Сэмюэл Шеллабергер Рыцарь короля

Моей дочери Ингрид

Часть первая

Глава 1

Клерон спал — если, конечно, можно сказать так о старом опытном волкодаве, в полной мере сознающем свое положение и ответственность. Клерон мог закрыть глаза, но остальные органы чувств оставались начеку. Растянувшись на площадке бельведера — искусственного холма, откуда открывался вид на двор замка и на большую дорогу за его стенами, — он лежал в блаженном покое. Сквозь дрему он ощущал приятное тепло июльского солнца, ветерок с гор ерошил его густую шерсть. Знакомые звуки убаюкивали: вот кудахчут куры, разбежавшиеся по двору замка, обширному, в три акра, хлопают крыльями и воркуют голуби вокруг конической голубятни; в хлевах, которые вместе с конюшнями, часовней и другими строениями образуют два выступающих крыла по бокам шато — главного здания замка, хрюкают свиньи; назойливо жужжат мухи и пчелы; время от времени кто-то проезжает по дороге — все эти привычные звуки не привлекали внимания Клерона.

Еще ярче и живее было половодье запахов. Огромная куча навоза между коровником и конюшней, утиный пруд посреди двора, кухня в главном здании, огород и плодовые деревья по другую сторону дома — все вносило в него свою долю. Долетали и более отдаленные запахи из соседней деревушки Лальер, от окружающих её сенокосных лугов и хлебных полей. Но самые чарующие запахи доносил ветер с поросших соснами гор — они сулили охоту! И все это, смешиваясь, создавало букет восхитительных ощущений.

Кто-то вытаскивал ведро с водой из колодца возле кухни, где-то точили нож на камне — первые намеки на такой ещё неблизкий ужин…

И вдруг Клерон насторожился: уши встали торчком, глаза раскрылись. Послышался какой-то новый звук, появился запах, который заслуживал внимания, — едва уловимая струйка.

Он поднял голову, изучая её. Клерон не относился к числу горячих голов — напротив, он был нетороплив и разборчив. И голос приберегал для важных сообщений; поэтому, когда «говорил» Клерон, прислушивались все обитатели замка.

Частый глухой стук лошадиных копыт по толстому слою пыли на дороге из Ла-Палиса, стук, не слышный пока никому, кроме него, — тот ли это случай, о котором надо докладывать? Сам по себе стук, может быть, ничего и не значил — мало ли всадников проезжает по этой дороге… Но в сочетании с мимолетным запахом, принесенным ветром, запахом, пробуждающим смутные, но такие приятные воспоминания…

Клерон приподнялся на передних лапах и замер в напряженном ожидании. Еще порыв ветра… Он вскочил на все четыре лапы, большой, сухопарый, нетерпеливый. Его хвост, обычно не слишком подвижный, заметался из стороны в сторону. Он поднял голову и издал звук, за который получил свою кличку1. И его сигнал долетел до каждого уголка замка.

Собаки внизу, во дворе, встрепенулись, подали свои реплики и образовали хор. Лошади в стойлах поставили уши стрелкой и забили копытами. Утки заторопились к пруду. Куры закудахтали. Из дверей и окон стали выглядывать люди.

— Это Клерон!..

В круглой башне, в комнате, окно которой выходило на восток, мадам Констанс де Лальер, строгая, прямая и негнущаяся, обучала свою дочь Рене — хорошенькую девушку пятнадцати лет — тончайшим нюансам вежливости и благовоспитанности. Сегодня вечером ожидали гостей, и это требовало повторения курса хороших манер.

Мадам де Лальер сидела на скамье, стоящей под прямым углом к двустворчатому окну; её осанка была безукоризненна. Если бы кому-нибудь вздумалось привязать сзади к её головному убору в форме полумесяца шнурок с грузиком, то этот отвес вытянулся бы струной, не касаясь плеч. Воспитанная в строгих правилах двора покойной Анны де Божэ, герцогини Бурбонской, она не одобряла свободной манеры держаться и вообще легкомыслия современных девиц, хотя и высказывала недовольство с присущим ей чувством юмора..

Видит Бог, с этой Рене ей понадобится немало и терпения, и юмора, ибо никогда ещё не знала она столь рассеянного и ветреного существа женского пола. Однако, известно, что у мягкосердечной матери вырастают слабые духом дети; и она вовсе не собиралась пренебрегать своим родительским долгом.

Рене послушно стояла перед матерью.

Они достигли того места урока, когда мягкость была бы непростительным грехом.

— Знай же, — произнесла мадам де Лальер строгим голосом, — что если ты позволишь себе ещё раз зевнуть — я сказала, один только раз, милочка! — то я надаю тебе пощечин. И не воображай, что я потерплю твою дерзость. Я содрогаюсь при одной мысли о том, что случилось бы, вздумай я зевнуть в присутствии своей воспитательницы при дворе мадам де Бурбон. Последствия были бы в высшей степени неприятны, уверяю тебя… Ты поняла меня, милочка?

Рене попыталась изобразить раскаяние, но на её милом личике оно получилось больше похожим на озорство.

— Умоляю вас простить меня, госпожа матушка.

— Это будет зависеть от твоего поведения. Ты ещё не ответила на вопрос, который я тебе задала, когда этот бесстыдный зевок помешал нашей беседе.

— Я не знаю… — запинаясь, пробормотала Рене.

— Возможно, вы забыли мой вопрос? Он был недостоин вашего внимания, мадемуазель? Вы предпочитаете глазеть на Кукареку?

И мадам де Лальер бросила суровый взгляд на карликового спаниеля дочери — черное как смоль крохотное создание с шелковистой шерсткой и длинными ушами, которое сидело, сочувственно моргая выразительными глазами. Подобно Клерону, Кукареку получил свою кличку за голосок, слегка напоминающий петушиный крик… Под властным взором старшей хозяйки он виновато съежился, опрокинулся на спину и умоляюще сложил лапки.

— Нет, мама, — в голосе Рене прозвучала переливчатая, как у певчего дрозда, серебристая нотка, против которой невозможно было устоять, — но, когда вы говорили, у меня в голове промелькнула мысль, и я признаюсь…

— Что за мысль?

— О приметах. Я видела сегодня утром трех пауков вместе. А кошка мыла себе уши двумя лапками одновременно. Вот так, посмотрите. И я подумала, а вдруг…

— О, поддержи меня, святая Екатерина! — вздохнула мать. — С тобой можно с ума сойти. Посмотри, как я не жалею трудов, дабы преподать тебе манеры, принятые в хорошем обществе, без чего ты не сможешь ни завоевать положение в свете, ни доставить удовольствие мужу, если Господь по милосердию своему пошлет тебе хоть какого-нибудь, — а ты тут болтаешь мне о пауках и кошках!

— Но ведь и вы верите в приметы, мадам. Вот я нашла вчера на большой дороге подкову, она лежала концами ко мне. А мимо как раз проходил сам сьер Франсуа-Ведун… Так он меня поздравил и объяснил: это значит, что ко мне не позже чем через неделю явится поклонник. Сьер Франсуа сказал мне, чтобы я её повесила на розовой ленте.

Констанс де Лальер перекрестилась:

— Этот мужик — известный повелитель волков и сам оборотень, — пробормотала она. — У него дурной глаз. Я ведь запретила тебе разговаривать с ним. Он может наслать на тебя чары, а может, уже наслал.

— Неужели вы не позволите мне её повесить? — взмолилась Рене.

Мать притворилась, что колеблется, но потом кивнула. Она увидела в этом ниспосланную небом счастливую возможность дать дочери ещё один урок. И, кроме того, никто не посмеет отрицать, что подкова в самом деле приносит удачу.

— Я позволю, — объявила она, — но при одном условии: ты будешь со всем вниманием относиться к нашим занятиям, пока не появится этот самый поклонник. Иначе я её выкину, ибо без хороших манер ты не сможешь его удержать и навлечешь на наш дом позор и бесчестье. Договорились?

Тактика оказалась верной. У Рене загорелись глаза:

— Я буду стараться!

— Хорошо! Повторим вначале простые вопросы. Предположим, что здесь появляется твой поклонник. Он граф или барон. Вот он входит. — Мадам де Лальер повелительно указала на дверь: — Он стоит там!

Призвав на помощь всю свою фантазию, Рене безмолвно уставилась на воображаемого кавалера.

— Ну, — поторопила её мать, — что дальше?

Рене неуклюже сделала реверанс.

— Фи! Что ты дергаешься, словно в холодную воду присела? Он же тебя за птичницу примет. Еще раз — и помедленнее!

На этот раз Рене согнула колени, медленно присела и плавно поднялась.

— Намного лучше. Ну, а дальше? Как ты будешь к нему обращаться? Даже люди хорошего воспитания иногда этим пренебрегают, но ты должна строго следовать правилам.

— Мсье…

— Можно, конечно, и так. Но более подобает называть графа или барона…

— Монсеньор.

— Верно. Конечно, «мсье» можно сказать о человеке любого происхождения — и о принце, и о простом дворянине: например, «мсье де Бурбон», «мсье де Вандом», но обращаясь к аристократу высокого ранга, обычно говорят «монсеньор». Ну, а теперь предположим, что твой поклонник — рыцарь, тогда ты скажешь?..

— Мессир.

— Правильно. А как обратиться к простому дворянину, вроде твоего отца?

Рене перебила:

— Я предпочла бы мужа как раз такого положения, матушка. Мне не нужен высокородный и могущественный сеньор. При нем я чувствовала бы себя слишком ничтожной.

— Ну, ты для такого и не подходишь, — сухо заметила мать. — Однако отвечай на мой вопрос.

— Дворянину я сказала бы «мсье» или «мессир».

— Хорошо. А если он, допустим, доктор или адвокат?

— Ой, нет, — воскликнула Рене.

— Конечно, нет, но допустим.

Девушка сморщила носик:

— Мэтр.

— Хорошо, мой друг. Не будем огорчать тебя сьером Жаном, торговцем, или сьером Жаком, арендатором. Но представь себе, что твои поклонники, которые занимают разное положение, все одновременно явились засвидетельствовать почтение твоему отцу — хоть это, ручаюсь, и невероятно. Как следует принять их? Как рассадить их в главном зале? Это не так просто…

Со двора до них донесся приглушенный стенами лай Клерона. Кукареку вскочил на ноги; мадам де Лальер запнулась; темные глаза Рене широко раскрылись.

— Кто-то едет, — прошептала она. — Клерон не обращает внимания на пустяки. Он лаял почти так же, когда в полдень подъехал мсье де Норвиль. Только на этот раз дружелюбнее…

Мать пожала плечами, но во взгляде её появилась задумчивость.

— Вероятно, это по делам герцога или по поводу сегодняшнего вечернего собрания. Война носится в воздухе, помилуй нас, Господи! Похоже, у нас отныне будет достаточно гостей… Тем более следует обучаться хорошим манерам, — добавила она. — Ну, значит, как я сказала…

Клерон залаял чаще. Маленькие ножки Рене беспокойно заерзали, как будто кафельный пол под ними раскалился.

— Ах, мадам, позвольте мне только разочек выглянуть в окно, что выходит во двор. Я сразу же вернусь. Одну только минуточку…

И старшая де Лальер сдалась. К тому же ей и самой было любопытно.

— Ну хорошо, — согласилась она.

Рене и Кукареку исчезли. Взметнулся вихрь юбок, раздался быстрый топоток ног через большой зал, мелкой дробью застучали каблучки по винтовой лестнице южной башенки.

— По крайней мере надень чепец как следует, — воззвала в пустоту мадам де Лальер. — Он у тебя съехал на самый затылок! Боже праведный, ну не девчонка, а просто кузнечик!

Она с улыбкой поднялась со скамьи, как всегда, неспешным шагом пересекла соседнюю комнату и подошла к окну, выходящему во двор.

За закрытыми дверями главного зала на первом этаже три дворянина рассматривали карту. Хоть и примитивно нарисованная, она тем не менее достаточно верно изображала центральные и восточные провинции Франции, а также лежащее за её восточной границей герцогство Савойское2. Карта эта представляла главным образом огромные владения Карла, герцога Бурбонского и принца крови, который носил ещё и высшее воинское звание коннетабля — верховного главнокомандующего.

Старший из дворян что-то показывал на этой части карты, прижимая большой палец к бумаге так сильно, что побелел ноготь.

— Бурбонне, — перечислял он, — Ле-Форе, Овернь, Ла-Марш, Божоле, Ле-Домб, Жиан, горы Ардеш… Что за владения! Королевство в королевстве! И кто-то надеется, что монсеньор герцог передаст их матери короля по несправедливому приговору бесстыдного, бесчестного суда! И это в то время, как всеми договорами и указами установлено, что женщина не может наследовать указанный домен!3 Однако герцог понимает, что у него нет никаких шансов противостоять интересам короля…

Говоря, он глухо постукивал по карте кулаком. Его лицо с крупными чертами, грубо высеченными, как на старой скульптуре, обрамленное седеющими волосами до плеч, ровно подстриженными на лбу, было краснее обычного. В этом мрачном, плохо освещенном пустом зале, украшенном только старомодными доспехами и оружием, которые в беспорядке висели на одной из стен, Антуан де Лальер, сеньор Лальера, производил впечатление человека из прошлого. Подобно большинству дворян, он вполне мог позволить себе модную бархатную шляпу, однако на нем был старый, весь в пятнах берет из домотканого сукна, какие носили лет сорок назад, — такой, наверное, мог надеть Людовик Одиннадцатый4. Прочая его одежда, хоть и не столь древнего вида, была подчеркнуто, почти вызывающе старомодной. Ибо консерватизм поистине являлся его принципом и непоколебимым убеждением.

