехать? – быстро шепчу я.

– Дай мне тринадцать часов, и я буду с тобой при полном параде, – тревожным голосом говорит Дениэл. – Иди с ними, делай всё, что они говорят, но оставайся живой. Живой. Я люблю тебя, сестрёнка.

Вешаю трубку и прячу телефон между подушками в кресле.

– Иду, – кричу я, подходя к двери.

Я быстро смотрю на пачку денег под раковиной, но вряд ли смогу подкупить того, кто пришёл за мной. Лучше делать, как сказал Дениэл, и дождаться, когда он придёт.

Поэтому я открываю дверь и выдавливаю из себя улыбку, надеясь, она выглядит счастливой.

– Да?

Мужчина, стоящий за дверью, одет в чёрный костюм, но тот выглядит дешёвым и неподходящим. Он худощавый с впалыми щеками и высокого роста. У него жирные волосы, явно давно немытые, а нос сломан в нескольких местах. Он улыбается мне в ответ.

– Тебе нужно пойти со мной, – у него сильный акцент, похожий на акцент Василия. – Твой друг Вася в опасности.

На мгновение у меня сердце пропускает удар. Василий в опасности. Но потом я обдумываю ситуацию. Василий не послал бы этого незнакомца, так что он врёт. Но я должна притвориться, что не знаю этого.

– О, нет, – говорю я. – Ты можешь отвезти меня к нему.

– Конечно, – говорит мужчина, усмехаясь слишком широко, чтобы это было естественно.

Мы подходим к чёрному седану с тонированными окнами, и мужчина открывает мне заднюю дверь.

Я сажусь. На водительском месте сидит ещё один мужчина. Он едва оглядывает меня в зеркало заднего вида, и автомобиль трогается с места. Тощий человек садится впереди, посылая мне ещё одну лживую улыбку, и что-то бормочет водителю. Они оба смеются.

– Где Василий? – спрашиваю я. – Куда мы едем?

Они снова смеются и продолжают говорить по-русски, игнорируя меня. На данный момент я почти уверена, что они смеются над тем, как я доверчива. Вероятно, они называют меня глупой, раз пошла с ними, не задавая вопросов.

Но у моих действий есть цель. Эти люди отвезут меня к Елене Петрович, которая владеет Караваджио и... Василием.

А Дениэл будет там через двенадцать часов и пятьдесят пять минут.

Сейчас.

Когда я увидела Василия в следующий раз, мне не пришлось скрывать свой страх. Я напугана этим огромным местом, богато украшенным мебелью, и тем фактом, что с нами голый мальчик с широко раскрытыми глазами. Елена Петрович красивая и тоже обнажённая, хотя мне не нравится её лицо.

Особенно она не понравилась мне после того, как предложила, чтобы мужчина, держащий меня, Илоф, изнасиловал меня. А потом самое ужасное.

– Конечно, Илоф не отрежет тебе член. В этом нет необходимости. Он только разрежет твои яйца и удалит содержимое.

Звук её голоса раздражает.

Я пытаюсь понять, действительно ли это серьёзная угроза? Неужели? И тогда Василий посылает мне интенсивный глубокий взгляд. Если он пытается передать что-то взглядом, то я не улавливаю.

– Я сделаю это, – говорит Василий. – Позволь им уйти, и можешь взять из моего тела всё, что захочешь.

С меня хватит этого дерьма.

– Это невероятно тупо, – говорю я. – Ты худший кастратор, если считаешь, что вырезание яиц станет эффектным методом кастрации.

Елена поворачивается ко мне с отвисшей челюстью. У неё краснеет лицо, а меня переполняет радость.

– Нет, Наоми, – начинает Василий.

– Серьёзно. Это детские штучки, – подчёркиваю я. – Самое глупое наказание, о котором я когда-либо слышала. Ты что думаешь, что каждый мужчина с раком яичек, которому удалили их, внезапно становится кастратом? Это идиотизм и абсурд. Любой человек с более чем двумя извилинами, знал бы, что мужчина и без яичек может иметь эрекцию и заниматься сексом. Удаление яичек приведёт к потере способности вырабатывать сперму и уменьшению тестостерона. Хотя могу добавить, что последний, может быть, увеличен с помощью медикаментов, и проблемы с сексом исчезнут совсем. Так что, на самом деле, всё, что ты делаешь, неумелый киносценарий, который вообще не решит проблему. Почему бы не удалить ему селезёнку, и притворится, что он стал евнухом? – фыркаю я, удивляясь своей удачной штуке, и даже поднимаю палец. – Ох, посмотри, у меня порез от бумаги. Должно быть, я теперь евнух!

– Кто-нибудь заткните её, – говорит Елена раздражающим жёстким голосом. – Или я вырежу язык этой суки.

– Почему бы не просто кастрировать меня?– издеваюсь я.

Все смотрят на меня так, будто я сумасшедшая, включая Василия. Илоф сжимает руку на мне сильнее, но я игнорирую это давление. У меня есть план: тянуть время. Елена Петрович не убьёт меня. Я нужна ей, чтобы сдерживать Василия. Если бы она хотела, чтобы я умерла, мне бы пустили пулю в голову ещё в квартире. Зная и используя это, я продолжаю подкалывать её.

– Ты же знаешь, что нельзя просто верить всему, что написано в интернете, да?

– Эта сука твоя, Илоф, – рычит она.

У неё вздымается грудь от гнева, а выражение лица темнеет и становится уродливым. Полагаю, она теряет контроль над собой.

– Я передумала. Я заберу яйца Василия, а ты можешь изнасиловать шлюху.

По комнате разносится низкое рычание, и я понимаю, что это Василий. У него сжимаются руки в кулаки, а на его лице появляется безумный взгляд.

– Ты не трахнешь её, – говорит он ледяным тоном. – Только через мой труп.

Елена подходит к своему халату и накидывает его на своё тело. Она что-то кричит, когда мужчина, держащий меня, достаёт пистолет.

– Нет! – кричу я, но он направляет пистолет мне в плечо и стреляет прежде, чем я успеваю дёрнуться.

Василий не успевает обрушить свою ярость на Илофа, потому что в его сильную грудь влетает дротик. Он падает к нашим ногам, и я понимаю, что это действует успокоительное, а не смерть. Этот человек не вооружён для убийства. Елена хочет, чтобы мы оба были живы.

В комнате воцаряется тишина. Елена кладёт руку на свою грудь и что-то бормочет по-русски. Голый мальчик и слуга бегут к Василию, хватают его под руки и тащат через комнату.

– Ну, – через мгновение говорит мне Елена по-английски. – Тебя переполняет решимость погубить мои радости сегодня вечером. Теперь придётся запереть вас в камере и ждать, пока Вася очнётся. Я хочу, чтобы он осознал свою кастрацию.

– Бесполезную кастрацию, – подчёркиваю я.

– Тварь, – говорит она насмешливым голосом. – Наслаждайся своим временем с Илофом.

Мужчина, держащий меня за руку, хватает меня и вытаскивает из комнаты. Я оборачиваюсь и вижу, безвольное тело Василия, которое медленно тащат по ковру Елены.

«Продержись одиннадцать с половиной часов», – мысленно говорю я Василию. – «Дениэл идёт».

Мы проходим сквозь несколько бальных залов, а затем Илоф захлопывает и запирает дверь. Я плохо читаю выражения лиц, но в выражении лица Илофа без сомнений написана злость, когда он смотрит на меня сверху вниз.

С тревогой делаю шаг назад.

– Не трогай меня, – говорю я, встав за стул позади себя.

Я боюсь и признаю это. У меня есть план, надеюсь, он сработает. А если нет, будет очень, очень плохо.

Он продолжает наступать. Он бросается ко мне и хватает меня рукой за запястье, словно змея, тянет и ставит перед собой.

– На колени, – говорит он, удивительно сильно толкая меня и заставляя опуститься.

Я падаю на колени, не в силах сопротивляться, а он начинает расстёгивать штаны. Когда он вытаскивает свой член, я приступаю к следующей части своего плана.

Закатив глаза, начинаю биться в конвульсиях. Моё тело напрягается в подделывании приступа.

С такого ракурса не могу его увидеть, но слышу, как его дыхание прерывается, когда я падаю на ковёр. Теперь он не станет пытаться засунуть свой член мне в рот. Ведь у меня изогнута спина, а слюни растекаются по телу для убедительности приступа.

– Что, бл*дь? – пугается он.

Слышу щелчок затвора, но не выстрел, он выпускает ещё один дротик. Боль пронзает мою грудь, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как Илоф оглядывается, выискивая наблюдателей.

Погружаясь в бессознательное состояние, я начинаю думать, что, возможно, мой хороший план не так уж и хорош.


Глава 33

Василий


Я прихожу в себя в плюшевой комнате, когда наркотик отступает. Молодой слуга сидит, скрестив ноги, прикованный к полу. Он голый, и по небрежности его позы, я могу судить, что это обычное место и положение. Младшего мальчика не видно.

– Почему ты здесь?

Он пожимает плечами. Для пятнадцатилетнего мальчика он уже слишком много пережил.

– Думаю, она попросит меня доставить удовольствие тебе. Или, может быть, тебя доставить удовольствие мне. Ты очень старый, но у неё, похоже, особая привязанность к тебе.

Мне хочется рассказать молодому человеку, что я родился уже старым. Бедность делает тебя таким. Дотрагиваюсь до своего паха, но не чувствую боли.

Мальчик это замечает.

– Тебя не тронули. Думаю, сумасшедшая девушка убеждает их не причинять тебе вреда.

– Не называй её сумасшедшей, – я посылаю ему мрачную улыбку, чтобы смягчить фразу.

Он закатывает глаза. Мне не стоит и пытаться. Он слишком много смотрит американского телевидения. Русские мальчики не закатывают глаза.

– Она третирует твоего брата или сестру?

Он изучает меня с удивлением, а затем подозрительно сужает глаза. Думает, что единственный. Как можно быть таким наивным? Но он мне нужен, чтобы двигаться дальше. Я должен убедить его, что сейчас время действовать, а не ждать.

– Брата. Как ты узнал?

Я начинаю проверять свои узлы и говорю.

– Так, она убеждает себя в том, что не злая. Ты, я и другие – бессильные, как она говорит. Когда она охотится, то ищет тех, у кого есть уязвимое место. Иногда ты задаёшься вопросом, стоит ли тебе просто убить себя и тех, кого ты любишь, чтобы положить всему этому конец. Опустить, наконец, дамоклов меч29, который обезглавит тебя, но положить конец страданиям.

– Но, если ты уйдёшь, то тот, ради кого ты жертвовал собой все эти годы, останется без защиты.

Он слушает меня. Его дерзкая ленивая поза заменяется выражением бдительности. Он встаёт и поднимает свою цепь с земли.

– Итак. Ты возьмёшь меч и власть в свои руки.

Он насмехается.

– Если бы это было так просто, я сделал бы это много лет назад. Она постоянно следит за мной и моим братом. У всех её щенков есть наблюдатели. Если не делаешь так, как она просит, твоё слабое место, – он выплёвывает эту фразу, будто грязь попала в рот, – предстаёт перед тобой. На первый раз – предупреждение. На второй...

– На второй раз она заставляет их страдать, – перебиваю я. – По крайней мере, она не меняется. Я хорошо её знаю.

– Но ты всё ещё собачка на её поводке, – усмехается он. – У тебя нет меча, а твою сумасшедшую подругу усыпили. Теперь вы оба будете выполнять её приказы, как ручные медведи в цирке.

– Это один из вариантов, – соглашаюсь я. – Но, может быть, и по-другому.

Он хочет отвернуться, но искра возможности слишком сильно сверкает, чтобы её игнорировать.

– Я не верю, что ты сможешь что-то изменить.

– Следи за мной, – отвечаю я.

У меня на запястье цепь, конец которой прикреплён болтами к полу. Несколько рывков и платина сдвигается. Другая тонкая цепь намотана на основание моего члена и яиц и прикреплена к моему запястью так, что я не могу поднять ведущую руку выше плеча, иначе цепь тянет за яйца. Если бы у меня были свободны обе руки... Я оглядываюсь в поисках чего-то маленького и тяжёлого, чтобы использовать. Позади меня гипсовый бюст стоит в нише, а ещё диван и стол. С бюстом будет проще всего.

– Где она держит мою подругу? – спрашиваю я, схватив бюст и подбросив в воздух.

