Реанимируй моё сердце (СИ)

Глава 13

Глава 13

Мой кабинет постепенно становится моим миром. Кушетка в подсобке с кофемашиной заменяет постель. Светлая, просторная комната в клинике Станислава моё убежище, моя крепость. Нужно снять квартиру, но там будет слишком одиноко. Прогнать Снежану из своей и вернуться туда соседкой Марка — выше моих сил.

За окном медленно гаснут краски осеннего дня, а я сижу за столом и пытаюсь сосредоточиться на отчётах. Цифры и диагнозы пляшут перед глазами, они отказываются складываться в связные строки. В висках стучит: тридцать шесть часов почти без сна, сложнейшая операция, а потом... потом он. Станислав. Его молчаливая поддержка, его твёрдая рука, подставляющая стакан с водой, когда нет сил налить его самой. Его взгляд, в котором нет ни капли жалости, только уважение и, тревожащее душу понимание.

Я закрываю глаза, позволяя себе на секунду погрузиться в новое чувство. Оно тёплое, как первый луч солнца после долгой полярной ночи. Но в самой его глубине таятся ледяные осколки страхов. Страх снова довериться. Страх оказаться слабой под новыми чувствами. Потерять себя. Раствориться. В какой-то момент не замечаю, как сомкнула веки и задремала.

Резкий стук в дверь вырывает из этого хрупкого равновесия. Моё глупое, израненное сердце, привыкшее за годы к тому, что за дверью стоит Марк с чашкой чая, ёкает. Выдыхаю с облегчением, прочувствовав ледяную волну по коже. Это не он. Уже никогда. Я так и не отвечаю на его звонки и бесконечные сообщения с мольбами понять, простить, вернуться. Он отвечает адвокату отказом на досудебное решение по разделу имущества. Надеется, что я передумаю разводиться или оставлю им с сестрой всё в виде прощального благословения? Не дождутся! Придётся встречаться в суде.

— Войдите, — мой голос, удивительно спокоен. Успела свыкнуться с мыслями об измене и неизбежным разводом.

Дверь открывается, и в кабинет входят те, кого меньше всего ожидала увидеть. Два человека, чьи лица я знаю лучше своего собственного. Мама и папа. В глазах родителей знакомые, выстраданные за последние недели эмоции — тревога, упрёк, усталость. Судя по взглядам, от меня. Всегда от меня.

— Ариша, родная, — мама делает шаг вперёд, ухоженные руки сжимают ремешок дорогой сумки. Взгляд скользит по мне, по моему халату, по кабинету, оценивая, прикидывая. — Мы звоним, но ты не берёшь трубку. Хорошо, Снежана знает, где тебя можно найти. Приходится появляться без предупреждения.

Сжимаю губы. Похоже, придётся отнести на ресепшен список всех моих родственников для запрета пропуска на территорию клиники.

Папа стоит сзади. Обычно суровое лицо напряжено. Он смотрит мимо меня, на книжные полки, будто там ищет ответы на вопросы, которые не решается задать.

Меня обдаёт холодом. Видно разговор будет непростым. Усмехаюсь от собственных мыслей. А когда в последнее время было по-другому?

— У меня работа, мама, — я не встаю. Протестующая часть меня отказывается совершать привычные ритуалы: поцелуи, объятия. Душа замирает в ожидании удара. Я догадываюсь, зачем они здесь. Чувствую это каждой клеткой.

— Мы знаем о твоей непрекращающейся работе, — папа наконец встречается со мной взглядом. — Ты всегда только о ней и думаешь. Но сейчас речь о семье. О твоей настоящей семье!

Мама подходит ближе, садится в кресло для посетителей без приглашения. Её дорогие тяжёлые духи заполняют пространство, перебивая стерильный больничный запах.

— Арина, хватит этого театра, — её голос дрожит, но не от слёз, а от сдерживаемого раздражения. — Ты скрываешься здесь, как преступница, пока твоя сестра... твоя собственная сестра...

Она замолкает, делая драматическую паузу. Я молчу, сдавливая между коленей сжатые кулаки. Ладони становятся влажными.

— Снежана беременна! — выпаливает папа, не выдерживая напряжения. Слова тяжёлые, как свинец, повисают в воздухе. Они вонзаются в меня, не оставляя ран, потому что бьют в уже убитое, онемевшее место.

Смыкаю на секунду тяжёлые веки, затем скольжу взглядом по маме, взирающей на меня с вызовом. По папе, который смотрит на пол. И жду. Жду боли, истерики, слёз. Но внутри пустота. Глухая, беззвучная пустота. Всё, что могло сгореть, уже выжжено.

— И что? — спрашиваю чуть слышно. Мой голос звучит так странно, что они оба вздрагивают.

— Что значит «и что»? — всплёскивает мама руками. — Арина, опомнись! Речь идёт о ребёнке! О твоём племяннике или племяннице! Разве ты не понимаешь? Марк — отец этого ребёнка! Они твоя семья!

Во мне что-то надламывается. Окончательно и бесповоротно. Я медленно поднимаюсь из-за стола, опираюсь руками о столешницу, чувствуя, как холод стекла проникает в ладони.