Полной противоположностью выглядел привлекательный дворянин, который сидел справа от него и согласно кивал головой, когда де Лальер ударял кулаком по карте. Впрочем, слово «привлекательный» по отношению к Жану де Норвилю, доверенному лицу герцога Бурбонского, следовало бы рассматривать как умаление его достоинств. Он был настоящий красавец — блондин с ангельской внешностью, в которой, однако, не замечалось ни капли женственности. Его коротко подстриженные волосы имели легкий рыжеватый оттенок, несколько сильнее выраженный в модной юношеской бородке. Глаза, в зависимости от освещения, меняли цвет от сапфирово-синего до черного; их цвет, казалось, отражался в сапфире перстня. Весь он, от белого пера на шляпе до швов на туфлях с квадратными носками, являл собой образец совершенства.

Единственное, что, вопреки всем стараниям де Норвиля, портило его ангельский вид, — это несколько складочек у рта..

Де Норвиль был савойским аристократом и, по сути дела, иностранцем, однако, унаследовав от недавно умершей жены крупные земельные владения в Фор, он стал в некотором роде вассалом Бурбона, которому теперь служил, выполняя конфиденциальные поручения. Благодаря обаянию и способностям де Норвиль добился высокого положения и благосклонности коннетабля.

— Конечно, герцог знает об этом, — остановил он де Лальера. — Парижский парламент в следующем месяце намерен издать указ, направленный против него. Это прекрасное владение, — он коротко махнул рукой в сторону карты, — захватит король, который уже требует Ла-Марш и виконтства Карлат и Мюрат. Нет сомнения, такое возможно. И тогда — многая лета дому Валуа и прощай, дом Бурбонов… если только…

Он улыбнулся, не закончив фразы.

Антуан де Лальер снова взорвался:

— И прощай все: справедливость, честь, старый уклад жизни! Господа, я уже шестьдесят лет наблюдаю, куда катится Франция. Где сейчас герцогства Бургундское и Бретонское? Узурпированы королем. Где сейчас феодальные права дворянства? Узурпированы королем. И вот теперь, в 1523 году, последнее крупное ленное владение, наше герцогство Бурбонское, ожидает топора. Истинно говорю вам, господа: придет день, когда мы, французские дворяне, станем не более чем рабами и лакеями короля!..

— Если только… — повторил де Норвиль. — Господа, вы присутствовали на последнем собрании дворян герцога в Монбризоне, которое состоялось на прошлой неделе. Там вы нашли множество согласных с вами. Так что же?

Глаза старика вспыхнули фанатичным огнем:

— Герцог может рассчитывать на нас. Так ведь, сын мой?

Ги де Лальер, сидевший по левую руку от отца, кивнул. Он был человек немногословный. Многие находили, что это, как и некоторые черты его внешности, делало Ги де Лальера похожим на самого герцога Карла Бурбонского, и он с немалой гордостью всячески старался подчеркнуть свое сходство с ним. Подобно герцогу, он был высок и темноволос, носил густую черную бороду, одевался во все черное и надевал под шляпу куаф5.

Сдерживаемая пылкость придавала его речи странный трепет.

— Монсеньор коннетабль знает, что может рассчитывать на нас. Мы получили от него наши земли и принесли клятву верности. Я служил под его знаменами при Мариньяно и в Пикардии. Но сейчас настало время оказать нам доверие. В Монбризоне ходили слухи о союзе с императором, но ничего определенного сказано не было… За исключением того, что мы не можем одни бороться со всей остальной Францией. Собирается ли герцог сражаться вообще? Ему следовало быть откровеннее с нами.

Де Норвиль перебил его:

— А с какой же иной целью, по-вашему, я прибыл сюда?

Он понизил голос:

— Поймите, господа, это величайшая тайна. Одно лишь слово королю о том, что зреет, — и весь заговор рухнет. Умоляю вас иметь это в виду. Общество в Монбризоне было слишком многолюдным для доверительных разговоров. Между нами говоря, там присутствовали не только дворяне из Бурбонне, Форе и Оверни. В своих личных покоях герцог беседовал наедине с Андриеном де Круа, посланником императора, который тайно прибыл из Бург-ан-Бреса, что в Савойе.

— А! — воскликнул Антуан де Лальер. — Сеньор де Борен из Фландрии! Я встречал его в Италии.

— Он самый, — подтвердил кивком собеседник. — И между герцогом Бурбонским и императором Карлом Пятым6 был заключен договор о взаимной помощи и взаимной выгоде, который скоро вступит в силу. Но мог ли герцог открыто объявить это в столь большом собрании? У короля везде есть шпионы. А кроме того, не все вассалы Бурбона готовы поднять оружие против остальной Франции… Взять, к примеру, вашу семью. Ведь ваш сын состоит на службе у короля.

Старший де Лальер вскипел:

— Черт побери! Вы намекаете, что, поскольку мой сын Блез служит в тяжелой кавалерии, в роте господина де Баярда, мы — его старший брат и я — менее верны герцогу?!

Де Норвиль выдержал сердитый взгляд старика.

— Будь у меня сомнения в вашей верности, разве заговорил бы я при вас о договоре с императором? Однако ведь это правда, что ваш младший сын Блез воспитывался в доме своего крестного отца, маркиза де Воля — главного интригана и шпиона короля Франциска.

— И моего старого товарища, — заявил Антуан. — Тогда он был всего лишь Дени де Сюрси. Если он и продался двору, разве это отразилось на мне? Блез появился в доме маркиза незадолго до смерти прежнего короля и покинул этот дом восемнадцатилетним. Как младший сын, он должен сам пробивать себе дорогу. Я слышал, Блез достаточно хорошо показал себя в армии, хотя он преизрядный шалопай и сорвиголова; но я не видел его три года. Тысяча чертей и все дьяволы, на что вы намекаете?

— Совершенно ни на что. — Ясная улыбка де Норвиля не могла быть более искренней и открытой. — Я всего лишь хотел сказать, друг мой, что если уж у вас и вашего сына, которых герцог считает своими вернейшими друзьями, есть близкий родственник во вражеском стане, то что же тогда говорить о двух десятках других участников собрания в Монбризоне, о которых монсеньор почти ничего не знает? Вы упрекаете его в недостатке доверия к вам. Вовсе нет! Можно доверять друзьям, но не быть опрометчивым. Герцог предпочитает конфиденциально договариваться с теми, в ком уверен, и потому посылает меня своим представителем. Письма монсеньора вы видели. Вопрос в том, можем ли мы положиться на соседей-дворян, которых вы созвали сюда сегодня вечером?

— Полностью, — сказал Ги де Лальер. — Я ручаюсь за них своей жизнью.

— Ну что ж, господа, вот так выглядит план в общих чертах. Подробностями займемся позже.

И де Норвиль поведал, что следует, не теряя времени, сплачивать Бурбонне, Форе и Овернь вокруг герцога и быть в полной готовности, ожидая сигнала к восстанию. Призыв к нему прозвучит в следующем месяце или, самое позднее, в сентябре, когда король поведет свое войско через горы для очередной попытки вернуть Ломбардию.

Тогда восточная Франция запылает у него за спиной, валом повалят германские наемники, император нападет из Испании, а Англия вторгнется с севера. Французская монархия, если вообще уцелеет, сможет лишь прозябать в качестве бедного вассала своих соседей. Карл Бурбонский будет провозглашен суверенным государем и получит в супруги сестру императора7. Однако план требует величайшей секретности. Если кто-нибудь из господ на вечерней встрече…

— Я же сказал вам, — прервал его Ги, — что ручаюсь за них своей жизнью. Какие договоренности были достигнуты с Англией?

Де Норвиль удовлетворенно кивнул.

— Я прибыл из Англии две недели назад с хорошими новостями. Похоже, что… — Он запнулся. — Ну и голосище у этого вашего пса! Он меня встретил утром этаким колокольным боем… А сейчас кто прибывает?

— А вот посмотрим, — отозвался старший де Лальер и встал. Собеседники последовали за ним и остановились у главного входа. Рене с Кукареку уже стояли на лестнице.

Голос Клерона достиг высшей силы. Топот несущихся галопом лошадей — кажется, двух, — мог теперь не расслышать разве что глухой. Кони чуть замедлили бег на коротком подъеме от дороги к замку. Потом между надвратными башенками на противоположном конце двора появился один из всадников, он чуть придержал коня, давая возможность своему спутнику поравняться с ним, описал шляпой круг над головой и закричал во все горло.

На лице Антуана де Лальера смешались радость и тревога. Он испуганно выругался:

— Святая Варвара! Помяни только дьявола, и он тут как тут… Это же сам Блез!

Глава 2

Зрители — к этой минуте уже все без исключения обитатели замка — не успели даже как следует удивиться неожиданному прибытию Блеза де Лальера. Гикнув, как при кавалерийской атаке, и прокричав своему спутнику «За мной!», он галопом понесся через двор к группе, собравшейся у главного входа.

На пути несущейся лошади в центре двора оказался небольшой бассейн футов8 тридцати в длину и восемнадцати в ширину, который использовался как садок для рыбы и пруд для уток. Когда всадник, очевидно позабывший об этом препятствии, поскакал прямо к бассейну, прибавив скорость на твердом грунте немощеного участка, раздался предостерегающий крик.

— Гром Божий тебя разрази! — завопил Антуан да Лальер. — Дурак бешеный! Смотри, куда тебя несет!

Но всадник с криком «Ура! Го-го-го!» пришпорил коня, поднял его в воздух в высоком прыжке, перелетел через пруд, приземлился чуть ли не в десяти футах от кинувшихся врассыпную зрителей, заскользил на мощеном пятачке перед дверью и, почти уже врезавшись в стену дома, мастерским маневром развернул коня, взметнув его на дыбы, и закончил представление широким взмахом шляпы.

Впрочем, тут же едва не на голову ему опустился второй всадник, который тоже сумел перелететь через пруд, но потерял стремена и, подпрыгивая в седле, с трудом остановился в нескольких ярдах9.

В тот же миг Блез, соскочив с седла, преклонил перед отцом колено:

— Да хранит вас Бог, господин отец мой, и да убережет он от бед всю компанию!

Все ещё потрясенный впечатлениями последних нескольких секунд — взлетающими в воздухе конями, бешеными всадниками, визгом служанок и кудахтаньем перепуганных кур, вихрем закружившихся по двору, — Антуан де Лальер принял сыновнее приветствие слишком горячо:

— Воистину, да хранит нас Бог — от дураков вроде тебя! Тысяча чертей! Сперва чуть не стоптал конем всю компанию — и тут же, дух перевести не успел, желает нам уберечься от бед! Клянусь кровью неверных, тебя надо на привязи держать!

Но затем его губы расплылись в улыбке:

— Однако не могу не признать — смелый прыжок и удачно выполнен!

Он сжал Блеза в объятиях, а потом отстранил от себя, чтобы разглядеть хорошенько.

— Добро пожаловать домой! Гляжу, ты нарастил мяса на костях с тех пор, как мы виделись последний раз.

Родные и домочадцы сгрудились вокруг прибывшего.

Это был широкоплечий, крепко сбитый молодой человек двадцати трех лет, сейчас обильно припорошенный пылью. Гладко выбритое загорелое лицо лучилось дружелюбием и добрым озорством, оно было на редкость скуластое, с широко расставленными, необычайно живыми глазами, прямой и крупный нос был помечен сбоку небольшим шрамом. Довершал картину большой, выразительный рот.

Стоя несколько поодаль на пороге парадной двери, втайне проклиная прибытие Блеза в столь неподходящий момент, Жан де Норвиль наблюдал сцену приветствия — и постепенно успокаивался.

Судя по виду, Блез де Лальер был типичным удальцом-кавалеристом, куда больше мускулов, чем мозгов — таких легко найти в любой отборной роте королевского войска. Они беспечны, словно ветер, буйны, как школьники, мускулисты и грациозны в движениях, как пантеры, однако опытному человеку вертеть ими несложно…

Де Норвиль заметил, что одежда у Блеза довольно поношенная, а на ботфортах из мягкой кожи, доходящих до середины бедра, то там, то здесь мелькают заплаты. Стриг его в последний раз явно какой-то любитель — густые темно-русые волосы подрезаны неровно.

Эти детали наводили на мысль о тощем кошельке, который, вполне возможно, окажется восприимчивым к золоту герцога Бурбонского. С другой стороны, ездит он на добром коне и носит меч10 с красивой рукоятью; однако это, скорее всего, следует поставить в заслугу его капитану, знаменитому Баярду11, который заботится о том, чтобы его люди имели хороших лошадей и экипировку.

Здесь открываются кое-какие возможности, размышлял де Норвиль. Солдат без гроша в кармане приезжает домой в отпуск, наверняка его интересуют и деньги, и успех, пожалуй, он охотно встанет плечом к плечу со всей своей семьей, когда наступит час.

Так что в конце концов приезд младшего де Лальера может означать не угрозу, а пополнение рядов заговорщиков.

Тем временем Блез, обхватив сестру за тонкую талию, поднял её в воздух и закружил, несмотря на явное недовольство Кукареку такой дерзостью.

— О-о, душенька моя, — воскликнул Блез, — да ты на целый фут выросла за эти три года! А хороша-то как! Да смилуется Бог над бедными мужскими сердцами!

И тут же опустил её на землю, чтобы обнять брата.