Он не так тяжёл, как хотелось бы, но несколько ударов выдержит.

– Следующая дверь. Елена обзванивает друзей, приглашая на импровизированную вечеринку.

– У кого здесь есть оружие?

Елена не носит оружие и не знает, как им пользоваться. Ей кажется, оружие не подходит её образу богатой дворянки. Мы её оружие.

– Илоф. А потом телохранители гостей, – он осторожно смотрит на меня. – Что ты будешь с этим делать? – спрашивает он, указывая подбородком на бюст.

– Освобождаться.

Я переворачиваю кушетку набок, потому что её основание прочнее других частей, встаю на колени и складываю свои яйца на неё.

– Твой брат? За ним наблюдают?

– Да, каждый час и каждый день, – звук его голоса слабеет с каждым словом.

– Ты можешь с ним контактировать? Есть безопасное место, где он может побыть пару часов?

Он кусает губу и смотрит на меня с нарастающим ужасом.

– Ты же не думаешь использовать это?

– Я не собачка на поводке, – говорю я, поднимая бюст в воздух.

– Стой! – кричит он.

Я замираю на полпути бюста к моим яйцам.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

У него вздымается грудь, будто это ему только что измельчили яички.

– Освобождаюсь от поводка.

– Не понимаю, – говорит он, приближаясь ко мне. – Как тебе это поможет?

– После того, как я разобью свои яйца, смогу убрать цепь и свободно двигать правой рукой.

– Ты сумасшедший, как и твоя девушка.

– Возможно, – я оголяю зубы в зловещей улыбке. – Это первый комплимент, сделанный тобой.

– Возьми, – он бросает мне тонкий блестящий предмет. – Я прячу его за ушами, когда знаю, что она запрёт меня надолго, чтобы освободиться.

Я ловлю предмет. Это тонкая металлическая отвёртка с крючком на конце.

– Спасибо.

Через пару мгновений я освобождаю его и себя.

– Что ты будешь делать теперь?

– Найду Илофа, конечно. Он единственный, у кого есть оружие. Мы обезвредим его, спасём Наоми, убьём Елену, возьмём картину и уйдём.

– Ты сделаешь всё это?

Я подбрасываю отвёртку в воздух.

– Да. Я найду меч и проткну Елену столько раз, что она станет похожа на сито, истекающее кровью.

На это раз он с силой сжимает зубы.

– Где Илоф?

– Смотрит где-то порно на своём телефоне, хотя должен охранять Наоми.

Не могу отодрать цепь от болта, что приковывает меня к полу, но они послужат моей прекрасной цели. Я поднимаю его и прокручиваю несколько раз, измеряя силу и скорость вращения. Да, мне это подойдёт.

– Пойдём, держись позади меня.

Он кивает. Я отпираю замок и немного приоткрываю дверь. В прихожей пусто. Крадусь в направлении к гостиной.

– Твоя подруга в другой стороне, – шепчет он.

Я прижимаю палец к губам, чтобы заставить его замолчать.

Мне хочется знать, кто ещё находится в квартире, кроме Елены, Илофа, Наоми, этого слуги, мальчика и меня. Проведя разведку, никого не обнаруживаю, но нахожу две груды одежды. Я одеваюсь, и мальчик делает то же самое. Обыскиваю шкафы, но, как и подозреваю, здесь мало оружия. В одном из ящиков нахожу ножницы и отдаю их мальчику.

В гостиной ничего не нахожу, кроме подиума с небольшой маленькой кожаной скамьёй. Вокруг него обустроена мебель для идеального просмотра, но сейчас она пустует.

Возвращаюсь мыслями к Илофу и Наоми. Прислушиваюсь, но за дверью тихо. Медленно открыв замок, не желаю шуметь, чтобы не предупреждать Илофа о нашем присутствии. Передвигаю мальчика влево от дверного проёма и показываю, чтобы он открыл дверь. Таким образом, стена защитит его, если Илоф подойдёт к двери, и я увижу его.

На сигнал моего кивка мальчик открывает дверь, и защёлка издаёт тихий звук. Но даже он достаточно громкий, потому что Илоф дёргается со стула, достаёт пистолет и стреляет в дверь. Мы с мальчиком отпрыгиваем назад. Деревянные щепки летят в стороны, когда пуля пробивает дверь и впечатывается в бетонную стену. Медленно показываю мальчику, чтобы он опустился. Он немедленно подчиняется.

– Идём в кабинет, – кричу я, но показываю на комнату, в которой мы только что были.

Он кивает и быстро ползёт по коридору. Илоф перезаряжает. Вскочив, опускаю голову к животу.

Он снова хрюкает и стреляет, но попадает в пол позади меня, а инерция отталкивает его обратно в комнату. Я бегу, пока его спина не упрётся в стену или книжный шкаф. Несколько предметов на нас падают, но я их почти не замечаю. Адреналин в крови действует на меня. Я наматываю цепочку на кулак и ударяю его, но задеваю только мельком. Он пытается оттолкнуть меня и бьёт коленом в грудь, но я держусь. Так близко он не сможет произвести смертельный выстрел.

Но пуля рикошетом может навредить Наоми, которая лежит на кушетке. Не вижу никаких повреждений на её теле, но меня бесит, что он прикасался к ней и видел её чистейшие великолепие. Только поэтому он должен умереть.

Хотел бы я ради неё убить его тысячу раз. Моя ярость даёт мне сил защищать её.

Он ударяет меня локтем в плечо, но на этот раз и я ударяю его в лицо, которое щёлкается об стену. Я получаю ещё два удара в окровавленный нос, прежде чем достаю свою цепь и обматываю её вокруг его шеи.

Бросив пистолет, он тянет руку к подбородку и пытается укусить меня. Щёлкнув запястьем, разматываю цепь, отворачиваю его от Наоми и снова набрасываю цепь на шею. Одним движением я освобождаюсь от его рук и натягиваю цепь обеими руками.

Он цепляется за свою шею. Илоф – большой мужчина, но он слишком долго служил Елене. Молодой боец на улице, возможно, и смог бы противостоять уменьшенной силе, но не Илоф. Он задыхается от нехватки воздуха, но я только тяну и давлю ещё сильнее. Если он не умрёт так, возможно, я просто оторву его голову от тела.

Цепь в моих руках краснеет от моей крови, потому что звенья врезаются в мою кожу.

– Василий, на тебе его кровь, – замечает Наоми из гостиной.

Она приподнимается в своей лежачей позиции, но выглядит слишком слабой, чтобы стоять.

– Да, мне нужно будет принять душ после этого, – я сильнее напрягаюсь. – Вставай, возьми пистолет.

Она медленно поднимается.

– Который сейчас час?

Я качаю головой.

– Пистолет, Наоми.

– Мне нужно узнать время.

Она взволнована, но у меня нет часов, чтобы ответить ей. По крайней мере, она отвечает мне, значит, с ней всё в порядке.

– Ты тупая шлюха, – выдыхает Илоф.

В нём ещё много воздуха, как в мешке. Я поднимаю колено и бью его в спину.

– Не знаю, сколько времени, Наоми. Пожалуйста, дорогая, пистолет.

– Мне нужно знать время, – повторяет она.

Она не может себя контролировать.

– Мы вышли через два часа, – говорит мальчик с порога.

– О, это нехорошо, – отвечает она, и наконец, выходит из гостиной и подходит к пистолету.

Я маневрирую с Илофом вокруг неё, но когда, наконец, его тело сгибается, я отпускаю его.

– Но мы уходим. Это хорошо, – говорит мальчик.

Наоми вручает мне пистолет. Я стреляю из него в Илофа. Никто из нас даже не вздрагивает.

Я сгребаю её в объятия и прячу лицо в её волосы, чувствуя слабость в коленях от радости, что она жива.

– Ты ранена?

Я отстраняю её от себя и быстро осматриваю. Кажется, она не пострадала, но многие травмы не видны снаружи.

– Нет. Ты пришёл вовремя, но Дениэл приедет только через десять часов, – она трёт голову, как обычно делает это с кепкой. – Ты пришёл вовремя.

Я ничего больше не слышу, целуя её в макушку и в лоб. Мне требуется ещё одна минута, чтобы успокоиться и осознать, что она жива и здорова. Я целую её в губы, проникая в рот языком.

Она мгновенно отвечает и набрасывается на меня, разрушая изнутри.

Мы отрываемся друг от друга, задохнувшись от нашей страсти.

– Дениэл?

Наконец, её слова доходят до меня, но прежде чем она успевает объяснить, чувствую запах дыма.

Я проверяю магазин. Осталось шесть пуль. Дурак Илоф потратил на нас семь выстрелов. В коридоре я вижу дым, идущий из кабинета.

– Найди служебный лифт, – говорю я мальчику, и он убегает.

Дым пробирается в зал, но сквозь дверной проём замечаю, как на полу горит Караваджио.

– Нет, – кричу я, и бегу вперёд.

Прохожу сквозь пламя, но дыма слишком много, а картина старая и хрупкая. Рядом со мной раздаётся смех сумасшедшей женщины.

Повернувшись, я хватаю Елену и трясу за плечи, пока у неё зубы не ударяются друг об друга, но она продолжает смеяться.

– Что ты сделала? – требую я ответа.

Ужас охлаждает мою кровь, превращая меня в камень. Слышу ледяные слова Достонеева, провозглашающие, что богат, ленив и хочет картину. Эта глупая чёртова картина. Жизнь моей сестры зависит от того, отдам ли я ему картину. Я бы хотел убить Елену сто раз подряд.

Она снова хихикает.

– Ты так сильно хочешь картину, что пожертвуешь своей мужественностью? Что свяжешь себя с другой женщиной? Нет, – усмехается она. – Тебе достанется только пепел.

Я закрываю рукой её рот. Сделка, которую я заключил с Достонеевым ради безопасности моей сестры, горит прямо передо мной. А я наблюдаю, как пламя пожирает её жизнь, оставляя только дым и пепел.


Глава 34

Наоми


Я всё ещё чувствую действие транквилизатора, когда иду за Василием в заполненную дымом комнату. Елена сидит на одном из своих кресел и смеётся, как сумасшедшая, когда Василий спасает картину Караваджио, топча сапогом. На самом деле, это бесполезно, картине пятьсот лет, и она сделана из холста и масла. Если от неё что-то останется, то это будет чудо.

Предмет, который мы так долго искали, святой Грааль Василия, причина наших безумных скитаний по Европе – сейчас просто обугленная рамка со скрученными кусками холста. Всё кончено.

Ошеломлённая и сонная, я наблюдаю, как Василий поднимает картину за угол, обжигается и трясёт пальцем. Он навредит себе.

Нам нужен огнетушитель. Практичность берёт верх, и игнорируя сумасшедшую хихикающую Елену, иду на поиски огнетушителя, пока мой волк не уничтожил отпечатки своих пальцев. Выхожу из комнаты, переступаю через тело Илофа и мчусь по коридору. Во второй комнате я обнаруживаю знакомый красный баллон рядом с корзиной яиц Фаберже и срываю его со стены. Возвращаюсь в комнату и отрываю шланг от огнетушителя. Теперь горит одна из штор. Василий на полу пытается соединить края обгоревшей картины, а Елена просто улыбается ему, будто выиграла в лотерею.

Почему все бредят этой картиной, когда мир вокруг горит?

Я тушу горящую драпировку и другие участки огня. Теперь в комнате только дым и мы трое.

– Ты опоздала, – говорит Елена насмешливым голосом. – Караваджио превращён в пепел, как надежды бедного Васи на Братву.

Она снова начинает смеяться.

Она злит меня, поэтому я поворачиваюсь и направляю на неё шланг, запуская струю ей в лицо.

– Заткнись.

Елена кашляет и плюётся, а я подхожу к Василию с огнетушителем под мышкой. Смотрю на части, которые он пытается сложить, но ничего в них не указывает на то, что когда-то это был знаменитый триптих, созданный рукой настоящего мастера. Не разобрать ни волка, ни Мадонну. Теперь это похоже на мазню, которую оплакивает мой волк.

– Что теперь, Василий? – спрашиваю я.

Он игнорирует меня, и весь язык его тела сигнализирует о том, что этот человек побеждён. Я начинаю думать, что, возможно, эта картина символизировала больше, чем он может признать. Либо это, либо присутствие ужасной Елены сломало его желание лидерства. К сожалению, это не Василий, к которому я привыкла. Этот человек собирает сажу. Если так необходима неприятная картина, возможно, стоит купить другую. Может быть, даже с ослиным ублюдком.