— Моя семья? — заставляю себя говорить ровно, хотя внутри всё кричит. — Моя семья развалилась, когда мой муж и моя сестра предали меня в моей спальне. Вы помните, с чьей измены всё началось? Или успели стереть это из памяти, как неудобный эпизод?

— Ариша, не говори так цинично! — в голосе отца звучит боль. — Они совершили ужасную ошибку! Грех! Но скоро появится ребёнок! Невинное дитя! Наш долгожданный внук или внучка! Можешь это понять? Ты должна простить их! Должна уступить, образумиться!

Улыбаюсь. Так вот оно что. Мой адвокат дозвонился до Марка и рассказал о разделе имущества? Или участковый приходил с проверкой жильцов по прописке?

Слово «уступить» висит между нами, огромное, уродливое по сути. Смотрю на своих родителей. Никаких заблуждений на их счёт больше нет. Я вижу их настоящих. Не любящих и защищающих, а двух напуганных людей, желающих вернуть иллюзию спокойствия и благополучия любой ценой. Ценой моей разрушенной жизни. Моей боли.

— Уступить? — я смеюсь сухим, безрадостным звуком. — Вы приезжаете к дочери, которую только что назвали циником, и требуете, чтобы я «уступала» собственного мужа? Мою жизнь? Мою любовь? Мою честь? Ради чего? — с трудом принимаю реальность, сюр происходящего. —Ради того, чтобы ваша младшая, «хрупкая, нежная» Снежана, могла спокойно донашивать ребёнка, зачатого в моей постели? Чтобы вам не было стыдно перед знакомыми?

Упади сейчас рядом метеорит, не вздрогну. Невозможно поразить меня больше того, что происходит в моём кабинете.

— Снежана не справляется одна! — кричит мама, вскакивая. Слёзы, брызжут из её глаз. — Она же ребёнок! И такая ранимая! А ты... ты всегда была сильной, Арина. Ты сможешь всё пережить. Ты выстоишь. А она сломается! И что тогда будет с ребёнком?

Вот оно! Правда, которую я подсознательно знаю все свои тридцать пять лет. Я — сильная. Я — каменная стена. Меня можно бить, в меня можно кидать камни, от меня всё отскакивает. А Снежана — хрустальная ваза. Её нужно держать на бархатной подушечке, любоваться, протирать, оберегать. Даже если она разбивает твою жизнь.

Я выпрямляюсь. Дрожь, неуверенность уходят. Остаётся ледяная, кристальная ясность.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я всё понимаю.

На их лицах мелькает надежда. Глупая, наивная надежда.

— Понимаю, что в вашей системе координат я всегда буду виноватой. Потому что я сильная. Потому что я выдерживаю. Потому что я не закатываю истерик и не плачу навзрыд на пороге. Моя боль для вас — неудобство. Моё достоинство — упрямство. А её подлость — «ошибка», эгоизм — «хрупкость».

Я обхожу стол и встаю перед ними. Прямая, как скальпель.

— Так вот, слушайте и запоминайте навсегда! Я не буду ничего «уступать». Марк мне не нужен. Он — предатель, и ребёнок ничего не меняет. Нас ждёт развод и раздел имущества. Снежана — больше мне не сестра. Она — человек, который убивает во мне веру в родство. А вы...

Голос дрожит, но я собираю всю свою волю, чтобы его выровнять.

— А вы — мои родители. И у вас сейчас есть выбор. Вы можете принять моё решение. Уважать мою боль. Признать, что ваша младшая дочь поступает подло, а не «не справляется с чувствами». И продолжать быть частью моей жизни. Или...

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как с каждым словом из меня вырывается старый, больной кусок души.

— Или вы можете продолжать оправдывать их, требовать от меня жертв и считать сильную дочь вечной должницей слабой. Но тогда... тогда у вас останется только одна дочь. Я исчезну из вашей жизни. Навсегда!

В кабинете повисает гробовая тишина. Мама смотрит на меня с ужасом и непониманием, как будто я являюсь не её дочерью, а инопланетянкой, говорящей на незнакомом языке. Папа бледнеет.

— Ты... ты шутишь, Арина? Ты не можешь так поступить! — шепчет мама.

— Это не шутка. Это ультиматум. Выбор за вами.

Я поворачиваюсь и снова смотрю в окно, на темнеющее небо. Я больше не вижу их. Чувствую их тяжёлые взгляды спиной, слышу их прерывистое дыхание. Но я стою, как скала, о которую вот-вот должны разбиться волны их упрёков.

И они разбиваются. Потому что через минуту, кажущуюся вечностью, я слышу шаркающие шаги и щелчок закрывающейся двери. Они уходят. Не дав ответа. Но я знаю — ответ будет. И он определит, будет у меня хоть какая-то семья, или я окончательно останусь одна в этом холодном, но гордом одиночестве.

Я стою так, позабыв о времени, пока за окном не зажигаются фонари, окрашивая город в желтовато-оранжевые тона. В груди пустота, но странно спокойная. Как после ампутации гангренозной конечности. Больно, кровоточит, но ты знаешь — иначе смерть.