— Поздравляю с бородой, достопочтенный господин! Жесткая, как швейцарские пики, клянусь Богом! Не завидую твоей невесте в первую брачную ночь. Придется подарить ей на свадьбу стальное забрало…

Ги де Лальер холодно принял его слова. Он очень гордился своей бородой и не любил шуток на эту тему. Но Блез уже отвернулся, чтобы обменяться рукопожатиями со слугами и работниками фермы.

— Филипп… Жан… Андре… Тетушка Алиса! — Он расцеловал в обе щеки дородную толстушку. — Изабо Пернет! Ну как, замуж уже вышла?

Его глаза кого-то искали и вдруг вспыхнули радостью, когда Жан де Норвиль посторонился, пропуская спешившую навстречу сыну мадам де Лальер. На этот раз её всегда серьезное лицо сияло улыбкой.

— Блез, мой мальчик! Если б я только знала, что это ты, я бы уже давно спустилась…

Он снова преклонил колено, поцеловал ей руку и произнес формальное приветствие, которого требовал хороший тон. Но уже в следующий миг, презрев все условности, схватил мать в охапку.

Наблюдательный де Норвиль смотрел на эту картину со все возрастающим удовлетворением. Парня здесь любят, отметил он, и сам он предан семье. Перетянуть его на свою сторону будет нетрудно.

Последним среди встречающих появился Клерон, он встал на задние лапы, положил передние Блезу на плечи и лизнул его в лицо.

Солдат расхохотался.

— А-а, старый сплетник! Старина Клерон! Твой голосок я услышал уже за четверть лиги12. Ну, хватит, хватит! А как насчет волков? Волки, Клерон!

Пес насторожил уши.

— Вот, то-то! Ладно, побегаем вместе.

Освободившись от Клерона, Блез подозвал своего спутника, который все это время стоял в сторонке.

— Месье-медам, честь имею представить самого многообещающего дьяволенка во всем христианском мире, моего стрелка, Пьера де ла Барра.

Дьяволенок, юноша лет восемнадцати, подмел шляпой булыжники двора в общем поклоне, однако как-то ухитрился адресовать его персонально Рене и, выпрямившись, задержал на ней взгляд.

Пьер был прям, как копье, и глядел смело, как бойцовый петух. Он и в самом деле до такой степени напоминал эту птицу, что товарищи в роте дали ему прозвище Лекок, то есть Петушок. Коротко подстриженные рыжеватые кудрявые волосы, небольшой, несколько вздернутый прямой нос, ярко-карие глаза — все в нем выражало самоуверенность и лоск.

Одет он был по моде — носил бархатную шляпу с золотой пряжкой, короткий, хорошего покроя плащ, безукоризненные сапоги и короткие штаны с украшенным золотым шитьем гульфиком. Шпага, тоже в соответствии с модой, была сдвинута назад и висела почти горизонтально поперек бедер. Каждому становилось ясно без слов, что он недавно окончил пажескую службу в каком-нибудь знатном доме и сейчас, можно сказать, впервые взял в руки оружие.

Рене, засмущавшись, подхватила Кукареку на руки и принялась теребить ему уши.

Антуан де Лальер спросил:

— Вы не из тех де ла Барров, что из Боса, сударь?

— Нет, я из Пуату, достопочтенный государь, хотя мы в близком родстве с теми, кого вы упомянули. Мой отец — Жан де ла Барр, он служил прежде в королевской гвардии, а ныне живет вблизи Сен-Мексана.

— Жан де ла Барр? По-моему, я его знал… Точно! Мы же с ним вместе брали приступом Геную в 1507 году. Человек высоких добродетелей.

— И позволь тебе сказать, — вмешался Блез, — что мой Пьер на него ни чуточки не похож. Женщины — его беда, а он — беда для них. Профессиональный влюбленный! Так что будь начеку, Рене. Запри-ка ты её наверху, мама. Он всего лишь третий сын в семье и интереса не представляет…

— Фи! — осуждающе произнесла мадам де Лальер. — Что ты такое несешь! Словно…

— Правда, справедливости ради надо сказать, — продолжал Блез, — что ему хватило разума принять звание стрелка в роте капитана де Баярда, хотя он мог стать полным кавалеристом у монсеньора д'Алансона.

Де ла Барр самодовольно вздернул подбородок как можно выше.

— С вашего позволения, кто бы этого не сделал? Стрелок нашей роты стоит двоих кавалеристов из любой другой.

— Во всех отношениях, кроме жалованья, дружище.

Пьер щелкнул пальцами:

— А, это такая безделица! Даже моя добрейшая покровительница, сама герцогиня, порекомендовала роту господина де Баярда. «Если ты хочешь чести, — сказала она мне, — то помни: дела делаются там, где он».

— Какая герцогиня, мой юный сударь? — переспросил Антуан де Лальер.

Его собеседник постарался ответить скромно:

— Герцогиня д'Алансон, мсье. Я был одним из пажей её светлости.

Де Норвиль и Ги де Лальер обменялись многозначительными взглядами. Герцогиня д'Алансон — это была сестра короля, Маргарита13, член королевской троицы, которую Франциск любил больше всех, исключая разве что свою мать, всесильную Луизу Савойскую. Да-а, этих глаз и ушей надо остерегаться. С точки зрения сторонников Бурбона, Пьер де ла Барр вполне мог считаться придворным самого короля.

— Великая принцесса, — сухо сказал старший де Лальер и обратился к Блезу: — Ты ещё не был представлен нашему гостю, господину де Норвилю, офицеру и близкому другу монсеньора коннетабля.

Они поклонились друг другу: де Норвиль — с самой солнечной из своих улыбок, Блез — с явным почтением.

— Значит, вы, несомненно, и мой друг, — заявил Блез, — если мне будет дозволена такая дерзость. У герцога нет более верных почитателей, чем люди из нашей роты. Да-да, и наш капитан среди них. Мы были просто озадачены, позволю сказать, жестокостью его величества по отношению к господину коннетаблю, мы считаем, что герцог не заслужил такой награды за свою верность Франции. Однако эта туча пройдет…

— Очень хочется надеяться, — согласился де Норвиль, довольный тем, что Блез, без всякого побуждения с его стороны, высказал явное сочувствие их делу. С каждой минутой он находил молодого человека все более многообещающим и, когда все общество повернулось, чтобы идти в дом, слегка сжал руку Ги де Лальеру:

— Ваш брат будет полезен нам, но вот молодого де ла Барра надо бы убрать с дороги…

— Я позабочусь об этом, — кивнул Ги.

Де Лальеры повели гостей в расположенную справа от главного зала кухню, которая, за исключением торжественных случаев, служила семье и столовой, и гостиной. Подобно другим французским деревенским дворянам, которые, если не считать благородного звания и гербов, по существу были крестьянами, Антуан де Лальер не стремился к показной пышности, ради экономии он сам следил за слугами, домашней скотиной и кладовыми.

Кухня была главным местом в доме. Вместе с кладовой для съестных припасов и другими службами она занимала весь первый этаж правого крыла замка. Это было обширное помещение с массивными потолочными балками, прокопченное и пропитавшееся запахами пищи, которую готовили здесь для нескольких поколений, загроможденное оловянной, железной и медной посудой; возле одной стены располагался очаг под вытяжным колпаком, возле другой — длинный стол, вдоль которого стояли скамьи, а с торца, у «верхнего», почетного конца — два кресла для господина и госпожи.

В кухне уже суетились повара и слуги — готовились к вечернему приему.

— Принесите чего-нибудь заморить червячка до ужина, — распорядился Антуан, — и глотки промочить. Этим летом на дорогах пыли на целый фут. Жак, подай на стол жаркое. Изабо, нацеди кувшин бонского из бочки. Поставь кубки. Выпьем за блудного сына — слышишь, Блез? — и за мсье де ла Барра. Вода там, в тазах!

Все помыли руки; мясо и хлеб были уже нарезаны щедрыми ломтями. Новоприбывшие выпили по половине большой пивной кружки.

— Значит, сын мой, ты приехал домой в отпуск перед походом в Италию? — спросила мадам де Лальер. — Сколько же времени ты подаришь нам?

Блез опустил кружку.

— Не стоит слишком радоваться, я всего на одну ночь и не в отпуск, к сожалению, а по королевскому делу. Еду вербовать рекрутов в швейцарских кантонах. Его величеству нужно десять тысяч пикинеров для будущей войны. А поскольку Лальер стоит прямо на парижской дороге, я и ухватился за возможность остановиться здесь…

Он улыбнулся Рене и снова выпил:

— За твое здоровье, моя славная!

— Но вы же стоите не в Париже, а в Гренобле, — заметил его отец.

Ги де Лальер добавил:

— И миссию подобного рода не доверяют простому…

— Погодите! — Блез подцепил ножом кусок мяса. — Сейчас расскажу все. Господин Баярд отрядил меня в Париж с письмами для короля. Почему-то он опасается, как бы о нем не забыли в грядущей кампании. Хоть это и нелепая мысль. Можете ли вы представить французское войско за горами без его штандарта?! «Клянусь Богом, мсье! — сказал я ему. — Не тратьте даром чернил, мы и без ваших писем получим приказ о выступлении». А он все качает головой: «Нет уж, нет, все это как-то неопределенно…»

Мадам де Лальер вздохнула. Нет ничего труднее, чем заставить Блеза не отклоняться от темы. От рождения он трещотка, как и Рене.

— Так тебя отправили в Париж с письмами… — напомнила она.

— Да-да, так оно и было. И, конечно, я захватил с собой этого повесу, своего лучника. Если б я его оставил без присмотра, он точно вляпался бы в какую-нибудь историю, впрочем, только самому дьяволу известно, сколько неприятностей он мне устроил по дороге…

— Мы говорили о Париже, сын мой.

— О святой Иоанн! В Париже было ещё хуже. Что он только ни делал, не говоря уже о том, что постоянно влюблялся…

— Я имею в виду — о твоих письмах. Боже, даруй нам терпение!

— Прошу прощения… Ну так вот, благодаря заслугам моего доброго покровителя, монсеньора де Воля, мне удалось вручить эти письма в собственные руки королю в его дворце в Ле-Турнеле. И, конечно же, его величество посмеялся, читая их. Он сказал — слово дворянина! — что было бы странно, если бы он ушел на войну и оставил дома свой меч, подразумевая господина де Баярда. И немедленно отдал приказ заверить в том капитана письмом. При разговоре присутствовала мадам де Шатобриан собственной персоной. Вы слышали эту историю — о том, как она пребывала в постели с господином де Бонниве и в это время в дверь постучался его величество, расположенный к…

— Ш-ш! — оборвала его мадам де Лальер. — Вспомни о своей сестре!

Блез закашлялся.

— Однако есть новости, которых крысы ещё не обглодали… Ходят слухи, что звезда мадам де Шатобриан померкла и король отдает предпочтение свеженькому молодому созданию чуть постарше нашей Рене, одной из фрейлин…

— Ш-ш! — повторила мадам де Лальер. — Ты можешь говорить о чем-нибудь еще, кроме непристойностей?

— Боже, сжалься над Францией! — воскликнул её супруг. — Над Францией, где царствует молодой развратник, а правят государством юбки! Деньги, которые он тратит на свои дворцы и зрелища, текут как вода. Он обдирает народ своими налогами и поборами. Продает должности целыми дюжинами. Мало того: мне говорили, что он даже расплавил серебряную решетку собора святого Мартина Турского весом семь тысяч марок14, чтобы израсходовать на какую-то новую прихоть! Господи, до чего же это не похоже на нашего покойного короля Луи, отца народа! Настало время дворянству Франции остановить этого волокиту.

Де Норвиль заметил, как удивила Блеза озлобленность отца, и поспешил вмешаться в разговор:

— Вы, однако, ещё не рассказали нам, мсье, об этой вашей миссии в кантонах…

— Да-да, сынок, продолжай же свой рассказ, — согласился Антуан.

— Ну так вот, десять тысяч пикинеров, о которых я говорил, нужны, чтобы усилить наш натиск на Милан. Пока не пришло время, когда наша французская пехота перестанет быть толпой деревенских олухов с цыплячьими душонками, нам приходится набирать пехоту среди швейцарцев. Хоть и эти не лучше — жадные до денег, самодовольные мошенники, чума их всех разрази!.. Пьер, перестань строить глазки моей сестре!

Мадам де Лальер не выдержала:

— Я тебе прямо скажу, Блез, мальчик мой, будь ты помоложе, ох и всыпала бы я тебе розог! Можешь ты не перескакивать, как заяц, с одного предмета на другой и ответить наконец на вопрос мсье де Норвиля?

Блез расхохотался:

— Итак, вернемся к теме о пикинерах. Король, с первого взгляда оценив мои достоинства, возложил на меня эту миссию. Вот что значит нужный человек вовремя оказался в нужном месте.

Ги де Лальер выставил свою черную бороду.

— Тьфу! Не считай нас идиотами. Я снова повторяю: подобное поручение доверяют человеку с положением, а не простому солдату, тем более такому вертопраху, как ты.

— А почему бы и нет, господин бородач? Почему нет? Готов в любую минуту поставить свои мозги против твоих за один флорин. Однако кто сказал, что это поручение я выполняю один? Такого я вовсе не говорил! Правильно, оно возложено на человека с положением, и притом с высоким положением…

Блез обвел взглядом своих слушателей.

— Ну-ка, угадайте, кто он?

Антуан де Лальер пожал плечами.

— Какой-нибудь придворный хлыщ, я полагаю… Или один из королевских капитанов.