Ослы в моём сознании в последнее время занимают много места.

Я созерцаю эту картину, когда кто-то набрасывается на меня сзади, сбивая на пол. Падаю на огнетушитель, и он врезается мне в рёбра, заставляя задохнуться от боли в лёгких. Я задыхаюсь на ковре, когда она поднимается надо мной, как злобная паукообразная обезьяна.

– Шлюха, – кричит она. – Тварь!

Должно быть, ей не понравилось, что я закрыла ей рот огнетушителем. Думаю, как это было тупо, пока пытаюсь отдышаться.

Она врезается ногтями в мою голову и тянет полосы назад, и я кричу от боли.

– Василий, – кричу я. – Помоги!

Я не сильна в физическом бою. Моё привычное оружие – боты, коды и скрипты. Беспомощно цепляюсь за ковёр, пытаясь скинуть с себя тяжёлую тушу.

– Василий!

– Отойди от неё, Елена, – говорит Василий, и слышу опасность в его голосе.

Я хватаю её за руки, но она тянет мои волосы назад так, что не могу шевельнуться.

Затем раздаётся громкий треск, и на мгновение задумываюсь, что она сломала мне спину. И я падаю назад, а она на меня сверху.

Кашляю и чувствую, как горят у меня рёбра. Может быть, они сломаны. Из меня вырывается стон, когда Елена отваливается от меня, а Василий своими большими руками помогает мне встать прямо. Он ласкает меня, передвигая руками по мне такими нежными движениями, что я узнаю эти прикосновения.

– Ты ранена, милая?

Я провожу рукой по своим рёбрам и прижимаюсь к его большой груди.

– Думаю, у меня впали лёгкие.

– Нет, – говорит он ровным странным голосом. – Иначе ты не смогла бы прокричать моё имя.

Он не похож на себя обычного, поэтому я смотрю вверх. Но он не смотрит на меня, и его взгляд упирается в женщину, лежащую на ковре. Глаза у Елены открыты, а шея странно изогнута, и она не движется. Тот треск, что я услышала, был переломом шеи. Василий убил её.

Мне даже не жаль её. Она была сукой.

– Отличная работа, – говорю я ему.

– Это было легко, – бесшумно бормочет он. – Просто один щелчок, и все проблемы решены, кроме одной. Теперь у Братвы нет лидера. Мы превратимся в пыль, как муравьи без королевы.

Я хмурюсь. Это звучит поразительно, это не мой Василий. Я хлопаю его по плечу, вытирая пятна сажи с его рукава.

– По мне так ты теперь главный.

– Нет, – говорит он мягким голосом, продолжая смотреть на мёртвое тело Елены. – Картина испорчена. С её помощью мог бы показать им, что я непросто солдат. А теперь я просто ещё один амбициозный выскочка.

– У тебя всё ещё есть картина, – указываю я. – Просто ей необходимы реставрационные работы.

Вспоминаю о меме в интернете о пожилой итальянке, которая пыталась восстановить бесценную картину с Иисусом и полностью уничтожила её. Её картина больше напоминала оплавленную голову, чем шедевр. Думаю, «Мадонна и волк», узнав о подобном обращении, безумно хихикали бы.

Василий касается моей щеки, гладя большим пальцем.

– Сейчас не до смеха, милая.

Его прикосновения нежны, но слова напоминают упрёк. Не могу судить, расстроен ли он из-за меня, поэтому захожу с другой стороны.

– Скажи мне, Василий, что меняет картина?

– Что ты имеешь в виду?

Одной ногой я подталкиваю обгоревшую раму. Даже это небольшое движение заставляет мои рёбра гореть, но я игнорирую их.

– Расскажи, что делает картина, – повторяю я. – Как она делает тебя лидером?

Его ошеломлённый взгляд исчезает, глаза сужаются, и он становится больше похож на самого себя. Пальцами он продолжает гладить мою щеку, развозя микробов. Я решаю, что мне нравятся его микробы, и мне нравится он.

– «Петровичи» владели «Мадонной» годами. Это был символ нашей власти.

– У неё была картина, – указываю я. – А теперь она лежит на ковре со сломанной шеей.

У него губы вытягиваются в линию – признак того, что Василию не нравятся мои аргументы.

– Разве ваша группа, не уважающая человека, у которого была картина, сожгла бы её? Это большой мятеж. Кроме того, динь-дон! Ведьма мертва. Ты её убил. И не можешь быть единственным, кто её не ненавидел. Чёрт, да я знала её пять минут и уже возненавидела её. А как насчёт того, что счёта твоих врагов опустели в твою пользу? Разве они не в проигрыше уже?

Он продолжает гладить мою щеку и молчит. Наконец, он выдаёт.

– Возможно... возможно, ты права.

– Конечно, я права, – отвечаю я, рассмеявшись, что он может в таком сомневаться.

Я всегда права. Мой разум – хранилище знаний. Не сообщаю ему об этом потому, что он и так это знает. Наверное, просто отвлёкся или забыл.

– И что ты будешь делать теперь? – спрашивает он меня.

– Ждать Дениэла, – отвечаю я. – Он будет здесь через несколько часов. Полагаю, нам стоит быть где-то поблизости, чтобы объяснить ему, что мы больше не нуждаемся в его услугах.

Мне становится немного грустно от этих слов.

Потому что, на самом деле, это место, где наши пути расходятся. Василий возьмёт свою Братву, а я... ну... я сделаю что-нибудь с собой. Поеду домой, наверное. Вернусь в мир анонимных взломов и игр с банковскими счётами, чтобы развеять скуку.

Василий не хочет этого слышать, но правда в том, что со мной ему быть нельзя. Его авторитет будет подорван. Люди подумают, что раз он связался с сумасшедшей женщиной, то и сам не в себе, или идиот. Я не смогу быть с ним открыто, потому что меня никто не поймёт.

Конечно, Василий хотел бы иметь меня при себе. Спрятать в лесу на даче. Думаю, такие маленькие рамки звучали неплохо раньше. Мир, тишина и порядок. Не нужно ничего делать, кроме работы на компьютере для помощи Василию в каких-нибудь взломах.

Но... я поменяла мнение. Больше не уверена, что всё ещё хочу уединённого мира и заключения. Вспоминаю часы, проведённые в квартире Василия. Там было удивительно одиноко. За короткое время я привыкла, что мой волк всегда рядом, осыпает меня вопросами, дразнит и занимается сексом. Ласкает меня. Находит мою точку G. Заказывает мне определённые обеды, которые, как он знает, я буду есть, потому что заботится обо мне. Думаю о жизни на его далеко запрятанной даче, где буду видеть его, только если он отложит свои дела и найдёт в графике время заняться со мной сексом.

Это не жизнь, ненастоящая. Не хочу быть последней.

Поэтому я поеду домой с Дениэлом, а Василий будет управлять Братвой своим железным кулаком, как и всегда.


Глава 35

Василий


– Давай, идёмте, – я указываю жестом на Наоми и мальчика.

Переполох приводит к тому, что персонал, нанятый для проведения вечеринок, мечется. Я машу пистолетом на них.

– Уходите, вам нечего здесь делать, – кричу я им по-русски.

Они разлетаются, как мухи.

– Почему ты не убил её раньше? – спрашивает меня мальчик.

– Не так давно я убил её брата. Убийство Елены так скоро дестабилизировало бы организацию. Когда совет предложил мне контроль за выполнение небольшой задачки, я схватился за это. Я был бы убит вскоре после этого. Моя ошибка. Я недооценил её, и мы все пострадали.

– Но ты же Василий Петрович, – протестует мальчик. – Я слышал о тебе. «Волк Петрович». Неправильно вдохнёшь, и он убьёт тебя. Даже, если ты ему родная сестра.

Упоминание о Кате заставляет мои колени согнуться. Убийство Елены не сможет отмотать время назад и восстановить картину в целости. Сегодня я стал мишенью не только Петровичей, но и Достонеевых. Моя сестра – цель. Прекрасная блестящая женщина, которую я полюбил, стоит передо мной и тоже является целью.

Я пойду к Достонееву и пожертвую жизнью, умоляя о жизни для моей сестры и защиты Наоми.

– Если я появлюсь перед советом с пустыми руками, меня убьют. Мне лучше уйти. Наоми, я смогу защитить тебя, пока не придёт твой брат. А ты, малыш, сможешь сбежать в безопасное место со своим братом?

– Но ты всё ещё можешь быть лидером.

Мальчик похож на собаку, вцепившуюся в кость. Он её не отпустит.

– Теперь я никто.

– А кто ты был раньше? – спрашивает он.

– И раньше я был никем. Я вылез из грязи, нищеты и мусора.

Наоми кладёт руку мне на плечо.

– Я пойду за тобой.

– Как и я.

– Я тоже, – пищит десятилетний мальчик.

Старший мальчик спас его, пока мы с Наоми были заняты Еленой.

Я смотрю на них.

– Без Братвы у меня ничего нет. Всё, что у меня есть, принадлежит Братве.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Наоми.

Мальчик вставляет.

– Это правда. Когда Братва принимает тебя, то даёт тебе всё, но временно, на определённый период, пока ты в банде. Когда ты уходишь, то уходишь только с тем, с чем пришёл.

Я показываю Наоми мои пустые руки.

– Когда я вошёл в банду, мне было десять, у меня была только сестра. Поэтому я ухожу ни с чем.

Она чешет голову.

– Но у меня есть деньги и доступ ко всему. Сможем ли мы купить себе дорогу?

– Нет, – качаю я головой, смущённый её щедростью.

Как она хочет остаться с кем-то вроде меня? Испорченным и осквернённым?

– Братство строится на верности.

– Так что бы сделал глава Братвы в случае переворота?

– Он созвал бы своих солдат домой, – отвечаю я ей. – Задумал бы проверки на верность. Посмотрел бы, какие люди остались верны, независимо от того, подвергаются ли новые правила сомнениям. А затем произведёт зачистку и установит свои правила.

– Тогда сделай это, – отвечает Наоми, гладя мой рукав.

Мальчишка рядом с ней кивает.

– Многие последуют за тобой. Солдаты говорят о тебе с благоговением.

Он говорит то, что я хочу услышать, и только потому, что боится остаться один. Я беру за руку Наоми, потому что мне нужно утешение от её прикосновения.

– Иди домой, мальчик. Раз у Братвы «Петровича» нет лидера, начнётся кровавая бойня. Иди домой и защити себя и брата.

После некоторой нерешительности он кивает и убегает.

– Идём в какое-нибудь безопасное место.

Она не протестует.

Я отвезу её в другой безопасный дом. В будущем не смогу дать ей многое. Если мне выпадет шанс выбраться живым, то мне придётся взяться за оружие и стать киллером, как Николай. Человеком без верности.

– Можешь принять душ, пока я позвоню сестре.

Наоми крутится вокруг меня.

– Твоя сестра не умерла?

Смущённый, я понимаю, что никогда не рассказывал ей свою самую большую тайну. Я так привык притворяться, что у меня нет сестры. Чувствую, как у меня на лице появляется улыбка.

– Нет. Она жива, – улыбка исчезает. – Я заключил сделку с другим дьяволом, чтобы сохранить её в безопасности, потом притворился, что убил её и не видел с тех пор много лет.

– Ох, Василий, – выдыхает она. – Так долго не видеть сестру.

Я тожественно киваю.

– Слишком долго.

– Все считают твою сестру мёртвой?

– Да. Всё. Всё, кроме тебя и того дьявола.

По выражению её лица могу судить, что ей нравится быть единственным обладателем этих знаний.

– А что, если ты умрёшь? Как она узнаёт?

– Достонеев, человек, которому я хотел отдать картину после того, как получу поддержку совета. Его люди охраняли мою сестру с двенадцати лет.

– А что, если ты не умрёшь, а будешь схвачен?

– Ей всё рано надо жить, будто я мёртв, потому что не сдамся без боя.

– По логике, тебе нужно пойти и рассказать им, что произошло. Что у Елены была картина, она её сожгла, чтобы сломать братство. Все будут сердиться на неё и поддержат тебя.

– Думаешь?

Не могу перестать смотреть на неё. Как скоро я стану её воспоминанием? Интересно, будет ли сегодня последний раз, когда она позволит прикоснуться к себе.