— Нет, сударь мой! — У Блеза сделалось довольное и загадочное лицо — он до последней минуты хранил в тайне приятный сюрприз. — Нет, сударь. Я имею удовольствие преподнести вам лучшую новость, какую вы слыхали за последние двенадцать месяцев. Лицо, о котором идет речь, послало меня вперед, чтобы я доложил вам о нем. Он будет здесь через час-два.

У де Норвиля забегали глаза. Ги де Лальер уставился на брата.

— Сто тысяч чертей! — взорвался Антуан. — Кто же это такой, в конце концов?

— Сударь, это ваш старинный друг и товарищ по оружию, мой добрый покровитель, Дени де Сюрси, маркиз де Воль.

Блез с гордостью, громко произнес это имя и, сияя, огляделся вокруг. Он ожидал восторга — а встретил безмолвное оцепенение.

— Дени де Сюрси? — эхом отозвался отец. — Здесь?

— А где же еще, мсье? Я так и знал, что это известие поразит вас. Он велел мне передать, с каким удовольствием предвкушает новую встречу с вами через двадцать с лишним лет.

— О кровь Христова!

С лица Блеза исчезло торжествующее выражение:

— А разве что-то не так?..

Уклончивые взгляды и холодное молчание были ему ответом, лишь де Норвиль, который чуть не присвистнул, повторил:

— Маркиз де Воль!..

Глава 3

Хозяйке дома удалось с присущим ей тактом сгладить смятение, вызванное словами Блеза, и дать остальным время прийти в себя. Хотя ей, женщине, и не дозволялось участвовать в каких-лтбо действиях, связанных с заговором Бурбона, она достаточно хорошо знала о цели предстоящего ночного собрания и сразу поняла, какие сложности создает внезапное прибытие маркиза де Воля.

Отложить собрание было неразумно и практически невозможно. Антуан и Ги де Лальер потратили несколько дней, чтобы связаться с его участниками — многие жили достаточно далеко. Гости — около двадцати человек — будут съезжаться по всем дорогам.

С другой стороны, отказать в гостеприимстве такому старому другу, как маркиз, значило, не говоря о прочем, возбудить как раз те самые подозрения, которых следовало избежать любой ценой.

Мадам де Лальер уже почувствовала в озадаченности Блеза первые проблески такого подозрения. Он, может быть, и пустомеля, но отнюдь не дурак.

— Какая честь для тебя, сын мой, — торжественно заявила она, — сопровождать столь выдающегося вельможу в деле такой важности! И какая честь для нас — принять его! Ну, а теперь скажи правду. Держу пари, это он попросил короля отправить тебя с ним.

— Ну что ж, признаю, так оно и было. — Блез перевел взгляд с отца на брата, а затем на де Норвиля. — Ему нужен был эскорт в дороге, а также какой-нибудь помощник, когда придется вести дела в швейцарском парламенте, в Люцерне. Он увидел, что я там болтаюсь, и выбрал меня. Но что-то мне не кажется, что…

— Нас обрадовала, — спокойно продолжала мадам де Лальер, — неожиданная приятная новость. И все же… Увы! Если бы он приехал вчера или завтра! И надо же, чтобы это случилось именно сегодня, как будто нет других дней! Вечером тут соберется два десятка гостей! Куда поместим мы маркиза и его свиту? Как принять его достойно? Я просто в отчаянии…

Ее игра была вознаграждена — тень сомнения исчезла с лица Блеза, и он воскликнул:

— Двадцать человек гостей! Черт побери! Никак Лальер идет в гору! Так это что же, помолвка? А мне — ни слова? Рене?!.

Девушка покачала головой и вспыхнула.

К этому времени мужчины пришли в себя. Подал голос Ги де Лальер:

— Нет, брат. Монсеньор Бурбон обеспокоен тем, чтобы некая шайка головорезов, достойных лишь мешка и веревки, не ускользнула беспрепятственно в горы Форе. Он послал господина де Норвиля посовещаться с местным дворянством. Мы надеемся предпринять совместные действия. Вот этому и посвящена наша сегодняшняя встреча.

Трудно было подыскать более правдоподобное объяснение. Предводитель овернских бандитов Гильом де Монтелон именно в это время ожидал казни в Париже. Сельские местности по всей стране просто кишели шайками уволенных со службы солдат и преступников всевозможных мастей, которые давно уже стали настоящим проклятием Франции. Одной из обязанностей дворян-землевладельцев было содействие местным преви другим властям в ликвидации таких шаек.

— А-а, — промолвил Блез, — у вас тут начнется потеха… В Дофине были большие неприятности от негодяев такого же рода. Два месяца назад у нас произошло с ними решающее сражение вблизи Вьенна.

— Так что маркиз поймет наше затруднительное положение, — сказал Антуан де Лальер. — Ему здесь будет неудобно. До Роана не слишком далеко, а тамошний «Красный Лев» — прекрасная гостиница…

Однако старый дворянин никогда не был силен в искусстве притворства. Он так долго запинался, откашливался и мямлил, что Блез снова внимательно посмотрел на него.

— Клянусь всеми святыми! Вот уж не причина для переживаний! Да в этом доме и сорок человек поместятся, если использовать чердак. Господина де Воля такие пустяки не смущают. Он старый воин и удовольствуется самой скромной трапезой и ночлегом. Он хочет повидаться с вами и наверняка будет рад встретиться с другими дворянами. Я не понимаю…

Де Норвиль бросил предостерегающий взгляд на Антуана и Ги. Только скандала недостает! Маркиза нужно принять; однако, если постараться, ещё можно выполнить и первоначальную задачу. Агент Бурбона довольно улыбнулся — к нему вернулось его обычное самообладание.

— Что касается меня, — заметил он, — то я счел бы большим огорчением лишиться чести побеседовать с мсье де Волем, и то же самое, думаю, испытали бы прочие гости. Не часто представляется случай поговорить с человеком, столь опытным в подобных делах. Мы, несомненно, извлечем пользу из его советов насчет того, как покончить с преступниками, и господин мой герцог Бурбон будет премного ему обязан.

— Мы беспокоимся лишь о его удобстве и покое, — сказал Антуан, озадаченный игрой де Норвиля. — Конечно, если он не будет возражать…

— Мы предоставим ему спальню в западной башне, — решила мадам де Лальер. — А Блез…

— Буду рад обществу господина Блеза в своей комнате, — предложил де Норвиль с видом покладистого гостя, однако какая-то едва уловимая нотка в его голосе привлекла внимание мадам де Лальер.

— Вы очень добры, сударь, это будет честью для него. А господину де ла Барру, боюсь, придется довольствоваться чердаком…

Она поднялась:

— Господа, мы занимаем кухню и отвлекаем людей от работы. У них ещё много дел.

Общество разделилось.

Хорошенько почистив одежду и причесавшись, Блез и его стрелок стали выглядеть куда приличнее. Рене радостно вскрикнула, когда брат достал из седельной сумки подарки, привезенные из Парижа: красивые сережки из черного янтаря в виде рогов изобилия и изящное зеркальце. Ненадолго оставшись с ним наедине в маленькой спальне, отведенной де Норвилю, она немедленно пустила подарки в дело, пока брат переобувался в туфли. Младшие в семье, они всегда были дружны.

— Какие красивые! — воскликнула она, крутя головой и поворачивая зеркало то в одну, то в другую сторону, чтобы получше рассмотреть серьги.

— Как и та, которая их носит, дружок. Отлично подходят друг другу. Вот погоди, дай только молодому де ла Барру на них взглянуть!

Она вскинула голову:

— Как же, стану я ещё о нем думать! Он так важничает!

— Ну так и щелкни его по носу… Сбей с него спесь…

Блез натянул одну туфлю и замер на табурете, вертя другую в руках.

— А этот де Норвиль — красивый малый…

— Да. — Голос Рене прозвучал подчеркнуто спокойно.

Брат улыбнулся:

— Женат, наверное?

— Нет. Я слыхала, что он был женат на богатой наследнице родом из-под Фера, урожденной де Шаван. Но этой весной она умерла.

— Печально!

Рене пожала плечами:

— Он прекрасно это перенес. Говорят, он сейчас помолвлен с другой богатой наследницей, какой-то английской миледи.

— Черт возьми! — уставился на неё Блез. — Где же это он с нею познакомился? Ведь у нас война с Англией!

— Он был там этим летом.

Рене отстранила от себя зеркальце подальше и поправила на голове маленький рогатый чепчик. Вечно он сползает назад! Ни де Норвиль, ни его английская невеста в эту минуту её нисколько не интересовали.

— По делам герцога, — добавила она.

Блез промурлыкал несколько тактов модного мотивчика, натянул вторую туфлю и пошевелил пальцами — ноге было удобно под стеганым бархатом.

— А что это за встреча сегодня вечером? — как бы между прочим осведомился он.

Однако Рене исчерпала свою информацию. Уж если мадам де Лальер не поставили в известность о планах Бурбона, то её дочь знала ещё меньше.

— А-а, какие-то герцогские дела, — ответила она рассеянно. — Они же тебе сказали…

Блез пропел на мотив, который прежде мурлыкал без слов:

Любить тебя я буду, Покуда не забуду, Клянусь Гризельдою святой!

— Слушай, сестричка, до моего отъезда пришей-ка мне покрепче эти пуговицы на камзоле — они уже болтаются.

— Сделаю. Подожди, сейчас принесу иголку и нитки.

Она выпорхнула в коридор, который тянулся во всю длину здания вдоль спален второго этажа; но вскоре Блез услышал голос матери — мадам де Лальер дала девушке другое задание, более срочное, чем пришивание пуговиц. Он улыбнулся: сестрица вернется не скоро.

Потом улыбка угасла. Он взъерошил рукой волосы — это непроизвольное движение всегда свидетельствовало о его растерянности. Неспешно подошел к окну, выходящему на северную сторону, и постоял, разглядывая знакомый ландшафт: лоскутное одеяло крохотных полей, возделываемых крестьянами-издольщиками из деревни, за полями — пастбища и лес вдали… Пейзаж напоминал о детстве, однако думал Блез совсем о другом. Он ощущал какое-то странное, непонятное беспокойство. Он инстинктивно чувствовал: в его семье что-то скрывают от него, и это связано с таинственным вечерним собранием, которому почему-то помешает приезд маркиза. Отец странно тянул с репликой лишнюю секунду; голос матери звучал непривычно ласково и вкрадчиво. Что же касается де Норвиля… Эта его поездка в Англию… Дело герцога… Что за дело такое?

Всякий, кто, подобно Блезу, десятки раз слышал, как горячо обсуждаются причиненные Карлу Бурбонскому обиды, не удержался бы от догадок на этот счет.

Слабым местом заговора было то, что все хорошо знали, как тяжело переживает гордый Бурбон обрушившиеся на него несправедливости. Поэтому слухи о скором мятеже носились в воздухе; он становился почти неизбежным.

Все помнили, как герцога, успешно правившего Миланом, незаслуженно отозвали с поста, и Милан с той поры — и во многом именно по этой причине — был потерян для Франции. Большинство людей знало, что положенное Бурбону жалованье коннетабля постоянно задерживалось; что огромные средства, потраченные им на нужды короля, так и не были возмещены; что в прошлом году, во время пикардийской кампании, он был отстранен от командования авангардом и тем самым лишен освященной временем привилегии своего звания.

Однако самым большим унижением был искусственно организованный и несправедливый судебный процесс, затеянный против герцога матерью короля, Луизой Савойской, за которой стоял сам король; приговор лишал герцога всего наследного имущества Бурбонов и превращал его в ничто. Будучи тем, кем он был — великим полководцем и властителем, гордым, как Люцифер, — что же другое мог сделать герцог, как не взбунтоваться? Удивительно уже то, что он столь долго сносил многочисленные оскорбления.

Нет, вовсе не стоит большого труда понять, с каким поручением ездил де Норвиль в Англию.

Вот так размышлял Блез, прислонясь плечом к амбразуре окна и постепенно осознавая все яснее, что причина его беспокойства в личных сложностях, с которыми ему, возможно, придется столкнуться.

Как все французы, он был предан семье, впитав с молоком матери чувство рода. Пусть он был младшим сыном, которому суждено самому заботиться о себе, но он оставался де Лальером во всем, что может повлиять на судьбу его семейства. Вот что лежало на одной чаше весов.

А на другой лежала верность долгу и все, что связано с воинской службой в одной из королевских рот.

Не то чтобы Блез сознательно анализировал все это — нет, скорее просто чувствовал, — но за порывистостью и бесшабашностью, наиболее заметными чертами его характера, таилась способность к аналитическому мышлению, обычно дремавшая без надобности, но просыпавшаяся в критические минуты. Сейчас он невольно перемешал эти глубокие воды, ему стало неуютно, он отвернулся от окна и с рассеянным видом зашагал по комнате.

Потом его отсутствующий взгляд, скользнув по каким-то вещам де Норвиля, разбросанным на столике у кровати, задержался на одной из них. Присмотревшись, он обнаружил, что вещица, которая привлекла его внимание, — открытый кожаный футлярчик с миниатюрным портретом девушки внутри. Увлеченный захватывающим зрелищем, он вдруг забыл о своем недавнем беспокойстве.

Черт возьми, что за хорошенькая девчонка! Впрочем, нет, подумал он, скорее — поразительная. Красивые, четкие черты лица, но брови слишком прямые и крутые для совершенной красоты, а резко очерченный рот чересчур велик. Лицо, на первый взгляд, по-мальчишески открытое, привычное к свежему воздуху, однако модный маленький головной убор подчеркивает женственность.