– Да. Хочешь со мной в душ? Выглядишь так, будто хочешь. Обычно я не могу считывать сигналы с лица, но твоё тело становится напряжённее, а скулы более заметными. Ты хочешь трахнуть меня. И твой член виднеется.

Она указывает мне на пояс.

Слежу за её пальцем, чтобы увидеть непристойность своих брюк.

– Он всегда твердеет рядом с тобой, Наоми.

– Тогда приходи в душ. Буду ждать тебя.

Я бездумно набираю номер.

– Вася, что случилось? Сейчас неположенное время.

– Тише, Катя, – говорю я, всё ещё глядя на Наоми.

Она блуждает по моей крошечной квартире. Как и в прошлой квартире, здесь только одна комната с кроватью и столиком. Но есть ванная комната.

– Я не смог получить картину. Елена как-то узнала о моих планах и уничтожила картину, прежде чем я смог отдать её братьям.

– Глупая сука, – ругается Катя. – Жаль, что меня там не было. Я бы сломала ей шею, как ветку.

Я кашляю.

– На самом деле, это сделал я.

– Сделал? – говорит она радостным голосом, но затем более подавленно. – И что теперь? Что насчёт Достонеева?

– Не знаю, что решит завтрашний совет. Возможно...

Я делаю паузу, чтобы эмоции не взяли верх надо мной. Я не видел Катю десять лет. С тех самых пор, как убил её.

– Это может быть, моя последняя ночь. Тебе нужно спрятаться.

Она начинает плакать.

– Нет. Нет, Вася. Беги. Беги сегодня вечером. Иди ко мне. Я скопила много денег из тех, что ты присылал. Мы можем поехать в Америку и найти работу. Я могла бы быть официанткой. А ты... ты мог... мог бы...

Она теряется, потому что, кроме убийства, для меня нет подходящих занятий.

– Я люблю тебя, Катя. Уходи. Не жди, что я снова позвоню. Считай меня мёртвым. Возможно, если меня не станет, мои враги позабудут о тебе. Люблю тебя.

Мне кажется, что моя голова слишком большая и тяжёлая для моей шеи. Печаль обволакивает меня, и понимаю, что не могу отпустить телефон, потому что он моя единственная связь с сестрой.

Не знаю, как долго сижу, сжимая в руках телефон. Наоми стоит рядом, и от неё пахнет свежестью и чистотой. У неё кожа выглядит блестящей и мягкой.

– Моя сестра, – ворчу я. – Она останется без меня. И ты.

Не могу заставить себя формулировать слова.

– Я могу присмотреть за твоей сестрой. Дениэл присмотрит за нами обеими, – говорит Наоми.

Вскакиваю на ноги, раз завтра мой последний день, то сегодня мне хочется быть внутри Наоми до тех пор, пока не умру.

– Идём, – она тянет меня за руку. – Вода заставит почувствовать себя лучше. Это доказано.

– Ну, раз ты так говоришь, значит, это правда, – я провожу рукой по её чистым волосам. – Ты присоединишься ко мне?

Она кивает, хотя уже высохла. Кажется, мы созданы друг для друга.

В душе вода медленно омывает нас, и мы молчим. Наблюдаю, как капельки формируют потоки на розовой коже Наоми, и начинаю проходить языком по их путям. Один поток течёт по возвышенности её груди и обрывается над соском. Я сосу сначала его, а затем другой. Чувствую, как работа моего рта ускоряет её сердечный ритм, а соски становятся твёрдыми.

Двигаясь ниже, окунаю язык в пупок на её животе. Там такая чувствительная область, что она зарывается пальцами в мой череп. Ещё ниже нахожу терпкую жидкость, бегущую по её бедру. Я опускаюсь на колени. Острые ощущения оживляют меня и укрепляют мою эрекцию.

Я нежно поднимаю её ногу себе на плечо.

– Говори со мной, Наоми. Расскажи мне, что я с тобой делаю.

Мне нужно слышать, как она говорит о своём удовольствии.

– Ах, ты собираешь лизать мой клитор, верно? Ну, я надеюсь, что так. Мне это больше всего нравится, хотя мне нравится, когда внутри твой член. Было бы здорово, если бы ты смог лизать и трахать меня одновременно.

– Я могу.

Я рад, что она хочет использовать игрушки, и опечален, что, возможно, не смогу наслаждаться ими вместе с ней. Мысль о другом человеке рядом с ней злит меня, и падаю на пол, как зверь. Сегодня заставлю её кончить столько раз, что любой, кто будет после меня, станет разочарованием. Я останавливаюсь напротив её крошечного клитора.

Она впивается ногтями в кожу моей головы.

– Почему ты остановился? Мне очень нравился твой язык на моём клиторе и подбородок между бёдер.

– Да? – спрашиваю я, и поворачиваюсь, чтобы поцеловать её ногу. – Я остановился, потому что подумал о тебе с другим мужчиной между ног, и это разозлило меня. Но мне не хочется, чтобы ты была одинокой и неудовлетворённой всю оставшуюся жизнь.

Она дёргает меня за волосы и поднимает мне голову, заставляя встретиться с ней взглядом. Как всегда их синева шокирует. Она смотрит мне в глаза секунды, может быть, две, а потом отводит глаза. Знаю, она всё ещё смотрит на меня, хотя взгляд отведён в сторону.

– У меня никогда не будет никого, кроме тебя, – обещает она. – Так что тебе лучше исправить всё завтра.

Я поднимаю и насаживаю её на себя, потому что не могу ждать больше не минуты, пока её киска окружит меня.

– В этом мире нет чувства лучше, чем когда твои мягкие мокрые стеночки обнимают меня, – задыхаюсь я.

Согнув колени, прижимаю её к стене.

– Пометь меня своими ногтями, Наоми. Чтобы завтра я вспомнил, ради чего борюсь.

Она зарывается ногтями мне в плечо, прикусывая ухо зубами. Когда вхожу и выхожу из неё, её влагалище, будто сосёт мой член.

Я неустанно трахаю её, не обращая внимания на то, что вода становится холодной, и душ слишком мал для таких упражнений. Всё, чего хочу – трахать её, трахать и трахать, пока не превращусь в скелет.

Открыв дверь ванной, несу её на кровать, держа на себе так, что мы не неразлучны.

Поднимаю её ноги вертикально вверх и сжимаю их.

– Ты почувствуешь меня на всю глубину.

С давлением медленно вхожу в неё, чтобы понять, насколько могу продвинуться, не причинив ей вреда.

– Потрогай себя, Надя.

По её просьбе я называю её уменьшительно-ласкательным именем. Она говорила, что раз я зову сестру Катя, а те, кто меня любят, называют Вася, то и ей нужно какое-то особенное имя.

Так она стала Надей. Наоми, Надя, для меня нет разницы, как её называть. Она – моё всё.

Моё начало и мой конец.

Если это наш последний раз, я запомню его. И моя душа найдёт её снова и снова, пока однажды мы не будем вместе навсегда.

Она медленно и осторожно надавливает пальцами на ложбинку между её ног.

– Ты делаешь это лучше, – признаётся она.

Одной рукой обнимаю её за плечи, а другой давлю на её тело, опуская колени к кровати, затем обхватываю её бёдра и кладу большой палец на её пальцы.

– Трогай себя, – повторяю я, ощущая её движения под своей рукой. – Чувствуешь свою влажность? Своё возбуждение?

Я глубоко вдыхаю.

– Чувствую твой запах. После того, как закончу тебя трахать, мне хочется, чтобы ты села мне на лицо. И я буду вылизывать тебя, пока ты снова не кончишь, а мой рот, горло и губы не будут полностью покрыты твоими соками. Но сначала ты должна кончить.

Выхожу из неё, переворачиваю на живот и снова вхожу в неё, прежде чем она успевает перевести дух. Она растягивается под меня, и мой член становится толще, тяжелее и длиннее, чем раньше.

С каждым ударом из неё вырывается стон одобрения и поощрения. Она поднимает бёдра вверх. Я вдалбливаюсь в неё, всё глубже зарывая головку члена. Мне кажется, я никогда не смогу насытиться ею. Мой разум омрачён необходимостью и желанием. Могу видеть только одно. Наоми, Надя. Моя.

Я просовываю руку и касаюсь её там, где это так нужно ей. Её киска распухает и растягивается для моей руки. Бьюсь о её задницу, а её дыхание становится тяжелее и сильнее. Чувствую, как вокруг члена и под рукой, она сжимается в экстазе. Исступление превращается в ярость, и я бешено врываюсь в неё, пока моё горячее семя не прорывается в её бесконечность.

Мокрые от душа и нашей страсти, мы падаем на кровать. Откидываю одеяло, и мы залазим на сухую простынь. Для двух людей, которые не любят прикосновения, мы слишком цепляемся друг за друга. А когда наступает ночь, мы любим друг друга снова и снова.

– Я люблю тебя, Надя, – шепчу я ей в волосы. – Я прожил достойную жизнь, раз у меня была возможность любить тебя.

Глава 36

Наоми


Он сдался. Такое странно видеть. Выражение лица Василия всё так же нечитаемо для меня, но у него опущены плечи так, что сердце разрывается от разочарования. Считает, что завтра встретит свой конец в руках Братвы, за которую так тяжело боролся.

И всё из-за глупой картины. Я бы смогла найти ему нормальную подделку. Если ему нужна живопись, я нарисую всё, что угодно. Хотя она вышла бы такой же уродливой как та, что сожжена Еленой. Но им, похоже, нужна именно эта картина. Этого я не понимаю, и никогда не понимала искусства.

Но понимаю Василия. И понимаю его отчаяние.

Поэтому целую и ласкаю его, пока часы тикают. Мой волк отчаянно нуждается в помощи. И в следующий раз он берёт меня ещё более дико. Я отвечаю натурой, царапаю и кусаю его, причиняя боль, как он любит. К тому моменту, как он покрытый потом обмяк на мне, у него щека краснеет от моих пощёчин, а шея от царапин.

Несмотря на то, что он прижимает меня телом к матрасу, мы довольны. В этот раз я не жалуюсь на микробов и грязь. И не подчёркиваю, что он дважды кончил в меня без презерватива. Если через несколько часов ему предстоит умереть, то мне хочется, чтобы все его микробы и жидкости были во мне.

Но ему лучше не умирать, иначе я потеряю голову и начну убивать людей.

После всего он целует меня в губы и говорит.

– Час близок. Мы должны одеться и приготовиться.

Мне хочется протестовать, снова затащить его на себя и совершить ещё один акт любви, но не делаю этого. Я в панике. Не хочу, чтобы Василию причинили вред. Стараюсь успокоиться, используя безотказный научный метод. Но сейчас он сбивает меня с толку.

Я задаюсь вопросом, убьёт ли Братва Василия?

Нужно провести анализ прошлого, но на это нет времени.

Следующий шаг – построить гипотезу. Не могу её построить, не поддаваясь эмоциональным суждениям. Моё сердце кричит, что они не причинят ему вреда, они не посмеют. Но мой логичный разум не знает, как всё пройдёт. У меня недостаточно информации о Братве и переворотах. Однако Василий, кажется, думает, что конец близок, и это очень пугает меня.

После того, как гипотеза выстроена, нужно её проверить. Но проверка произойдёт, когда Василий приблизится к Братве. И либо его изрешетят пулями, либо отпустят с миром.

Моё дыхание учащается так, что грудь начинает болеть. Когда Василий заканчивает одеваться, поправляю его галстук и глажу воротник, который едва прикрывает следы, которые я на нём оставила.

– Тебе не нужно уходить сразу, – говорю я ему. – Может, дать им несколько дней, чтобы остыли, посмотреть, как всё само утрясётся...

Василий хватает за подбородок, наклоняется и смотрит на меня, пока я не посмотрю на него. Несмотря на то, что мне трудно поддерживать зрительный контакт, я смотрю на него.

– Нет, – тихо говорит он. – Я волк. Я не прячусь от своих людей. Какое бы решение они ни приняли, соглашусь с ним.

– Мы могли бы вернуться в постель, – говорю я в отчаянии, начиная растягивать его рубашку. – Ты мог бы снова найти мою точку G...

Он накрывает своей рукой мою.

– Всё будет так, как должно быть, – говорит он мне.

Мне хочется указать на то, что он не борется. Не понимаю, почему он этого не делает, ведь он же волк. Он – Братва. Он – их создатель. И если они решат уничтожить его, он поймёт. Это я ничего не понимаю и никого не прошу.

Убираю руку и наблюдаю, как он снова застёгивает пуговицы.

– Тогда пойдём на поиски Дениэла.

Я не упоминаю совет. Не хочу даже думать о том, что он существует и может принять решение о судьбе моего волка.

Мы сохраняем молчание, пока едем в машине до штаб-квартиры Братвы. Полагаю, нам совсем нечего сказать друг другу. Когда подъезжаем к дверям в комнату, где совет выносит решения, там стоит мужчина с винтовкой в руках.

– Даниэл, – радостно говорю я. – Мы здесь!

– Наоми!

Он мчится ко мне, перебрасывая винтовку за спину.

– Слава Господу! – он подбегает ко мне, хватая меня в могучие объятия, а я неловко терплю это.

Как и всегда, кажется, что он выжимает меня.

– Знаю, тебе не нравятся объятия, но, чёрт возьми, потерпишь для старшего брата.

– Да, – говорю я ему, хотя чувствую облегчение, когда он отпускает меня.

У Дениэла блестят глаза, когда он отступает и хвалит.

– Хорошая кепка, – говорит он, пробегая пальцами по краю козырька.

– Старую я потеряла, когда Голубевы пытались нас убить, – говорю я ему.

У него сужаются блестящие глаза, и он смотрит на Василия.

– Думал, ты сказал, моя сестра будет в безопасности, чёртов ты козёл.

– Она в безопасности, – говорит ему Василий.

И это правда.

У Дениэла искривляется рот так, что я понимаю, ссора ещё не окончена.

– Как я понимаю, Голубевы ещё и причина смены цвета волос? – он смотрит на Василия. – Ты забыл про брови.

Я машу руками.

– Брови в данный момент не важны.

– Точно, – говорит Дениэл. – Где, чёрт возьми, вы двое были? – спрашивает он. – Я простоял здесь кучу времени, переживая за вас.

– Извини, – говорю я ему. – Мне нужно было попрощаться с Василием. Он расстроен.

Василий откашливается, прерывая нас.

– Слишком открыто.

Я моргаю.

– Прости. Мне нужно было солгать?

– Своему брату? Да. Когда говоришь о сексе? Всегда.

Он смотрит на Василия.

– Не собираешься попросить у меня прощения?

– Не сегодня утром, – говорит Василий бесцветным голосом.

– Позор. Мне хочется выпороть тебя, раз ты посмел коснуться моей сестры.

– Не стоит, – останавливаю я Дениэла. – Его это возбуждает. Если ему понадобится порка, это сделаю я.

– Слишком открыто. Господи Иисусе. Мне нужен отбеливатель для мозгов, – Дениэл сжимает руками своё лицо. – Даже не хочу спрашивать о царапинах на его шее.

– О, это мои, – гордо говорю я Дениэлу. – Ты бы видел его пенис.

– А-а-а-а-ах! – мой брат машет руками в воздухе. – Можем ли мы, пожалуйста, не разговаривать? Сестрёнка, я рад видеть тебя целой и невредимой.

Он сжимает мне руку, хотя знает, мне это не нравится. Но я терплю, поскольку Дениэлу это нужно.

– Даже рад видеть мрачное лицо Василия, раз он сохранил тебя в безопасности.

– Сохранил, – говорю я ему. – Я даже не возражаю против его микробов и спермы.

Это своеобразное признание в любви от меня, и я смотрю на Василия, желая, чтобы он смог прочитать его на моём лице. Ему нравится слышать такое? Или наоборот, делает его печальным, раз скоро его ждёт казнь за дверью, которую караулил Дениэл. Тайная ужасная часть меня надеется, что он, услышав мои слова, передумает, схватит меня за руку, и мы убежим на дачу, о которой он говорил. Там я позволю ему наполнять меня спермой так часто, как ему нравится, и буду любить его каждую секунду.

До тех пор, пока он не умрёт.

– А теперь ты говоришь мне это дерьмо, чтобы прогнать меня, – говорит Дениэл. – Я заплачу тебе миллион долларов, если ты больше никогда не скажешь слова «Василий» и «сперма» своему дорогому брату.

– Я дала тебе этот миллион, – с лёгкостью отвечаю я Дениэлу, но моё беспокойство выдают пальцы.

Не могу перестать теребить козырёк своей кепки. В зале абсолютно тихо. Мне интересно, что происходит за дверью, которую охранял Дениэл.

– Ты можешь забрать его, – говорит Дениэл.

– Я не…

Василий обрывает мои протесты, взяв меня за подбородок.

– Прибереги деньги, Наоми. Они тебе могут понадобиться, если я исчезну.

Нет, нет, нет. Не хочу этого слышать. Поворачиваюсь к Василию и начинаю поправлять его галстук. Он искривляется совсем чуть-чуть, но мне нравится делать это. Я поправляю узел и провожу пальцами по тёмному шёлку.

– О чём он говорит? – спрашивает Дениэл.

Василий быстро пересказывает всё, что произошло. Сжигание картины. Смерть Елены.

– Тебе нужно узнать, что там внутри, – говорит Дениэл, понижая голос.

Очевидно, наш предыдущий разговор был для всех, кто мог услышать, но этот касается только нас.

– Всё плохо? – спрашивает Василий.

– Скорее... интересно, – отвечает Дениэл. – Честно говоря, не знаю, плохо это или хорошо.

Мне не кажется это интересным. Отчаянно разглаживаю пиджак Василия, дёргая рукава, чтобы они легли правильно. Пальцами проверяю пуговицы, чтобы не было заломов. У него немного подросли волосы, и начинает проглядывать светлый цвет рядом с тёмно-коричневым, что смотрится странно на его голове. Я убираю длинную прядь с его лба и заправляю её за ухо.

– Надя, – мягко говорит он. – Я хорошо выгляжу.

– Твой галстук лежит криво, – отвечаю я. – Мне нужно снять его и завязать правильно.

Но я этого не делаю, а лишь глажу и глажу ткань.

– Тебе необязательно туда идти, – говорю я, боясь слёз. – Мы можем развернуться и сбежать. Могу перевести деньги на тайные счёта. Вместе мы найдём другую дачу, где сможем спрятаться.

– Не могу, – мягко говорит он, снова поглаживая пальцами мою щеку. – Я волк, несмотря ни на что.

Несколько раз я моргаю, пытаясь успокоиться. Пытаюсь не плакать. Василий не любит, когда я плачу.

– Я уже говорила тебе, что ничего и никого не люблю. Но это не так. Я люблю тебя. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Не хочу его потерять. Ни сейчас и никогда.

Он поднимает моё лицо к себе, наклоняется и аккуратно прижимается губами к моим в лёгком поцелуе. Затем он отпускает меня, глядя на Дениэла.

– Всегда держи её позади себя, – говорит он. – Если начнётся кровопролитие, я не хочу, чтобы она пострадала.

Дениэл вытаскивает из кобуры два пистолета.

– Я понял.

Мне хочется вцепиться в ногу Василия и умолять его не уходить, но он поворачивается и смотрит на двойные двери. За ними его будущее, каким бы длинным или коротким оно ни было.

Затем он открывает двери и входит внутрь. Там в ряды стоят стулья, на которых сидят мужчины. Это расстрел? Я продвигаюсь вперёд, волоча за собой Дениэла, как щит. Должна увидеть, что произойдёт.

Когда вхожу в комнату, все подбираются. Здесь сидят минимум тридцать человек, и все они молоды. Не вижу ни одного бородатого или седого. И у всех на лицах такое же непроницаемое выражение, которое я видела у Василия много раз. Это Братва. Убийцы. Все они одеты в одинаковые тёмные мягкие костюмы, что могли бы смешаться.

У всех на коленях лежит оружие.

Когда Василий проходит, я восхищаюсь его широкими плечами и формами. Он самый большой из всех, гордый и неуступчивый. Он не попросит прощения у этих людей. Он сможет говорить с ними смело, несмотря на то, что все они вооружены. У меня перехватывает дыхание от того, какой он великолепный.

Он – волк.

Он обращается к ним, говоря по-русски.

– Елена Петрович мертва. Я убил её.

Они молча принимают это.

Он продолжает говорить, видимо о том, что произошло. Ничего не могу понять и решаю, мне нужно выучить русский язык, чтобы участвовать в будущих беседах, если они будут. Представляю слова Василия, который он рассказывает. Да, да, Елена была той ещё сукой. Буйной сукой, которая покусилась на мою сладкую Наоми, поэтому у меня не было выбора, кроме, как избавится от её сумасшедшей задницы. Теперь вы будете целовать мне ноги и благодарить за это.

Я перефразирую, конечно. Реальные слова, наверняка, мрачнее, потому что никто не улыбается.

Василий говорит одни слова, затем опускает руки, как бы говоря, что закончил. Воцаряется тишина.

В первом ряду встаёт один человек. Это старший мальчик, сбежавший с Василием. Под его прекрасным костюмом виднеется пистолет. Когда он встаёт, у меня в горле поднимается волна паники. Неужели он собирается убить Василия за то, что он больше не в Братве?

Но, к моему удивлению, он поворачивает пистолет и протягивает Василию. Он говорит что-то длинное и драматичное. Не понимаю ни слова, кроме волка. Но предложение оружия даёт мне надежду. Наблюдаю, как один за одним, каждый достаёт оружие и поворачивает прикладом лицом к Василию. Это предложение Василию.

И мне не нужно знать русский, чтобы понять, они хотят видеть его своим лидером.


Глава 37

Василий


Я подхожу к толпе, начистившей своё оружие. Здесь около тридцати моих братьев, которые смотрят на меня с лицами, полными мрачных ожиданий.

Что здесь произошло?

Каким-то образом Наоми организовала бескровный переворот. В своей ограниченности, я не увидел потенциал своих братьев. Я ошибся, не доверяя им.

Если бы не её любовь и вера в меня, я был бы мёртв или в бегах. Я не стоял бы здесь в качестве лидера Братвы. Это будет непростой переход. Аутсайдеры бросят нам вызов за территорию и власть.

Но мы молоды, сильны и по-своему идеалистичны.

Я вершил свои тёмные дела со многими из них с целью расширения, или, по крайней мере, защиты власти Петровичей. Но, что Братва сделала для нас? Я подхожу к концу ряда и поворачиваюсь к собравшейся группе. У меня сердце переполняется эмоциями, что я едва могу подобрать слова, но начинаю говорить.

– Когда был мальчишкой, то думал, что будучи волком спасу своих близких. Но вскоре понял, чтобы быть волком «Петровичей», означает не иметь любимых. Братва всегда на первом месте, да?

Всё до одного закивали.

– И если мы не ставили Братву на первое место, то солдат или боевик отправлялся, чтобы вернуть нас на место. Боевики и не хотели причинять боль, но знали, что неповиновение угрожает тем, кого они считают дорогими людьми. Мать, отец, брат, любимая.

«Или сестра», – говорю я уже про себя.

– Однажды утром я проснулся один в своей постели и подумал, что это не лучше, чем в коммунистической России. Когда наши деды боялись ссылок в трудовые лагеря, где их ждала смерть от рук Советов.

Я поднимаю ладони в знаке капитуляции.

– Думаю, больше не хочу быть волком. Я отправился на поиски прославленного Караваджио, который висел на стенах Братского дворца на протяжении столетия, пока его не потерял Сергей. Я здесь, чтобы сказать вам, что Караваджио потерян. Превратился в пыль.

По комнате разносится волна бормотания.

– Мне нечего предложить вам с точки зрения власти или денег.

Наоми кашляет, но прекращает под моим взглядом.

– Ничего, кроме моего оружия, моего тела и моей клятвы. Буду сражаться за вас, чтобы вы могли жить без страха за своих близких и свою душу.

Опускаю руки вдоль тела и жду.

Игорёк идёт вперёд, берёт меня за руку и кладёт в неё тяжёлое кольцо с печатью. Я хмурюсь, но он молчит, ожидая реакции. Кольцо выполнено из серебра с глубоким рисунком. Неумелая работа человека, чистящего кольцо, открывает голову волка.

– Белоснежный волк живёт в самом суровом климате, в самых холодных землях, и всё равно процветает. Этот гордый зверь убил всех своих конкурентов и поднялся над своими соперниками, чтобы жить со своей стаей в снегу, во льду и сибирской тундре. Серый волк – выживший.