А потом он разглядел её глаза — и уже не мог думать ни о чем другом. У них была необычная овальная форма. Он не мог уверенно сказать, какого они цвета, — серые или зеленоватые, но художник наделил их странной притягательной, магнетической силой, таинственной и неразгаданной. Блезу показалось, что они выражают противоречивые чувства — отважное веселье, за которым таится печаль.

Повинуясь минутному порыву, он вынул миниатюру из футляра и повернул в руках. Овальная пластинка из слоновой кости была заключена между двумя хрустальными стеклами, скрепленными гладкой золотой оправой. С обратной стороны портрета стояли выведенные золотом инициалы «A.Р.»и лежала прядь рыжеватых волос.

Услышав звук шагов в коридоре, он быстро положил миниатюру на место, однако его глаза все ещё были обращены к ней, когда появился де Норвиль.

— А-а, господин друг мой… — начал было вошедший, потом взглянул на столик, на мгновение запнулся и наконец продолжил фразу: — Благодарю счастливый случай, который свел нас в этой комнате на сегодняшнюю ночь… Хотя, правда, это не совсем случайность. Вы заметили, как я ухватился за вас, едва ваша матушка предоставила мне такую возможность? При подобном скопище гостей я вполне мог бы получить в компаньоны на ночь гораздо менее приятного соседа. Судя по вашему виду, вы не храпите, и я, думаю, тоже.

Он сел на кровать, не отрывая глаз от Блеза, но рука его протянулась к футляру с миниатюрой и закрыла его.

— А мы заключим пари, — ответил Блез в своем обычном тоне, — первый, кто захрапит, уплатит крону. Это условие заставит меня сдерживаться… Я могу и не выиграть, но проигрывать точно не намерен.

Они поболтали о пустяках. Никогда Блез не встречал столь обаятельного дворянина. Интересная внешность, чарующие манеры, блеск и остроумие де Норвиля делали его необычайно приятным собеседником. Обхватив одно колено сцепленными руками, он болтал, как добрый приятель.

У них обнаружились общие вкусы и общие друзья. Вскоре установилась такая степень взаимного доверия, при которой Блез смог без всяких угрызений совести заметить:

— Сестра сказала мне, что вы этим летом побывали в Англии…

И де Норвиль без тени смущения ответил, что да, действительно, дела монсеньора де Бурбона заставили его провести там шесть недель.

— Варварская во многих отношениях страна, друг мой, однако не без достоинств. Климат там плохой, еда просто отвратительна, манеры грубы… Но некоторые женщины, каюсь, очаровательны.

Он кивком указал на столик:

— Я видел, вы глядели на одну из них, когда я вошел…

— Изумительная дама, — сказал Блез, заливаясь краской.

Миниатюра была спрятана, но изображенное на ней лицо, словно наяву, стояло у него перед глазами. Он все время будто чувствовал присутствие третьего в этой комнате.

— И ни капли варварства, — добавил де Норвиль. — Она прошла хорошую школу при нашем дворе в Париже.

— Уж не помолвлены ли вы с ней? — Снова ссылаться на Рене было бы неблагоразумно.

Де Норвиль ответил вполне охотно:

— Да, и если позволят дела, мы вскоре обвенчаемся. Мы должны встретиться в Савойе, как только служба герцогу Бурбонскому даст мне свободное время… Даже браки должны пропускать вперед политику.

— Могу ли я, не нарушая политеса, осведомиться о её имени?

Де Норвиль почему-то вдруг подмигнул:

— Ах, мсье, при сложившихся обстоятельствах было бы неполитично открывать его. Вы уж извините. Право же, будь на вашем месте кто-либо другой, я чрезвычайно сожалел бы, что чужой человек видел портрет миледи… Вы знаете, — сказал он вдруг порывисто, с подчеркнутым чувством, — просто странно, какую симпатию я питаю к вам после столь непродолжительного знакомства.

Блез горячо подтвердил, что и он испытывает такое же чувство.

— А если уж меня тянет к человеку, — продолжал де Норвиль, — то разлучаться с ним совсем не хочется. И, если подумать, почему бы нам не видеться почаще? Я вот что имею в виду: так уж случилось, что я в хороших отношениях с монсеньором де Бурбоном и буду чрезвычайно рад услужить вам. Дайте-ка прикину…

Он взялся за подбородок, сосредоточенно свел брови и умолк на минуту.

— Придумал! Что вы скажете о командовании тридцатью кавалеристами и чине капитана в гвардии герцога? Разумеется, после завершения вашей миссии в кантонах. Монсеньор хорошо платит. Думаю, что мог бы обещать вам от его имени жалование пятьсот ливров в год плюс, конечно, обычные двадцать су за каждого кавалериста в месяц. Ну, как вам такое понравится?

— Святой Иоанн! — воскликнул Блез. — Вы это всерьез?

Он в изумлении уставился на де Норвиля. Предложение было более чем заманчивым: около тысячи ливров в год против его нынешних трехсот, да ещё чин и престиж. Его воображение воспарило ввысь: «Господин капитан!»

— Конечно, всерьез.

— Однако мой брат Ги… у него нет такого положения.

— За него не беспокойтесь. Он получит больше.

— Но захочет ли господин Бурбон — я хочу сказать, при теперешнем охлаждении между ним и королем… — Договаривать вопрос не было нужды.

У де Норвиля сузились глаза.

— Мсье де Лальер, вы заслуживаете откровенности. Не стану отрицать, что отношения между монсеньором и королем натянутые. Дело может дойти и до разрыва. Сами понимаете, в таком случае герцог не станет добровольно класть голову под топор. Отнюдь нет… Уж он постарается позаботиться о себе. И в этом случае предложение, которое я вам делаю, будет обусловлено тем, примете вы или нет сторону справедливости вместе с вашей семьей и другими благородными людьми, выступите ли в защиту правого и обиженного… Однако я буду несправедлив к вам, если осмелюсь даже предположить, что вы поступите иначе. Вы уже выразили свое сочувствие господину коннетаблю. Я считаю вас одним из наших.

Он обнял Блеза и взглянул на него по-братски.

— И, в конце концов, зачем сжигать мосты? Властители могут ведь и помириться. В любом случае его высочество по моему ходатайству даст вам под команду тридцать копейщиков. Ну как, мсье, по рукам?

Мгновенно Блез почувствовал, как, словно подхваченного быстрым потоком, его тянет в сторону раздора, которого он так страшился. Обаяние де Норвиля уже не казалось ему таким искренним — оно впервые насторожило его. Уж слишком оно было целеустремленным, слишком самоуверенным. Эта внезапная привязанность, эти блестящие предложения — зачем? Ему вспомнилась любимая пословица маркиза де Воля о том, что не так важны крючок и леска, как наживка. Ну что ж, он не будет спешить. Глубины, таящиеся под его внешней беспечностью, вновь взволновались.

Де Норвиль протянул руку:

— Решено?

Блез пожал протянутую руку, но улыбнулся, словно просил извинения:

— Вы более чем добры… Дайте мне срок подумать.

— Подумать?!

— Ну да. Такие важные решения не принимают наспех — это же не яйцо разбить. Хотя, конечно, для меня ваше предложение очень соблазнительно.

В это время лошадиный топот и голоса во дворе возвестили о прибытии гостей.

Де Норвиль встал.

— Ну что ж, подумайте. Я уверен, что вы согласитесь. Только, конечно, ни слова маркизу де Волю.

Блез, несколько пристыженный, кивнул. Как бы он ни поступил, ему не уйти от внутреннего раздора — зубья капкана уже сомкнулись на нем.

— Нет, конечно… Я понимаю.

Глава 4

Дени де Сюрси, маркиз де Воль, провел прошлую ночь в Мулене, в гостинице под названием «Пескарь», неподалеку от величественного дворца Бурбонов, где герцог, как говорили, лежал в приступе четырехдневной малярии, обычно называемой «квартаной».

Как официальный представитель короля и к тому же давний знакомый самого Карла Бурбонского, маркиз, конечно, вполне мог остановиться во дворце; однако он рассудил, что этого делать не следует. О намерениях герцога он все равно не узнал бы ничего более того, что уже донесли ему тайные агенты, а появление во дворце при теперешнем непрочном положении дел вызвало бы у хозяина и его окружения только раздражение и тревогу. Так что он остановился в гостинице и предоставил своим людям сколько угодно болтать насчет его посольской миссии в швейцарские кантоны.

На следующий день, отстояв раннюю обедню, в обычный утренний час он выехал на юг, в сторону Ла-Палиса и Лальера.

Однако, тщательно стараясь успокоить подозрения окружающих относительно истинной причины своего путешествия через Бурбонне, он все же не мог не замечать того, что происходило вокруг.

В Мулене ощущалась атмосфера напряженности и скрытности. Он отметил, что в замке слишком многие окна освещены и что свечи горели до самого утра. И сегодня на дороге он встречал непривычно много курьеров и всадников. Они скакали быстро, с каменным выражением лица. Короче говоря, все, что он видел, соответствовало докладам его осведомителей. Назревал мятеж.

Однако во всяком случае сейчас заграничная миссия освобождала маркиза от обязанности лично заниматься этим делом. Во многом благодаря его усилиям взрыв, когда он наконец произойдет, по крайней мере не застанет его величество врасплох. Король знал о положении дел гораздо больше, чем представляли себе заговорщики. Обстановка была крайне тревожной — малейшая неосторожность могла привести к взрыву. Де Сюрси оставалось лишь надеяться на лучшее. К тому же поручение насчет швейцарских пикинеров в любом случае нельзя было провалить.

Маркиз ехал на юг — верхом на спокойном муле, во главе целой вереницы слуг — и поминутно вздыхал. Что найдет он, вернувшись во Францию? Он ненавидел все войны из-за их бесплодности, а война, связанная с распрями в стране, — все эти аресты, пытки, казни и расколы между людьми одной крови — его просто ужасала. Если бы только удалось её избежать! Маркиз втайне надеялся, что, когда грянет буря, он будет ещё за рубежом страны.

Придворный живописец Жан Клуэ15 часто заявлял, что ни одно лицо ему не было так трудно передать на холсте, как лицо монсеньора де Воля. На нем отражалось столько разноречивых чувств; на нем оставила свой след жизнь, полная радостных и печальных событий. В конце концов Клуэ предпочел подчеркнуть в портрете прежде всего доброту и благожелательность маркиза, его человечность. Затем кисть художника запечатлела тень государственных забот и личных горестей, однако ей не под силу было стереть главное. В итоге получилось задумчивое лицо, немного суетное, немного усталое, но освещенное все искупающей добротой. Законченный портрет, висевший на стене большого салона в Сюрси-ле-Шато, что в Турени, зрители расценивали по-разному. Одни говорили, что на нем изображен бдительный государственный муж, неутомимый слуга короны, другие видели в нем ученого, друга Бюде16 и Эразма, третьи считали, что это утонченный аристократ и любезный придворный, разочарованный, но не озлобленный. Однако все сходились во мнении, что изображенное на портрете лицо излучает великодушие и сердечную теплоту, которые производят на зрителей неизгладимое впечатление.

В своих многочисленных поездках маркиз научился с толком использовать время. Монотонность долгого пути давала достаточно времени для размышлений, и часто, сидя верхом на муле, он разрабатывал сложные политические планы с далеко идущими последствиями. Его свита — врач, секретарь, пажи и лакеи — старалась держаться на почтительном расстоянии, так что обычно маркиз ехал один, никем не отвлекаемый.

В эти дни главным предметом его раздумий был конфликт между Карлом Бурбонским и королем Франциском. Маркиз рассматривал сложившееся положение с сожалением и страхом, однако трезво и реалистично. Его восхищал коннетабль — смелый человек, одаренный воитель и выдающаяся личность. Его отнюдь не восхищал король, который, при всем личном обаянии, представлялся ему легкомысленным и поверхностным молодым щеголем, не способным стать взрослым.

С точки зрения сиюминутной справедливости, герцог был жертвой тирании и неприкрытого, бесстыдного грабежа. Маркизу были совершенно понятны и взрыв страстей герцога, и негодование его сторонников.

Однако дело это следовало рассматривать на другом уровне — на уровне истории, на уровне будущего.

Феодальный порядок, воплощением которого был герцог, отжил свое и уходил в прошлое; Бурбонское герцогство в самом центре Франции препятствовало объединению нации и могло разрушить её. По иронии судьбы, король, при всем своем себялюбии и бесчестности, служил делу прогресса. Независимо от собственных желаний, он не мог не служить ему; тогда как Карл Бурбон, человек несомненных достоинств, не мог ему не препятствовать.

Де Сюрси вспоминал последние двести лет французской истории: английское господство, войны с Бургундией и Бретанью, эгоистичную независимость знати, невыразимую нищету народа. И в этом сумбуре феодальной раздробленности, беспрестанного кровопролития и несчастий, медленно, часто безжалостно, утверждал свои права Трон, вводя единый закон, сплачивая нацию. Если теперь Бурбон одержит верх, это будет означать возврат к хаосу.

Де Сюрси, безусловно, сожалел о преследованиях невинного человека и его сторонников; но ещё больше он оплакивал разорение миллионов. Чтобы этого не произошло, он провел свою жизнь на службе трем королям. Но служил он не Карлу, не Людовику и не Франциску — он служил Трону как объединяющей идее. И ради этого Трона он мог пожертвовать даже своим мягкосердечием.

От Ла-Палиса, над которым господствовал замок Жака де Шабанна, старого друга маркиза, одного из маршалов Франции, находившегося сейчас с армией под Лионом, дорога упорно ползла все выше, к лесам и горам.