Он сжимает мне руку и целует волка.

– Мы твоя стая, волк Вася. Тебе выбирать, можешь съесть «Петровичей» или остаться с ними. Скажи нам, и мы последуем за тобой.

Звук тридцати пуль, выпущенных в унисон, наполняет воздух зловещей гармонией. Один за другим, боевики выходят вперёд, и целует кольцо. Это неудобно и нелепо, но ритуал необходим, возможно, и для меня самого.

– Теперь пришло время для испытания на верность? – спрашивает Наоми громким шёпотом.

Игорёк наклоняет голову, чтобы скрыть улыбку.

– Нет, Наоми, у них нет времени на это. Василию придётся работать быстро.

– Ты должен называть его Васей, Дениэл. Так его все друзья называют. Прозвища используют люди, у которых есть привязанность друг к другу, – сообщает Наоми своему брату, который смотрит на неё так, будто она несёт какую-то тарабарщину.

– У меня нет привязанности к этому мудаку, – возражает он. – Я здесь из-за тебя.

Я вмешиваюсь, притягивая её к себе, прежде чем это перерастёт в родственную ссору.

– Дениэл прав. Нам нужно действовать быстро.

Я обращаюсь к Игорьку. Он станет вторым после меня.

– Нам нужно созвать встречу старейшин. Если большинство старейшин будет возражать против нас, мы уйдём и создадим собственную организацию.

– На какие средства? – спрашивает Стефан – новый боевик, только что поднявшийся из низов.

– У нас много денег, – утверждает Наоми.

Я качаю головой, и Дениэл отводит её в сторону. Ей нужно прекратить говорить. Мне не хочется, чтобы Братва узнала о её ценности. В этот период неопределённости её можно использовать, как козырь. Не позволю, чтобы это произошло. Чем больше она показывает свою значимость, тем скорее станет мишенью.

– Сейчас не время беспокоится о деньгах, – намекаю я, но уже вижу, как боевики с интересом смотрят на Наоми, и я поджимаю губы. – Созовите встречу.

Игорёк кивает. Он подходит к двум парням, и они вместе выходят за дверь.

– Как ты узнаёшь, соврут ли они тебе, если скажут, что последуют за тобой? – спрашивает Наоми.

– Я буду наблюдать за ними.

– Могу организовать полиграф, – говорит она.

– Как?

– Полиграф измеряет дыхание и сердечный ритм. Много показателей укажут на ложь. У настоящих социопатов это не сработает, но твои испытуемые будут застигнуты врасплох, так что наблюдение даст результаты.

Не могу сдержать улыбку, изгибающую мои губы. Она чудо.

– Что тебе нужно?

Она описывает необходимое оборудование, и я посылаю двух боевиков для покупки.

– У некоторых телефонов есть монитор сердечного ритма. Попросишь их поместить палец на экран. Фотодиоды из часов мы наклеим на шею. Таким образом, мы замерим пульс в двух точках. А я буду следить за результатами, – она показывает на свой компьютер на столе.

– Я приехал не для того, чтобы смотреть, как моя сестра превращается в пушечное мясо, – добавляет Дениэл, собирая ноутбук, затем относит его и другие коробки в угол комнаты, таким образом, экранируя Наоми от остальной части комнаты.

– Ничего не увижу отсюда, – жалуется Наоми, поднимая ноутбук, смотрит на меня и с невероятным усилием встречает мой взгляд. – Пожалуйста, Вася. Я хочу сесть рядом с тобой.

Не могу отказывать ей. Я машу Дениэлу, чтобы тот отодвинулся. Он смотрит на меня, но не шевелится. Но когда Наоми толкает его, он отступает. Беру пальцами её за подбородок и говорю.

– Если ты сядешь рядом со мной, то не должна говорить. И должна делать всё, что я скажу. Как в клубе.

– Какой клуб? Тот, в котором ты убил Эмиля? Или тот, в котором ты убил любителя ослов?

Естественно Дениэл взрывается.

– Господи Иисусе, чёртово ты дерьмо! Что, чёрт возьми, ты делал с моей сестрой? Это неприемлемо.

– Дениэл, ты мог бы отчитать меня в другое время, а? – я киваю на боевиков, которые с невозмутимым видом наблюдают за нами.

Он скалит зубы, но кивает.

– Остальные идите готовиться к встрече.

Большинство боевиков уходит, но некоторые остаются. Некоторые пришли в Братву ни с чем. Наш командир Александр, убитый Сергеев, собирал сирот с улицы. Обращайся с ними хорошо, и они слепо последуют за тобой. Он не ошибался. Я был верным с десятилетнего возраста и делал всё, что хотела от меня Братва. Но когда Елена пыталась манипулировать мной, угрожая моей сестре, недовольство росло в моей душе, а преданность с каждым днём заменялась на ненависть.

Смотрю в окно, там серые маленькие улицы и разбитые машины.

Наоми кладёт свою маленькую руку на подоконник рядом с моей рукой. Между нами разительный контраст. У неё бледная и прекрасная рука с элегантными пальцами, которые творят необычные вещи. У меня руки в шрамах и ранах. Они выглядят, как руки человека, который старше меня на два десятилетия. Она не должна чувствовать, будто вынуждена остаться со мной. Я забрал её из одного плена и поместил в другой. Одно то, что Дениэл не снял голову у меня с плеч, говорит о его чести и уважении. Для меня было бы привилегией, если бы такой человек, как Дениэл, называл меня Васей.

– Когда всё закончится, дача твоя, Наоми, – прохрипел я.

Эти слова трудно говорить спокойно, и они, словно дротики в воздухе, которые я хотел бы сломать.

– Что значит моя? – у неё сужаются глаза, а я отвожу взгляд в окно.

Унылый пейзаж отражает моё душевное состояние.

– Значит, только твоя. Я не появлюсь там без твоего приглашения, – говорю я.

– Не понимаю, – нетерпеливо говорит она. – Ты знаешь, что должен быть со мной прямолинейным. Так мне нравится. Ты...

Она прерывается из-за волнения в дверях. Игорёк и ещё двое мужчин приводят старейшин. Что бы она ни хотела сказать, ей придётся подождать, ведь собрание начинается.

– Что происходит? – раздражённо спрашивает Георгий.

Томас, самый спокойный и серьёзный из старших, кивает головой.

– Ты принёс нам Караваджио?

– Пожалуйста, присаживайтесь, – я машу руками в сторону стола. – Как видите, у каждого есть датчик. Если хотите говорить, приложите к нему палец. А этот диод на шею.

Сажусь во главе стола рядом с проводами Наоми. Некоторые из лидеров делают, как я попросил. Другие нет. Хватаю за руку, сидящего рядом Георгия.

– Ты не хочешь участвовать, Георгий?

Он усмехается.

– Я не твой лакей.

С небольшим сожалением я стреляю ему в плечо. За столом воцаряется шокированное молчание. Я повторяю свою просьбу.

– Пожалуйста, убедитесь, что все датчики замеряют ваш пульс. Или мы будем стрелять в вас до тех пор, пока пульс не исчезнет совсем.

Томас снова говорит.

– Где Караваджио? Мы сказали, что проголосуем за тебя, как за босса, если ты принесёшь картину, знаменующую возвращение славы «Петровичей».

– Караваджио превратился в пыль, и Елена мертва.

Пульс некоторых подпрыгивает, я вижу всплеск в линиях сердечного ритма на экране в программе Наоми.

– Тогда ты покончил с Братвой, – вздыхает Георгий.

У него бледнеет лицо от боли и огнестрельного ранения.

Игнорируя Георгия, я обращаюсь к остальным.

– У вас, старейшины, есть выбор. Вы можете последовать за мной, как за главой Братвы «Петровичей», или я и все боевики уйдут, и мы сформируем наше собственное братство. И в борьбе за власть и территорию, Петровичи станут нашей первой целью.

Я сжимаю руки в кулаки, откидываясь назад.

– Итак, выбирать вам. Уйти или стать единым фронтом с нами. Что вы будете делать?

Георгий, бледный, как снег, наклоняется вперёд и говорит.

– Ты думаешь, что сын шлюхи сможет вести нас за собой? Никогда.

– Один голос против. Кто ещё?

В конце стола откашливается Пётр.

– Я пойду за тобой, Вася. Ты всегда нравился мне.

– Ох, он лжёт. Смотри, Василий, – прерывает нас Наоми.

Графики подпрыгивают. Не совсем понимаю, на что я смотрю, но потом изучаю выражение лица Наоми. Она рада, что машина работает.

– Спроси ещё что-нибудь, чтобы он снова соврал.

– Ты боишься эту женщину?

– Нет, – усмехается Пётр, но не может посмотреть мне в глаза.

График снова подпрыгивает. Она хлопает.

– Мне нравится это. Он боится меня. Это, во-первых. Спроси его, голубое ли небо. Для проверки.

– Небо голубое?

Он не отвечает. Я поднимаю пистолет.

– Пётр, небо голубое?

Он угрюмо говорит.

– Да.

– Трава зелёная?

– Да.

– Любишь ли ты водку?

Колебание.

– Нет.

– Всё это правда, – говорит Наоми. – Задай ему ещё один вопрос. Насиловал ли он женщину?

– Насиловал, Пётр?

Он поджимает губы.

– Нет.

График сходит с ума.

– Ложь, – хмурится она.

Поднимаю оружие и дважды стреляю в него. Первый раз между глаз и второй в сердце для того, чтобы показать хорошие манеры.

Георгий встаёт из-за стола и идёт к двери. Игорёк стреляет в него, прежде чем тот успевает дойти до конца стола.

– Это грёбаное шоу, – рычит Дениэл позади меня. – Тебе нужно кончать это, прежде чем пострадает кто-то, кто дорог нам.

Он намекает на Наоми.

– Положите пальцы на экраны телефонов, пожалуйста, – прошу я.

Из-за суматохи люди убирают руки с устройств, но моей команде все подчиняются. Теперь они будут говорить правду или умрут. Всё просто.

– Мне не нравилось, как Сергей и Елена вели дела Братвы. Они прогнили изнутри. При другом поколении это братство умрёт. Ты этого хочешь?

Многие кивают головами.

– Правда, – говорит Наоми.

– Хотел бы, чтобы мы двигались вместе под новым режимом. Мы будем делиться с нашими людьми, как Братва в прошлом. Предоставлять им щедрые возможности для получения образования, жилья и других предметов первой необходимости. Если вы верны Братве, то получите всё. Верность не будет оплачиваться сексуальным рабством или выбиваться угрозами членам семьи. Любой, кто станет частью Братвы, будет здесь потому, что хочет этого, а не потому, что его шантажировали.

– Нас будет меньше, и мы будем слабее, – предупреждает Томас.

– Тогда нас будет меньше. Но мы не будем слабее. Сегодня мы сильны настолько, насколько верны. Когда мы избавимся от всех предателей, неверных и недовольных, тогда мы станем истинным братством. Потому что будем служить вместе, зная, что не можем разочаровать своих братьев. Но не потому, что боимся расправы. Страх – это то, что мы будем разжигать в наших врагах. Но никогда в наших братьях.

– Тогда да, я с тобой, – говорит Томас.

Как только Томас соглашается, остальные следуют за ним, кроме одного человека, который колеблется. Я отмечаю его нежелание и мысленно обещаю себе понаблюдать за ним.

– Встреча окончена, – я встаю и жду, когда все уйдут.

Но Игорёк останавливает их.

– Поцелуйте кольцо, – приказывает Игорёк.

Томас колеблется, но затем поворачивается, шагая ко мне. Томас – пожилой вояка, и странно видеть, как он наклоняется, чтобы поцеловать мою руку.

– Я обещаю свою преданность Волку, – затем он поднимает мою руку. – Да здравствует Волк!

Боевики громко поддерживают его, а старейшины пока наблюдают. Один за другим они подходят и целуют моё кольцо. Наоми стоит позади меня, положив руку мне на плечо, пока мужчины заканчивают выказывать своё почтение.


Глава 38

Наоми


Василий у власти. Как король, он собирает дань со своих людей и отвечает им соответственно со всей серьёзностью. А я каждый раз внутри смеюсь, как гагара, когда пара кислых старых губ прижимается к кольцу Василия.

Потом я отчищаю кольцо от микробов.

Мой волк высоко поднялся, и выглядит гордым. Это всё, чего он когда-либо хотел или мечтал. Его путь будет не простым, но если кто и сможет выгрызть своё место снова, то это Василий. Он носит решимость, как вторую кожу.

Мне немного грустно, что меня не будет здесь, чтобы увидеть это.

Хорошо, мне очень грустно.

Но теперь, когда картина исчезла, а Василий встал у власти, мне не нужно больше находиться рядом с ним. Конечно, я оставлю ему все инструменты. Буду держать его банковский счёт полным и защищённым, и гарантировать, что у моего волка всегда будет достаточно денег, чтобы управлять своей организацией. Мне нужно быть рядом с ним, чтобы быть полезной, но моё тело будет скучать по его телу.

И я буду скучать по его микробам, по его волчьей улыбке и по тому, как он гладит мою кожу, будто я самая прекрасная вещь, которую он когда-либо трогал. Буду скучать по его провокациям и ласкам, и как он слушал мои сумасшедшие разговоры. Он, на самом деле, их слушал, а не делал вид.

Василий встречается со своими боевиками допоздна. Им нужно многое обсудить, текущие рабочие места, нынешние и будущие враги Петровичей, следы банды по всему миру. У Петровичей грязная империя, и грязь нужно убрать. Василий тот, кто сделает это. Он настолько занят, что какое-то время назад я ухожу в другую комнату. Мне нужно побыть подальше от людей и шума. Дениэл зависает вместе со мной в изысканном кабинете, разглядывая смехотворную обстановку, время от времени отпуская шуточки.

– Как думаешь, Рейган понравилась бы ваза, раскрашенная голыми младенцами?

– Херувимами30, – поправляю я его, не отрываясь от экрана монитора.

Я и так знаю, о какой вазе он говорит. Она безвкусная и отвратительная, но гордо стоит на каминной полке в безвкусной и отвратительной комнате.

– А Рейган собирает фарфор?

– Фарфор? Что за гадость? Чёрт, это уродство, – слышу, как он ставит вазу обратно на полку. – Тот, кто руководил этим местом раньше, любил ужасно серьёзное дерьмо.

– Это стиль рококо, – говорю я ему.

– Это очень дерьмовый стиль.

У меня уже глаза болят от бесконечных оборок, безвкусных завитков, ярких цветов и резных фигурок. Вспоминаю о бледной белой даче, которую с тоской упоминал Василий. Но этому не бывать.

Мне не хочется быть там одной, рядом с ним, но не вместе. И знаю, он не сможет быть там со мной, раз рассчитывает управлять своей империей. Это просто не сработает. У меня сердце болит от осознания. Продолжаю смотреть в компьютер, перемещая средства с любых незаконных счетов, чтобы пополнить счета Василия.

Я обчистила его врагов, а это значит, они придут за ним. Но они бы пришли в любом случае после перестановок в руководстве. Так что пусть у него будет достаточно денег, чтобы давать на лапу.

– Как думаешь, сколько ещё Василий пробудет там? – спрашивает Дениэл, и слышу зевок в его голосе. – Рейган скоро захочет, чтобы я вернулся домой. Ей всё ещё плохо быть одной долгое время.

Он говорит легко, но слышу напряжение в его голосе. Он беспокоится о ней и очень хочет вернуться.

Полагаю, я тянула столько, сколько могла. С сожалением, прикусив губу, я закрываю ноутбук.

– Я готова.

Я не готова. Нет. Мне хочется вбежать в соседнюю комнату, схватить Василия за руку и цепляться за неё, будто это что-то изменит. Но так я только подчеркну, насколько ему не нужна. Поэтому мне пора идти. Мне хочется плакать. Хочу закопать своё лицо в какую-нибудь антибактериальную среду и проплакать несколько дней, но не стану, ведь это огорчит Дениэла. А я тогда ещё больше расстроюсь, и у нас будет бесконечный круг несчастных эмоций. Я ухожу в себя не в состоянии обработать все эмоции.

Это не такая уж плохая идея, но хочу запомнить своё последнее время в России. Это холодная и неумолимая страна, такая же, как Василий.

– Ты хочешь попрощаться с Василием, прежде чем уйти? – спрашивает меня Дениэл.

Да, но это глупо. Знаю, в конечном итоге, не смогу контролировать себя, не справлюсь с эмоциями и расплачусь. Поэтому качаю головой и просовываю ноутбук под мышку.

– Просто пойдём, – говорю я.

– Может ли твой родной брат высказать, что это плохая идея? Потому что я действительно предпочёл бы, чтобы разъярённый русский не последовал за нами в аэропорт, думая, что я похитил тебя. Мне очень нравятся мои яйца, и хочу их сохранить.

– Василию не нужны яйца, – говорю я. – Он любит женщин.

Дениэл выдыхает позади меня.

– Сарказм, сестра.

Точно.

– Ты же знаешь, что я плохо разбираюсь в этом, – раздражённо говорю я. – Говори прямо.

– Я говорю, – продолжает Дениэл, подходит ко мне и берёт меня за плечи, аккуратно, не касаясь кожи, он разворачивает меня. – Чтобы ты не убегала, как курица.

Он направляет меня к двери.

С кончика моего языка уже срывается информация о том, что курицы довольно быстрые бегуны, но вдруг понимаю, что Василий стоит в дверях.

Ох.

Я моргаю, а затем опускаю взгляд. Сейчас кажется, что смотреть в эти голубые глаза слишком тяжело. Вместо этого осматриваю его одежду, которая идеально сидит на его большой мускулистой фигуре. По сторонам у него сжаты кулаки. Тело напряжено.

– Куда вы? – спрашивает он с сильным акцентом, верный признак того, что он взволнован. Может, устал. День был долгим для нас всех.

– Моя прекрасная сестра сбегает, – говорит Дениэл. – А я догадываюсь, тебе есть, что сказать на это.

– Ты сейчас меня очень раздражаешь, Дениэл, – говорю я брату, подбирая губы, чтобы перестать хмуриться, ведь мне нужно выглядеть спокойной. – И, да, Василий, мы с Дениэлом уходим, чтобы поехать домой. Ты во главе, мы тебе больше не нужны.

Он сжимает кулаки с такой силой, что я вижу, как белеют костяшки.

– Ты уходишь? Почему?

Дениэл убирает с меня руки.

– Здесь мне нужно ускользнуть. Я буду в соседней комнате, если понадоблюсь тебе, сестра.

– Ну, и кто теперь трус, – издеваюсь я над ним, но не двигаюсь.

Правда в том, что трус здесь я. Я пытаюсь убежать.

Поставив ноутбук на соседний стол, беспомощно провожу по нему пальцами, затем снимаю кепку и сжимаю её в руках.

Василий двигается вперёд и встаёт передо мной так близко, что теперь я в упор смотрю на пуговицу на его рубашки. Слышу, как закрывается дверь, и Дениэл выходит из комнаты. Он прикасается к моему подбородку тёплыми пальцами, это единственные пальцы, которые мне нравятся. Поднимает мне голову вверх, пока мы не встречаемся взглядами.

– Почему ты уходишь, Надя? – его голос мягко звучит.

Мне больно это слышать. Всё это больно. Мне кажется, я никогда не оправлюсь от сердечной боли, эхом отдающейся в каждой клетке кожи, в каждой мышце.

– Не могу остаться, Василий. Ну, знаешь, не могу.

– Ничего такого не знаю.

– Не принадлежу тебе.

– Кто тебе это сказал? – у него замирают пальцы. – Дениэл так сказал? Стоит ли мне его обезглавить?

– Нет, – отвечаю я, удивляясь его тону.

Мой взгляд следит за выражением его сурового лица, таким любимым сейчас.

– Никто такого не говорил. Я говорю.

– Но почему? Из-за меня?

Теперь всё становится нелепо.

– Из-за меня, Василий. Конечно, из-за меня. Это я. Я не могу быть с тобой. Ты должен править железной рукой. Но никто не последует за тобой, если ты будешь вместе с тормознутой.

У него раздуваются ноздри, и он напрягается.

– Никогда не называй себя так. Никогда.

– В действительности, я не считаю себя отсталой, – говорю я ему мягким голосом. – Но другие считают.

– Ты думаешь, мне не плевать на других?

– А тебе плевать?

У него слегка искривляется галстук, и я рассеянно поправляю его.

– Ты нуждаешься в уважении Братвы, ведь из-за неё ты охотился за картиной. Теперь у тебя есть уважение, но моё присутствие подорвёт твой авторитет, а я этого не хочу.

Я затягиваю узел сильнее и разглаживаю пальцами тёмный шёлк.

– Не понимаю, с чего ты это взяла. Конечно, ты должна быть со мной. Как женщина волка.

Ищу в этом скрытый смысл, но не нахожу. Но ведь это не может быть правдой. Поэтому я попробую ещё раз. Нам нужна визуализация.

– Ты когда-нибудь видел фильм «Форрест Гамп»?

– Не понимаю, к чему это...

– В фильме Форрест смотрит на всех свысока, потому что его мозг работает по-другому. Люди думают, что он глупый. Они издеваются над ним. Его никто не понимает. И он влюбляется в красивую девушку.

Я продолжаю гладить его галстук, потому что мне нужно к чему-то прикасаться.

– И она отвергает его, потому что он смущает её, потому что он думает, не как всё. Потому что он другой.

– Наоми...

Я качаю головой.

– Конечно, она счастлива быть с ним наедине. Потому что наедине на них никто не смотрит и не смеётся. И сначала, я думала, что так будет хорошо. Что я смогу скрываться на твоей даче и быть твоей тайной. Было бы весело. Ведь у меня было бы лучшее из обоих миров. Ты и тишина. Но теперь после того, как мы были вместе во всех этих шумных местах, проводили дни и ночи друг с другом, я понимаю, что совсем не хочу этого.

Снова и снова поправляю галстук, хотя он уже идеально лежит.

– Не хочу быть чьей-то уродливой тайной. Не хочу, чтобы ты стыдился меня и скрывал. Не хочу твоей любви только тогда, когда это удобно. Понимаешь теперь?

Он гладит меня по щеке, и я понимаю, что она мокрая. Должно быть, я плачу. Я не замечаю. Весь мой мир сводится к этому галстуку, лежащему под углом на более бледной рубашке к мягкому узору тёмных линий на шёлке. Галстук – это всё, что я вижу. Это всё, на чём я могу сосредоточиться. Потому что, если я отпущу свой мозг, то потеряю контроль. Просто знаю это.

Потому что я думала, что смогу справиться с этим без эмоций, но очень сильно ошибалась.

– Надя, – говорит мне Василий, – посмотри на меня.

– Не могу, – говорю я, а в горле пересыхает. – Действительно не могу.

– Никогда не стыдился тебя. Никогда. Ты особенная для меня.

Я вздрагиваю.

– Ненавижу это слово «особенная».

– Тогда я не буду его использовать, – заявляет он. – Ты уникальная. Самобытная. Единственная в своём роде, как Караваджио.

Вспоминаю картину с волком, делающим ужасные вещи с «Мадонной».

– Я как тот любитель ослов?

– Нет, – раздражённо говорит он, и у него в горле застревает смех. – Всё, что говорю – неправильно. Ты бесценна. Ты настолько же редкая и ценная для меня, что я бы охотился за тобой по всей Европе. Я бы уничтожил всех людей, кто встал бы на моём пути. Я поклонился тебе в ноги, если бы ты позволила.

Он снова гладит пальцами мою мокрую от слёз кожу.

– Твои слёзы разрывают меня, – говорит он мягким голосом, целуя мои щёки. – Итак, позволь своему Васе показать тебе, что ты значишь для него.

Он захватывает меня в объятия, и я охотно поддаюсь потому, что мне нравится, когда он касается меня. Однако к моему удивлению, он отстраняется, кладя одну руку мне под ноги, а другую на спину и несёт меня, как героиню чёрно-белого фильма. Мы возвращаемся в вестибюль, по-прежнему полный убийц, ожидающих приказ своего лидера.

Дениэл отходит в сторону, будто знает секрет, которого не знаю я.

Здесь Василий ставит меня на пол и поворачивается, одной рукой сжимая мне плечо, как если бы я пыталась убежать, а затем обращается к своим людям.

– Это Наоми Хейз, – говорит он. – Она моя королева. Она будет править рядом со мной. Она мозг к моим мускулам. Если я волк, то она моя хранительница. Если я пистолет, то она рука, удерживающая спусковой крючок. У кого-нибудь есть вопросы?