У деревни Сен-Мартен маркиз со своими спутниками пересек границу и, оставив позади герцогство Бурбонне, въехал в графство Форе; он надеялся вскоре увидеть высокие крутые крыши замка Лальер. Прошло более двадцати лет с тех пор, как он провел там ночь. Место, как он представлял себе, изменилось мало (Блез как-то сказал ему, что старинные каменные стены покрыли, по новой моде, штукатуркой) — изменились люди, изменился он сам. Изменились и времена.

Насколько иным был мир, в котором жили они все, когда были молоды, двадцать с лишком лет назад! Насколько понятнее он был! Не существовало тогда лютеран, угрожающих единству церкви Христовой. Не родился ещё Карл Австрийский, ныне император германский и испанский король, тень которого ложится на весь мир. Итальянский дух, с его новыми обычаями, костюмами, архитектурой, новой философией ещё не распространился на север…

Маркиз мог представить себе Антуана де Лальера только таким, каким видел его в последний раз. Горячее сердце и наследственная верность, естественно, привлекут его на сторону Бурбона. Де Сюрси рассчитывал, если получится, удержать старого друга от этой ошибки — хотя бы с помощью его жены.

Констанс де Лальер, насколько маркиз её помнил, была прямой противоположностью мужу — собранная, рассудительная, уравновешенная и дальновидная. Она может прислушаться к голосу разума, даже если Антуан останется к нему глух.

О старшем их сыне, Ги, маркизу было известно лишь то, что он — один из рыцарей Бурбона и потому разделит судьбу герцога. По-видимому, между ним и Блезом уже не осталось никаких теплых чувств.

Вспоминая о Блезе, де Сюрси всегда улыбался про себя. Он любил этого юношу, как любят люди выходки и проказы своей юности. Никогда не служил у него более беззаботный и более обаятельный паж. В характере Блеза хватало привлекательных черточек, он был отличным фехтовальщиком и наездником, однако принимать его всерьез было невозможно.

Бездетный де Сюрси вначале задумал было приучить крестника к той службе, какую нес сам, и готов был поддержать его всей силой своего влияния. Однако сейчас эта мысль выглядела просто смешной. Если остальные пажи, товарищи Блеза, извлекали большую или меньшую пользу из учения, то Блезу ничто не пошло впрок, кроме уроков фехтования да верховой езды. Другие были достаточно благоразумны, чтобы не впутываться в разного рода истории или хотя бы прятать концы в воду, а Блез вечно влезал в какую-нибудь шалость — то в скандал, то в любовную интрижку — и в результате вынужден был представать перед патроном либо для выговора, либо для порки. Отнюдь не тупица, он тем не менее так же мало годился для государственной службы, как и молодой бычок.

В конце концов де Воль признал свое поражение и заслужил вечную благодарность Блеза, устроив его в кавалерийскую роту, которой командовал Баярд.

— Иди и ищи чести, друг мой, — сказал он Блезу при нежном прощании. — Такова, видно, воля Бога, который столь щедро наградил тебя мускулами. Говоря откровенно, от них меньше неприятностей, чем от мозгов. Ступай же, прими мое благословение и этот кошелек с пятьюдесятью кронами. Попытайся не истратить их в первую же ночь в гарнизоне…

Это было пять лет назад. Время от времени до маркиза долетали весточки от крестника: тот участвовал в славной обороне Мезьера, служил и в Италии. Однако мысли о нем постепенно отошли для де Сюрси на задний план — пока Блез не появился в Париже, веселый и беззаботный, как всегда. Маркиз, повинуясь минутному порыву, попросил послать Блеза с ним в Швейцарию — главным образом потому, что молодой человек был приятным в общении и хорошим спутником.

И вот наконец, обогнув купу деревьев, де Сюрси увидел замок Лальер; в тот же миг у него вырвался возглас удивления. С противоположной стороны поворачивали, въезжая в ворота, с полдюжины дворян в сопровождении верховых слуг. Из-за стен донесся до него шум и гам множества людей. Это означало какое-то важное событие.

Он остановил мула, подождал, пока подъедет свита, и отправил одного из пажей выяснить, что происходит. Нужно же знать, на каком ты свете. Вернувшись после недолгого отсутствия, паж доложил, что это всего лишь встреча местных дворян.

— Гм-гм… — нахмурился де Сюрси, но потом кивнул: — Ну что ж, вперед!

И направил своего мула на короткую подъездную дорогу от тракта к воротам замка.

Маркиза насторожила такая многолюдная встреча. В нынешней напряженной ситуации она выглядела несколько странно. Еще более странной показалась она ему, когда он пробирался по двору между группами гостей, направляясь к парадной двери. На лице его отражалось лишь удовольствие от предвкушения приятной встречи, но глаза все подмечали. От них не ускользнули провожавшие его косые взгляды, перешептывание, холодное молчание. Маркиз мог читать по лицам этих сельских дворян, как по открытой книге. Он был для них врагом, и они держались настороженно, но им явно не хватало умения притворяться.

Добравшись лишь до середины двора, де Воль уже полностью оценил обстановку. Он воспользовался случаем навестить старого друга — и попал в осиное гнездо. Находиться здесь было опасно.

Антуан де Лальер широким шагом вышел вперед, навстречу ему, и маркиз спешился. Да, годы оставили свой след на лице друга, однако в нем появилось кое-что новое: скрытность и смущение, которые не в силах были скрыться за врожденной искренностью.

— Дени, друг мой!

— Антуан! Клянусь честью, будь я проклят!..

Обнявшись, старики расцеловали друг друга в обе щеки, и маркиз почувствовал, как пробилось, словно луч сквозь тучи, тепло старинной привязанности.

Де Лальер хлопнул его по плечу.

— Дружище! Клянусь Богом, ты не слишком изменился! Ну, появилось несколько морщин да волосы поседели. Как и у меня. Я-то думал, что тебя за бородой и не увидишь, но ты, гляжу, держишься старых обычаев. Ну, добро пожаловать снова в мой дом! Добро пожаловать!

Но стоило маркизу выразить деликатное опасение, что его визит, может быть, неудобен для хозяина, поскольку тот очень занят, дружеская открытость исчезла, вместо неё появилась некая демонстративность:

— Никоим образом! Никоим образом! Ты оказываешь нам честь, встреча с тобой — привилегия, которую мы все ценим. Я имею в виду всех нас… — Он пристально поглядел на нескольких соседей поблизости, словно требуя подтверждения своих слов, и те невнятно загудели, словно эхо. — Вот видишь, Дени! Неудобно? Фи, что за вздор!

Тем временем де Сюрси низко поклонился мадам де Лальер и церемонно расцеловался с нею. Ему представили де Норвиля («Искусный интриган», — подумал маркиз, немало знавший о нем и о его поездке в Англию), потом Ги де Лальера, затем остальных. Взглянув мельком на Блеза, стоящего позади, де Сюрси сразу заметил на открытом лице молодого человека тревогу. Обычная бесшабашность исчезла.

— Наша встреча, — старательно подбирая слова, выдавил из себя Антуан де Лальер, прежде чем проводить гостя в дом, — касается… э-э… шайки преступников, которых немало в этих горах. Мы собираемся… э-э… поймать их, если получится…

Его голос звучал громко и отчетливо, словно он намеревался сообщить эту информацию не только де Сюрси, но и другим, или, может быть, напомнить о ней.

— В самом деле? — произнес маркиз небрежно, но его слова были шпилькой для некоторых ушей. — Это меня интересует. На королевской службе мне нередко приходилось иметь дело с преступниками… всяческого рода.

Входя в дом, он буквально почувствовал, как сгустилось у него за спиной молчание.

Глава 5

Если бы Пьера де ла Барра не поразила в самое сердце прелесть мадемуазель Рене, он сумел бы извлечь для себя некую пользу, прислушавшись к болтовне во дворе. Но вместо того, чтобы смешаться с остальными гостями, он искал уединения в саду, по другую сторону здания. Там, прислонясь к стволу яблони, он томился, глядя затуманенным взором вдаль и ощущая некую сладкую муку, которой, правда, и раньше бывал подвержен, но всякий раз она казалась ему новой и более сильной. В такие минуты он преображался: из дерзкого становился кротким и смиренным, из самоуверенного — робким и застенчивым. Любовь не подкрадывалась к нему тайком, постепенно, нет, она налетала бурeй и мгновенно повергала его в экстатический транс.

С Рене, конечно же, не смогла бы сравниться ни одна из девушек, которых он когда-нибудь видел, даже самая красивая! Черт побери, наконец-то он нашел свой идеал! Она напоминала ему весенний цветок. В своих грезах он сравнивал её с резедой, ландышем, незабудкой и фиалкой. Роза в этот перечень не входила, ибо была слишком банальна. Какие у неё прелестные маленькие ножки, кажется, они едва касаются грубой земли, — так, как касается её зефир! А глаза! О небо, что за глаза! Чистейшего орехового цвета? Нет, нет… Похожие на родниковую воду в тени папоротников. И что за восхитительный голосок! Мягкие интонации этого голоса, произносящего: «Да, госпожа матушка», журчали в ушах Пьера, словно ручеек по камешкам. А что сказать о дуге её губ, подобной луку, о нежной полноте щечек…

Cлучайно взглянув в окно, Ги де Лальер подозрительно нахмурился при виде нашего мечтателя. С чего бы этому щенку шататься здесь в одиночестве? Время уже близилось к пяти — часу ужина — а Ги все ещё не решил, как от него отделаться. По знатности ему полагалось бы сидеть за главным столом, ибо, хоть он всего лишь стрелок, происхождение у него не менее благородное, чем у большинства гостей. Однако достаточно того, что придется дурачить старого лиса де Воля, не хватало ещё беспокоиться из-за этого самонадеянного молокососа! Кроме того, за столом и так будет не повернуться.

Де Лальер устроил так, чтобы врачу и секретарю маркиза подали ужин в другой комнате, вместе со всей остальной свитой. Так что их удалось вполне надежно изолировать. А теперь надо найти какой-нибудь благовидный предлог, чтобы убрать из-под ног и де ла Барра — и при том ни в коем случае не обидеть. У обиды зоркий глаз…

Ги мельком заметил Рене, проходившую через дальний конец коридора, тут же у него возникла идея, и он подозвал сестру к себе. Он был старшим братом, тридцатилетним мужчиной, и его власть над нею почти равнялась родительской.

Он кивнул головой в сторону окна.

— Посмотри-ка вон туда. Видишь этого юного петушка?

— О да, братец мой.

— Мне нужно, чтобы ты оказала мне услугу.

Ги кратко объяснил положение, хотя постарался умолчать о главном: ему не хотелось иметь за столом ещё одного королевского шпиона. Если Рене займется де ла Барром, проблема решится сама собой. Мальчишка будет польщен, и одновременно от него удастся отделаться.

Рене скрыла волнение.

— Но как?..

— По правде говоря, я предоставляю это тебе. Уважаемая мадемуазель, если у вас не хватит смекалки накормить молодого человека и занять его на пару часов, то вы годитесь только в монашки.

— А что мама скажет?..

— Маме я объясню. А теперь поспеши, пока он один. Да нечего тебе прихорашиваться, — добавил он, заметив, что Рене потянулась руками к своему головному убору. — Ты и так красавица.

Она выглядела более чем красавицей в глазах ослепленного Пьера, когда её шаги по садовой дорожке спугнули его грезы, и он увидел, что предмет его мечтаний приближается к нему наяву, предшествуемый собачкой. Это было чудо. Он почти не надеялся увидеть её ещё раз; но лицезреть её сейчас, и притом одну — это уже смахивало на колдовство. Пораженный чарами, он мог только молча взирать на нее.

Рене, со своей стороны, ещё никогда в жизни так не трепетала. Она выросла в деревне и могла по пальцам одной руки пересчитать юношей равного с ней положения, которых встречала, — о знакомстве вообще говорить не приходилось. Даже увидеть кого-то из них было целым приключением. Но познакомиться с юношей, встретиться наедине, без бдительного ока госпожи матушки, да ещё не с кем-то вообще, а именно с ним… это такое головокружительное событие, что она и думать о подобном не осмеливалась.

Перед Блезом она могла гордо вскинуть голову при упоминании о Пьере де ла Барре; но юноша неизменно присутствовал в её мыслях с той самой минуты, когда, перепрыгнув пруд, чуть было не свалился ей на голову. Она находила его очень мужественным и привлекательным. Одет он был превосходно. Ей нравились его кудрявые короткие волосы, вздернутый нос, ямочка на подбородке. Больше всего запомнилась — и пересиливала все прочие впечатления — его уверенность светского человека, придворный тон, от которого она чувствовала себе маленькой невежественной деревенской мышкой.

Сначала ей хотелось броситься наутек, но уж больно чудесный представился случай. Когда она шла по дорожке, у неё дрожали коленки. Сердце билось как-то странно. Она чуть не побежала вприпрыжку, но вовремя сдержалась.

От застенчивости каждый из них неверно оценивал другого. Девушке его пристальный взгляд показался высокомерным; а зачарованный Пьер видел в ней принцессу, а себя ощущал жалким прислужником. Юноша забыл поклониться; она забыла уроки матери или, вернее, мысль о них сбила её с толку.

— Монсеньор, — начала было она, но, спохватившись, поправилась: — Мессир…

— А?.. — выдохнул Пьер.

— Мсье, — снова поправилась она, — меня послали пригласить вас на ужин… Я хочу сказать, если бы вы оказали любезность… — Ей казалось невозможным выразить свои мысли в словах. — Если бы вы снизошли…

— Конечно, мадам, — поспешно ответил Пьер, — я хотел сказать — конечно, мадемуазель…

Она вспыхнула. Да он над нею насмехается!