В комнате становится абсолютно тихо.

– Хорошо, – говорит Василий, наклоняется и целует меня изо всех сил.

Он целует так долго и трепетно, что у меня колени ослабевают, и мне приходится держаться за его спину, когда он отпускает. Он обнимает меня рукой за плечи.

– Теперь ты не покинешь меня? – бормочет он мне на ухо. – А?

– Нет, – ошеломлённо говорю я. – Теперь нет.


Эпилог

Василий


– Ты сделал звукоизоляцию, чтобы я не слышала вертолётов, или чтобы никто не слышал, как я кричу? – спрашивает Наоми, падая на простыни.

Белые стены и белые простыни могут показаться кому-то ослепительными, но для меня это просто фон. Мне не хочется видеть ничего, кроме Наоми.

Я пробираюсь по её телу, вылизывая дорожку от влагалища до её груди.

– Вертолёты очень беспокоили тебя, – уклончиво отвечаю я.

Неуверен, будет ли ей приятно или обидно узнать, что некоторые бойцы называют её очень громкой девушкой, но по-русски, а значит, она не понимает.

– Это для безопасности парней, – честно заявляю я. – Если бы они услышали тебя, то были бы разочарованы в своих победах в спальне. А разочарование приводит к ещё большему провалу. Тогда женщины по всей России стали бы обвинять тебя в отсутствии оргазмов.

– Ты хорошо лжёшь Вася, – говорит она.

Я дрожу от использования уменьшительно-ласкательного варианта моего имени.

– Ты живёшь здесь, как настоящий дачник, – улыбаюсь я. – Хотя ты тут не только летом.

– Мне нравится здесь, – говорит она.

Если я слишком долго задерживаюсь, она приезжает в Москву, а вертолётная площадка облегчает такое путешествие. Но она предпочитает проводить время здесь, на даче, в тишине и белизне.

Достонеев был разочарован, когда я не смог предоставить ему картину, но сделал мне одолжение. Когда Елена исчезла, а Братва перешла под мой контроль, я мог вернуть Катю из Лондона. Его пассивная реакция на потерю картину стала подтверждением того, что его угрозы были пустыми. Я всё ещё должен ему, и отплачу, но не частями своего сердца и семьи.

То, что Катя оказалась жива, вызвало удивление и интерес. Во мне перестали видеть монстра, готового убить свою сестру, таким образом, мой обман помог мне очеловечить себя и приблизиться к молодым бойцам. Хотя, возможно, мне придётся убить многих из них за похотливые взгляды, которые они посылают, когда думают, что я не вижу.

И хотя Лондон стал домом для Кати, и она проводит там бо́льшую часть времени, мы всё равно снова вместе.

И я лежу рядом со своей возлюбленной.

Опустив лицо в ложбинку между её грудей, я шепчу:

– Это не ложь. Если кто-нибудь увидит тебя в таком виде, то будет сражён такой красотой. Тогда ему придётся сбежать в лес и содрать с себя кожу до костей из-за невозможности увидеть твоё совершенство снова.

– Ты так себя чувствуешь?

Я беру её за руку и кладу на свой член.

– Мне кажется, я могу стать сильнее тысячи гигантов, когда твоя рука на мне. Не кажется ли он тебе прочным, как сталь? Будто лезвие, достойное твоей оболочки?

Она гладит меня грубо так, как мне нравится.

– Не думаю, что лезвие подходящая метафора для твоего пениса. Лезвие может действительно навредить мне. Я не любитель такой боли. Да и тебе бы это испортило удовольствие, ведь ты бы не смог меня долго трахать. Думаю, ножевые раны будут заживать месяц или дольше. И в зависимости от ножа, он может повредить нервные окончания, что приведёт к снижению ощущений. Как насчёт того, чтобы поместить твой член в мою киску?

Я улыбаюсь ей в кожу, облизывая поверхность груди. Краем глаза вижу, как твердеет и увеличивается её сосок, готовясь к моему рту.

– Ты можешь называть его, как хочешь, пока так трогаешь меня, – отвечаю я.

– Хорошо. Мне нравится гладить твой член. Грубые выступы твоих вен создают интересный контраст. А когда ты сильно возбуждаешься, как сейчас, то выскакивает головка.

– Головка хотела бы, чтобы ты сжала её своей маленькой горячей ладошкой.

Я вбираю в рот один вкусный сосок, пока она продолжает явное исследование моего члена. Сосу так сильно, что она задыхается и не может больше говорить.

Окунаюсь рукой в сладкий колодец её влагалища, из которого пил несколько мгновений назад. Она гладкая, сочная и готовая. Продвигаю колено вперёд, чтобы прижать её бёдра, а она направляет мой член к входу.

– Наоми, ты подскажешь, что делать? – спрашиваю я, готовясь войти.

На мгновение мне хочется взглянуть в её голубые бездонные глаза. Она прилагает все усилия, чтобы наши взгляды встретились, но затем её взгляд снова соскальзывает, а моё сердце порхает от радости.

– Ты такая красивая, такая настоящая, – глажу я её по щеке.

– Хочу, чтобы ты вошёл в меня.

Я надавливаю и немного проникаю.

– Глубже.

Она нетерпеливо хлопает меня по боку.

– Ещё, я хочу, чтобы ты наполнил меня своим членом.

Двигаюсь, как она просит, а потом замираю.

– Ты играешь со мной, – говорит она.

– Да, – торжественно отвечаю я. – Мне нравится слышать твой голос. Нравится слушать, как ты описываешь вещи, которыми мы занимаемся, таким образом, превращая из грязных в замечательные. Итак, Наоми, расскажи мне. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Хочу, чтобы ты ворвался в меня, а не тянул. Пронзи меня. Вернись внутрь.

Начинаю медленно двигаться, проводя членом по её опухшим прелестям. У неё раскрывается рот, а стон окрашивает воздух.

– С каким темпом мне нужно двигаться?

– Быстрее, – бросает она мне.

По её команде я начинаю толкать сильнее и яростнее, чтобы её грудь дрожала, и глубже, чтобы почувствовать её чрево на конце своего члена.

Выдвигаю колени вверх, прижимая её бёдра, и раскрываю их шире, так что внутри неё нет места, которого бы я не касался.

– Что ещё? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

– Потрогай мой клитор.

У меня дрожит рука, когда помещаю её в нужное место. Я сжимаю пальцами её крошечный клитор, и она приподнимает бёдра над кроватью.

– Я живу, чтобы быть внутри тебя, Наоми. Всё, что делаю в Москве, Лондоне, Гонконге, для того, чтобы приехать сюда на нашу дачу, засунуть свой член в твоё сладкое влагалище и бездумно трахаться, пока мы не сойдём с ума.

Она не отвечает словами, а только всё более громкими стонами удовольствия. Выражение её лица восторженное, а тело напряжено. Готова брать, готова отдавать.

Я вжимаю её в матрас, снова и снова врываясь в её прекрасное тело, потому что нас разрывает от необходимости взорваться. Наши рты сливаются в поцелуе, а наши руки неистово гладят тела, пока мы не таем в экстазе.

После занятия любовью мы задыхаемся.

– Ты моё сердце, – бормочу я ей в волосы, когда снова могу говорить и думать.

– Знаешь, Вася? – Наоми садится прямо, захваченная мыслью.

– Что? – я лениво провожу пальцами по бугоркам её позвоночника.

– Мы с тобой похожи на Караваджио. Мы – Караваджио.

– Что? – озадаченно спрашиваю я.

– Ты «волк», а я «Мадонна». Ты пожираешь меня в лесу, как на картине!

– Значит, пока мы вместе, сила Братвы бесконечна?

Она торжественно кивает. Наоми так редко шутит. Она очень буквальна, и в этот момент я не знаю, шутит она или говорит серьёзно. Раздумываю, а потом прихожу к выводу, что мне всё равно. Потому что она не во всём ошибается. Я волк России, а она женщина, которая спасла меня, и тем самым спасла многих. Без неё я ничто. Так что, мы – картина Караваджио. Волк и Мадонна. Это хорошо.


Notes

[

←1

]

Микела́нджело Меризи да Карава́джо – итальянский художник, реформатор европейской живописи XVII века, основатель реализма в живописи, один из крупнейших мастеров барокко.

[

←2

]

Триптих – в изобразительном искусстве: произведение, состоящее из трёх картин, рисунков и т. п., объединённых одной идеей, темой и сюжетом.

[

←3

]

Ко́зимо Ме́дичи Ста́рый – сын Джованни ди Биччи, основателя династии Медичи, активный флорентийский политический деятель, один из выдающихся государственных людей своего времени. Купец и банкир, владелец крупнейшего в Европе состояния.

[

←4

]

Мейсен – марка немецкого фарфора. Название произошло от саксонского города Майсена, где впервые в Европе стал производиться фарфор в 1710 году.

[

←5

]

Золотой Канделябр – золотой семирожковый светильник, или подсвечник на семь свечей (семисвечник), который, согласно Библии, находился в скинии (палатка, шатёр) собрания во время исхода, а затем и в иерусалимском храме, вплоть до разрушения второго храма. Является одним из древнейших символов иудаизма и еврейских религиозных атрибутов.

[

←6

]

Синдро́м Аспергера – общее нарушение психического развития, характеризующееся серьёзными трудностями в социальном взаимодействии, а также ограниченным, стереотипным, повторяющимся репертуаром интересов и занятий. От детского аутизма (синдрома Каннера) он отличается прежде всего тем, что речевые и когнитивные способности в целом сохраняются. Синдром часто характеризуется также выраженной неуклюжестью.

[

←7

]

Фавелы – трущобы в городах Бразилии, часто расположенные на склонах гор.

[

←8

]

Эди́пов ко́мплекс – понятие, введённое в психоанализ Зигмундом Фрейдом, обозначающее бессознательное или сознательное сексуальное влечение к родителю противоположного пола и амбивалентные (два противоположных) чувства к родителю того же пола

[

←9

]

С итальянского: Ви́а де́и Кондо́тти, номер 66, пожалуйста; Ви́а де́и Кондо́тти – одна из старейших и известнейших улиц Рима. Расположена в историческом центре города и соединяет Виа дель Корсо и площадь Испании.

[

←10

]

Ситальянского: По английски пожалуйста. Моя девушка не говорит по-итальянски

[

←11

]

С итальянского: Ладно.

[

←12

]

Страх перед кровотечением, переливанием крови, кровавыми ранами, потерей крови и кровяным давлением.

[

←13

]

Навязчивый страх загрязнения либо заражения, стремление избежать соприкосновения с окружающими предметами.

[

←14

]

Южно-американский яд, которым смазывают стрелы.

[

←15

]

Вид орального секса.

[

←16

]

Раздвоенность, последовательное деление на две части, более связанные внутри, чем между собой.

[

←17

]

Ферра́ра – город в итальянском регионе Эмилия-Романья, административный центр одноимённой провинции.

[

←18

]

Эмпирические данные — данные, полученные через органы чувств, в частности, путём наблюдения или эксперимента.

[

←19

]

С итальянского: Добрый вечер минутку пожалуйста

[

←20

]

Патоге́н – любой микроорганизм, способный вызывать патологическое состояние другого живого существа. В более общем случае под патогеном понимают любой фактор внешней среды, способный вызвать повреждение каких-либо систем организма или развитие каких-либо заболеваний.

[

←21

]

Эвфеми́зм – нейтральное по смыслу и эмоциональной «нагрузке» слово или описательное выражение.

[

←22

]

Анталгическая походка — это хромота, которая развивается при болях в стопах, коленных или тазобедренных суставах.

[

←23

]

С итальянского: Сукин сын.

[

←24

]

С итальянского: Еб*ена мать.

[

←25

]

С итальянского: Да отвали ты от меня.

[

←26

]

С итальянского: Сука.

[

←27

]

Консильери — руководящая должность в иерархии сицилийской, калабрианской и американской мафии.

[

←28

]

Е́внух — полностью или частично кастрированный мужчина.

[

←29

]

Дамоклов меч – греческое предание. В переносном смысле – нависшая над кем-либо постоянная угроза при видимом благополучии.

[

←30

]

Херуви́мы — упоминаемое в Библии крылатое небесное существо. В библейском представлении ο небесных существах, вместе с серафимами являются самыми близкими к Богу. В христианстве второй, следующий после серафимов, ангельский чин.

Загрузка...