— Ну, сударь, если вы предпочитаете быть развязным…

— Развязным? — Пьер просто задохнулся. — С вами, мадемуазель?

Рене бросилось в глаза, что он выглядит по-настоящему удрученным, и эта мысль придала ей смелости.

— Я имела в виду, что ужин готов. Но за столом в главном зале, там одни старики… — Для Рене к этой категории относился всякий, кому уже стукнуло двадцать пять. — Не согласитесь ли вы поужинать со мной?

— Черт побери! — У него вспыхнули глаза. Несомненно, это только сон!

— Не соглашусь ли я… — повторил он.

— Да.

— Где?..

— Ой, где угодно. Может быть, вот здесь, — она показала рукой, — в беседке. Я сейчас принесу корзинку.

По его виду она поняла, насколько он потрясен тем, что молодая девушка из хорошей семьи таким вот образом буквально бросается ему на шею.

Ей захотелось плакать. Если он сейчас отпустит какую-нибудь придворную шуточку, она точно расплачется.

— О господи Боже, мадемуазель, — пробормотал он, запинаясь, — это был бы верх блаженства. Я не смел надеяться… Это был бы верх блаженства, мадемуазель.

Наконец-то с глаз Рене спала завеса. По тону голоса можно было безошибочно угадать его состояние. Она вдруг улыбнулась ему:

— Ну, тогда я пошла за корзинкой.

И, пытаясь не спешить, чуть не вскачь пустилась обратно по дорожке, ещё более возбужденная, чем раньше. Только теперь она не так нервничала. Он ужасно симпатичный!

Пока её не было, к Пьеру снова вернулась ясность мысли, во всяком случае в такой мере, что он смог понять собственную неотесанность. Святой Иоанн! Так запинаться и пялиться! И позволить ей самой идти и тащить эту корзину! Что это такое с ним приключилось?

Впрочем, у него хватило соображения, чтобы найти ответ… Но если любовь на минуту сбила с него петушиную спесь, она могла хотя бы напомнить ему о хороших манерах!..

К тому времени, когда Рене вернулась, он уже полностью овладел собой. Он взял из её рук корзинку, погладил Кукареку, что-то заметил насчет удовольствия от еды на свежем воздухе в такой прекрасный вечер и, шагая по облакам, сопроводил её в беседку. Мало-помалу его головокружение прошло; но после этого он замолчал.

Рене, напротив, вдохновленная его восторженным вниманием, никогда ещё не говорила так хорошо. Она нашла, что он совсем не такой, каким казался, и ни чуточки не высокомерен. Она смогла даже поддразнить его:

— Вы и вправду так опасны для девушек, как говорит Блез?

— Ах, мадемуазель, ваш брат любит пошутить… Неужели я выгляжу опасным?

— Нет, — согласилась она, а затем прибавила тоном многоопытной дамы: — Однако, имея дело с мужчинами, никогда ничего нельзя сказать наверняка…

Что за чудный у неё голос! Его пронзила мысль, что если она забудет обращение «мсье»и скажет просто «Пьер», то у него остановится сердце.

— Разве вы не голодны? — спросила она.

Беседка, где стоял стол и скамьи, была любимым местом семейных трапез в летнее время. Рене выложила на стол содержимое корзинки: половину мясного пирога, каплуна — ещё горячего, прямо с вертела, два больших плоских ломтя хлеба, служивших вместо тарелок, две салфетки, два ножа и несколько груш на десерт.

— Пришлось схватить наскоро, что под руку попалось, — продолжала она. — В кухне просто дым коромыслом, а повариха, тетушка Алиса, такая несговорчивая… Я понимаю, что все это не очень красиво выглядит.

— Это чудесно.

— Тогда прошу вас, мсье, откушать.

Этот призыв расшевелил его, он отрезал два куска пирога и, прежде чем взять себе, на кончиках пальцев перенес один на её хлебную тарелку. Она залюбовалась его ловкостью: ни крошки начинки не упало на стол.

Но затем, уже взявшись за нож, она вдруг выронила его и подняла глаза на Пьера.

— Ах, мсье, что же это? Мы забыли молитву!

— Клянусь Богом, и правда!

И оба встали лицом друг к другу, склонив головы.

Последовала пауза. Пьер лихорадочно рылся в памяти, пытаясь вспомнить благодарственную молитву, которую слышал тысячу раз. Наконец она откуда-то выплыла:

«Пищу сию, которая перед нами, в доброте и святости своей благослови, ты, что питаешь весь мир. Аминь».17

Они перекрестились и сели. Пирог был великолепным. Она налила вина в кубок и прикоснулась к нему губами, прежде чем подать кубок ему:

— Ваше здоровье, мсье!

Он ответил как положено:

— С удовольствием принимаю из ваших рук, мадемуазель. — И постарался прикоснуться губами к тому же месту.

Ей нравилось, что он время от времени бросал кусочек Кукареку, который весьма одобрительно отнесся к этому чужому человеку и в конце концов запрыгнул к нему на скамейку.

Через некоторое время скованность прошла, хотя восхищение Пьера все возрастало. Он ухитрялся уплетать за обе щеки и одновременно внимать самому живому, самому очаровательному голосу, какой когда-либо слышал, — и самому интересному рассказу.

А Рене говорила об очень значительных вещах: о призраках, часто посещающих Лальер — в такие моменты шерсть на загривке у собак встает дыбом, — о повелителях волков, которые могут вести через лес волчью стаю, словно свору домашних собак («Господин мой батюшка видел это собственными глазами!»), о Добрых Дамах, феях, которые появляются почти везде, но их королева, Ла Файоль, держит свой двор неподалеку, у Пруда Добрых Дам — лесного озера, о мрачных развалинах «Монашьего двора» — заброшенного монастыря, где собираются колдуны.

Для Рене мир духов был не менее реален, чем большая дорога из Ла-Палиса. Ее приглушенный голос и таинственный взгляд делали этот мир реальным и для Пьера, который, впрочем, никогда не сомневался в его существовании. Только зубоскалы да еретики подвергают сомнению такие вещи. Он серьезно кивал или покачивал головой и крестился, по временам вставляя какую-нибудь мистическую историю. Духи все больше сближали их.

Однако даже эта тема не могла полностью завладеть его мыслями. Он думал лишь о том, что попал в рай, но, увы, ненадолго. Закатное солнце, лучи которого проникали сквозь листья винограда, оплетавшего беседку, спускалось все ниже. Скоро настанут сумерки, и тогда медленно растает во тьме сад с его зеленью и плодовыми деревьями, а с ним и этот час. А завтра он снова будет в пути.

Солнце садилось. Окна верхнего этажа вспыхнули огнем. Конические башни резче проступили на фоне неба. Низко летали ласточки. Он слышал позвякивание колокольчиков на шеях коров, возвращающихся с пастбища.

И наконец случилось то, чего он боялся. Рене замолчала и беспокойно глянула в сторону дома.

— Ну вот… Я думаю, там будут тревожиться…

— Нет, ещё нет, — умолял он. — Ужин в большом зале продлится несколько часов. Держу пари, они там ещё и с мясом не управились. Потом подадут десерт, начнутся разговоры… А до темноты ещё далеко.

Она покачала головой.

— Я уверена, мама скоро меня позовет…

Но он уже набрался смелости.

— Так зачем же оставаться здесь? Такой прекрасный вечер. Мы могли бы прогуляться…

Эта идея была такой удачной, что она сразу же согласилась. Живая пятнадцатилетняя девчонка ничего не могла поделать с собой — она согласилась. Да пусть её потом даже высекут за это — разве можно не использовать до конца свой единственный счастливый случай? Она тоже старалась сохранить навсегда эти драгоценные минуты. И где-то в её мыслях покачивалась подкова на розовой ленточке…

— Да! Мы пойдем к Пруду Добрых Дам. Здесь совсем недалеко через лес. Я покажу вам место, где танцуют феи.

Они оставили на столе остатки ужина и, держась так, чтобы беседка все время оставалась между ними и домом, выскользнули через неогороженный конец сада; Кукареку несся впереди. Короткая тропинка через поля привела их к лесу.

Между стройными, как колонны, стволами буков ещё было достаточно светло, ветви сходились над головой, словно арки собора, и лишь местами эту иллюзию нарушала темная крона сосны. Подлеска не было — крестьянки использовали его для хозяйственных нужд.

Пьер и Рене медленно шли бок о бок по мягкой тропинке. Он подавал ей руку как бы для того, чтобы помочь преодолеть рытвины и ухабы, и от её прикосновения все его тело трепетало.

Но в эти минуты он и не помышлял о плотской любви. Пьеру в его теперешнем настроении сама мысль о ней показалась бы кощунством. Нет, у него был достаточный опыт общения с женщинами, он вырос при веселом беспутном дворе, а сейчас служил кадетом в роте удальцов, для которых целомудрие отнюдь не представлялось добродетелью; у него бывали приключения, обычные для молодого человека его сословия. Но именно из-за них Рене казалась ему совершенно не такой, как все. Она не была ни накрашенной фрейлиной, ни молодой женой старика-горожанина, ни девчонкой из трактира. В его глазах она являлась воплощением невинности и грации, существом, которое нуждается в поклонении и защите. Он влюблялся, как принято это называть, не меньше десятка раз прежде, но сейчас знал, что такого с ним никогда раньше не случалось.

— Ночью будет гроза, — сказала она.

Пьер взглянул в ясное вечернее небо.

— Да нет же, мадемуазель.

Их голоса нарушали молчание леса, и они непроизвольно заговорили тише.

— Могу с вами поспорить. Здесь, в горах, она налетает быстро. Гроза уже чувствуется в воздухе.

Пари любого рода и по любому случаю были роковым пристрастием Пьера. Поистине, это будто о нем сказано: «Для него вся жизнь — сплошное пари». И он тут же воспользовался случаем.

— Идет. Мой браслет против ваших сережек, — он показал на свое левое запястье.

Пьеру это показалось удобным — и таким естественным — способом получить какую-нибудь вещицу на память о ней.

Она заколебалась — серьги были очень ценные, но насчет грозы она нисколько не сомневалась.

— Ладно, идет, — согласилась она. — Свой браслет вы проиграете.

Неожиданно для Пьера они оказались на берегу обширного пруда, со всех сторон окруженного деревьями. В сумерках поверхность воды напоминала бледно-палевое зеркало, на котором кое-где темнели пятна водяных лилий. Место это выглядело неприветливо. Без слов было ясно, что его посещают духи и призраки. Странную тишину, окутавшую пруд, не нарушали, а скорее подчеркивали случайные одинокие звуки: кваканье лягушек, всплеск рыбы на мелководье.

Рене прошептала:

— Вон там, на листьях лилий, и танцуют феи с эльфами. Они устраивают свои пляски перед Ла Файоль, которая сидит под тем деревом. У неё есть трон, сделанный из серебряной паутины. Сьер Франсуа-Ведун много раз их видел; но чтобы разглядеть их, надо иметь кошачьи глаза, как у него, и бывает это только в определенные ночи…

Пьер совершенно не страшился ничего, исходящего от человека; но сейчас, когда вокруг были духи, он находил успокоение в висящем на шее талисмане — его освятил сам папа.

— Блез когда-то катал меня на лодке по этому пруду, — добавила она. — Он ничего не боится.

Это замечание вернуло Пьеру храбрость.

— А здесь есть лодка?

— Да вот, смотрите.

И она указала на привязанную у берега маленькую плоскодонку с тупо обрубленной кормой.

— Здесь ловит рыбу сьер Франсуа. А больше никто не решается…

— Могу ли я послужить вам лодочником?

Рене заколебалась. Приключение с каждой минутой становилось все страшнее. Она и так уже отважилась на слишком многое, когда пошла гулять в лес вдвоем с де ла Барром, но уж плавать с ним вместе по водам Пруда Добрых Дам — это совсем непростительное безрассудство. Кто знает, какие ужасные чары могут обрушиться на них! И в этом случае она погубит не только свою жизнь, но и душу, ибо умрет во грехе… Пруд выглядел угрожающе в своем страшном спокойствии.

— Вы думаете, это можно?

Несмотря на талисман, Пьер вовсе не чувствовал себя уверенно, однако он не собирался уступать Блезу в храбрости.

— Ну же, мадемуазель, — произнес он романтическим тоном, — давайте попытаем счастья на воде!

И они спустились к лодке.

И тут Рене впервые заговорила громко:

— Конечно, Добрые Дамы не сделают нам ничего дурного. Я всегда их хвалила и желала им добра. Я никогда не причиняла вреда букам, а возле дома посадила боярышник, специально в честь Добрых Дам. Мы пришли сюда в гости к ним с открытой душой.

— Аминь, — сказал Пьер.

Учтивость помогла. Когда они отчалили от берега, Рене показалось, что вода теперь выглядит приветливее.

Она сидела на корме, лицом к Пьеру, который старался грести потише. Вдали от берега, в окружающем их блеклом свете, они, казалось, плыли между небом и землей.

И вдруг оба вздрогнули. Что-то заскреблось о лодку. Из воды высунулись две черные когтистые лапы и схватились за борт. Вынырнула лохматая голова. Таинственное существо завизжало на них.

— Ох, чтоб тебя! — Пьер уронил весло и схватился за кинжал.

— Ой, мамочка-а! — вскрикнула Рене, уставившись на чудище, а потом с облегчением перевела дух: — Ф-фу!.. Это же Кукареку.

Они забыли о собаке. Погнавшись за кроликом, Кукареку покинул их на берегу пруда. Но вода была для спаниеля родной стихией.

Рене разразилась сочувственными возгласами:

— Душенька моя! Моя ты крошка!

Чувствуя себя ужасно глупо, Пьер помог ей втащить в лодку насквозь промокшую собачонку и был вознагражден за это дождем холодных брызг, когда Кукареку встряхнулся.

— Черт возьми! — пробормотал он, вытирая лицо рукавом.

— О-ох! — произнесла Рене, оглядев свое платье. — Клянусь Богом, ты такой нехороший!

Кукареку ещё раз отряхнулся, обрызгав их с головы до ног, повилял хвостом и уселся, высунув язык.

После этого происшествия они почувствовали себя спокойнее, хотя продолжали разговаривать негромко, как в церкви. Рене села поудобнее, откинулась назад и даже опустила руку в прохладную воду. Они плыли вдоль зарослей водяных лилий у дальнего берега, где воздух был наполнен сладковатым ароматом цветов. Конечно, здесь, в гостях у фей, сорвать хоть одну лилию было бы грубым нарушением приличий.

В похвалу их призрачным хозяйкам Рене рассказала Пьеру об одной невесте из Варенна, что в Бурбонне, у которой была красивая кружевная фата. Вечером накануне свадьбы она повесила фату у кровати, тщательно расправив, чтобы утром увидеть её прежде всего остального. Была туманная ночь — как известно, самая благоприятная для Добрых Дам. И когда невеста проснулась, то обнаружила, что королева фей одолжила у неё фату для праздника эльфов и вернула вконец испорченной. Смятый мокрый комок, тряпка — ни высушить, ни выгладить невозможно. Бедная девушка в отчаянии залилась слезами… Но уже собирался свадебный кортеж, и пришлось ей надеть мокрую фату. И… вы никогда не догадаетесь…

У Рене глаза стали совсем круглые.

— Что же? — выдохнул Пьер.

— И вот, мсье, в солнечном свете мокрая тряпка превратилась в золотое кружево ценой в сотню крон за фут, такое великолепное и сверкающее, что глазам больно. Это был свадебный подарок фей. И, клянусь честью, он принес ей удачу, ибо весь свой век она прожила счастливо.

Наконец Пьер бросил весла, и лодка лениво застыла на воде. Феи были забыты ради чего-то ещё более чудесного. Настал час долгих пауз, застенчивых попыток, робкого поощрения…

Она никогда и не вспомнит о нем после этого вечера…

Да нет же, она будет помнить…

Он-то, уж конечно, никогда не забудет… Никогда…

Да?..

Ах, мадемуазель…

Добрые Дамы, без сомнения, раздосадованные тем, что ими пренебрегли, отомстили, заставив Пьера и Рене забыть о времени. Час обернулся двумя часами, сумерки превратились в лунный свет. А маленький челнок все скользил по глади зачарованного пруда.

— Что вы видите на луне, мсье?

— Ну… В Пуату говорят, что это человек, который срубил дерево в Рождество.

Она кивнула:

— Да, и теперь он должен вечно тащить охапку терновых веток. Я этим глупостям не верю. По-моему, больше похоже на перо на шляпе.

Ему очень хотелось спросить, на чьей шляпе, но вместо этого он сказал:

— Или на прядь волос…

— Скажите мне. — Она старалась, чтобы вопрос прозвучал непринужденно. — Кто ваша подружка? Какая-нибудь придворная дама?

— Нет.

— Она живет в Сен-Мексане?

— Нет.

Потребовалось ещё полчаса, чтобы разобраться с этой темой. К тому времени они превратили луну в свою шкатулку с драгоценностями. Сокровища, лежащие в этом ларце, надежно охранялись слепотой всего мира, предпочитавшего верить в дровосека, срубившего дерево в Рождество. Только Пьер и Рене знали, что на самом деле там лежит его перо и прядь её волос, памятные подарки этого вечера.

Будет ли он помнить?

А она?

Убедить себя и друг друга в этом — вот чем они были всецело поглощены.

А пока они беседовали, кто-то украл луну. Они подняли глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она исчезает в клубящихся тучах. Вдруг пропали и пруд, и призрачные деревья. Лес зашевелился и зашумел под налетевшим ветром.

— Ну вот, говорила же я вам! — воскликнула Рене. — Надо спешить. Быстрее! Нельзя, чтобы нас застигла здесь Дикая Охота.

— Дикая Охота?.. — повторил он, нащупывая весла.

— Да, или Веселая Охота. Так называют эти бури. Быстрее!

Но в темноте, сгущавшейся с каждой минутой, было не так просто плыть быстро. Какой-то панический страх надвигался на них вместе с бурей, летевшей с юго-запада. Кукареку скулил и прижимался к Рене. Брызнули первые капли дождя. Бормотание леса перешло в рев. Пьер, запутавшись, обнаружил, что застрял в зарослях лилий, и только вспышка молнии помогла ему определить направление.

Дождь хлестал уже всерьез, когда они добрались до противоположного берега, чтобы поставить лодку на место. Выбираясь из лодки, он разглядел при новой вспышке молнии напряженное лицо Рене.

— Мы не успеем добраться домой, — сказала она. — Нас застанет в поле. Я знаю здесь дерево с дуплом. Это недалеко. Поспешим…

В этот миг она споткнулась о Кукареку, который визжал и которого надо было успокоить.

— Мое сокровище!

Она подняла собачонку, схватила за руку Пьера и повела его, петляя между деревьями. Молния вспорола черноту.

— Здесь, — произнесла она.

Это было огромное дерево, не дуплистое, правда, а просто кривое, но под сильно изогнутым стволом и густым навесом ветвей можно было кое-как укрыться от дождя. Он окутал её плечи своим коротким плащом. Она бормотала «Аве Мария»и «Отче наш».

— Не бойся, — ободрял он её. — Буря нам не повредит. Ты выиграла пари…

— Я обычных бурь и не боюсь. А это — другая…

— Как это другая?

— Слушай…

Центр бури приближался. Она с грохотом мчалась через лес, словно тысяча конных охотников, улюлюкающих на собак; ветер выл, как огромная стая волков. Плети молний хлестали на флангах дождевой тучи. Пьеру показалось, что он ясно слышит копыта несущихся галопом коней и мягкий стук собачьих лап. Ближе, ближе…

— Господи, — пробормотал он, — это охота из самой преисподней…

Они инстинктивно схватились за дерево, словно их вот-вот должна была захлестнуть гиганская волна.

— Это Веселая Охота. — Голос Рене едва долетал до него, хотя она была совсем рядом. — Это призраки старых сеньоров злешних мест скачут по своим владениям. Они охотятся за душами людей…

Она крепче прижалась к дереву:

— «Радуйся, Мария, благодати полная…»

Он обхватил её рукой за талию, прикрыв, сколько мог, своим телом от ослепительных молний и яростно хлеставшего дождя. Но в его объятия попал и Кукареку, который, уютно устроившись на руках у Рене, счел все происходящее веселой забавой и радостно тявкнул прямо Пьеру в ухо.

Гребень бури прошел, умчался куда-то вдаль. Дождь прекратился почти так же внезапно, как начался. Очень быстро тучи рассеялись и выглянула луна.

— Вы очень промокли? — спросил он.

— Нет, не очень… благодаря вам.

Она с минуту стояла молча, глядя на жемчужно-серый свет, разлившийся между деревьями.

— Но я никогда не забуду…

— И я тоже, мадемуазель.

Наверное, ни он, ни она не имели в виду только Дикую Охоту. Ибо у любви тоже есть свои молнии. Их губы ещё горели от поцелуя, которым они обменялись, когда мимо скакали тени старых сеньоров.

Глава 6

Для многочисленного общества — такого, как принимали сегодня в замке, понадобилось накрыть стол в «нижнем», или «большом», зале — обширном помещении с мощными потолочными балками, расположенном справа от парадного входа, напротив кухни, том самом, где раньше де Норвиль беседовал с Антуаном и Ги де Лальерами.

На деревянные козлы положили толстые доски, и получился стол, за которым могли разместиться двадцать с лишним человек; вышитые скатерти — гордость мадам де Лальер — вместе с серебряными солонками, мисками, досками для резки хлеба, блюдами для фруктов, кувшинчиками для уксуса, ножами и ложками (все это составляло немалую долю семейного богатства) образовали в середине мрачного зала яркое, веселое пятно. Салфетки были надушены розовой водой домашнего приготовления.

Пол заново устлали свежим майораном и мятой. Разверстую пасть большого камина, которым не пользовались с зимы, набили сосновыми сучьями. Наполнили водой с солью ведра для охлаждения вина. До блеска начистили серебряные кубки, занимавшие две полки буфета, что указывало на благородный ранг семейства. Пропитанные жиром факелы, пока не зажженные, уже были вставлены в гнезда на стене.

Осматривая зал в последний раз, перед самым ужином, Констанс де Лальер с немалым удивлением обнаружила, что Блез сидит у холодного камина с единственным компаньоном — соколом по кличке Мюге, который восседал на жердочке у него за спиной, неподвижный, с колпачком на голове. Блез настолько погрузился в раздумья, что суета и шум слуг, добавлявших последние штрихи к картине накрытого стола, явно не могли отвлечь его. Такое уединение было совершенно не свойственно этому общительному молодому человеку, и мать задержала на нем пристальный взгляд.

— Ну что, Гийо-Мечтатель? Хватит тебе ерошить волосы. Ты уже похож на облезлую сову. Пять су за твои мысли!

Он поднял глаза, вздрогнув от неожиданности, потом хлопнул себя по коленке и встал.

— Они стоят больше, — улыбнулся он, — гораздо больше.

— О любви, я полагаю?

— А как же!

Однако, оценив его чересчур веселый тон, мадам де Лальер усомнилась в его словах.

— Время близится к ужину, — продолжала она. — Тебе следует быть с гостями, помочь развлечь общество, а не хандрить здесь. А мне нужно управляться со слугами…

— Как, ты не будешь с нами за столом?

— Нет, сегодня — нет.

Она уже собиралась уйти, но повернулась к сыну:

— Этот твой стрелок, молодой де ла Барр… я надеюсь, он не слишком большой проказник?

Блез усмехнулся:

— Да нет, благодарение Богу, не слишком. А что?

Мадам де Лальер пояснила, что Рене разрешили подать Пьеру ужин в саду. Это, вообще-то, возмутительное нарушение приличий, но за столом тесно, к тому же де ла Барр не вполне подходит для такой компании…

Блезу показалось, что её объяснения слишком многословны и несколько туманны. Он встревожил её, заметив:

— Ну да, для этой компании бывший паж герцогини Алансонской вряд ли подходит…

Ее веки на миг опустились.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду… Короче говоря, я надеюсь, что мсье де ла Барр — благовоспитанный молодой человек и не воспользуется удобным случаем…

— Не воспользуется, — заверил её Блез. — Он так глядел на Рене в кухне… пари держу, он влюбился в неё с первого взгляда.

— Боже мой! Но это значит…

— Это значит, что с Пьером де ла Барром она может чувствовать себя в такой же безопасности, как в обществе своего любимого ручного ягненка. Вот когда он не влюблен, тогда девицам лучше поберечься. Не беспокойся: я за него ручаюсь.

Мадам де Лальер покачала головой.

— Что за легкомыслие! Я все равно велю позвать её домой до темноты.

И поспешила к слугам — руководить.

Блез пригладил взлохмаченные волосы и присоединился к гостям, собиравшимся во дворе, вблизи парадного входа. Однако задумчивость, вызвавшая такое удивление у матери, не покинула его, хотя и не была чересчур заметна, когда он обменивался общими фразами с местными дворянами.

Многих он знал с юности, и они были ему по душе. Здесь присутствовали старик Гектор д'Анжере, сеньор де Брюзон, и его сын Ахилл; приехали родственник Блеза Хюг Нагю из Варенна, Робер де Гроссон, Франсуа де Шаренси, Луи де ля Суш, Шарль дю Пелу и другие, имена которых звучали привычно в этом доме. Это были грубоватые сельские помещики, независимые, упрямые и консервативные. Некоторые не умели ни читать, ни писать — и тем гордились.

Все они были хорошие бойцы, верные друзья и свирепые враги. Все они были люди того же корня, что и сам Блез, — люди, к которым он принадлежал, и ко многим он питал теплые, дружеские чувства.

Но вот притворяться они определенно не умели. Он не мог не заметить скрытности, зарождающейся враждебности, которой они никогда не проявляли прежде, и это причиняло ему душевную боль. От него словно отрекались, его отвергали.

Блез видел, как де Норвиль горячо шепчется то с одним, то с другим, явно убеждая их сделать что-то, не доставляющее им удовольствия. Некоторые гости, помоложе, отказывались наотрез. Они хмурились, плевались и отходили в сторону, собираясь группами.

Когда наконец среди гостей появился маркиз де Воль, одетый в черное, как приличествовало его возрасту, с королевским орденом Святого Михаила, сразу же стало ясно, о чем шептался де Норвиль.

Более опытные — или более понятливые — гости оказывали хотя бы видимость почтения королевскому министру. Что же касается молодых бунтарей, то самое большее, на что у них хватило выдержки, это угрюмо стоять в сторонке и держать язык за зубами.

Маркиз, словно ничего не замечая, с присущей ему непринужденностью болтал о пустяках, однако Блез слишком хорошо знал своего патрона, чтобы не разглядеть саркастического блеска в его глазах. Де Сюрси отлично понимал, что должно произойти.

Впрочем, очень быстро де Норвиль и все прочие смогли увидеть это и сами.

— Ах, мсье, — произнес маркиз, прерывая очередной отшлифованный комплимент де Норвиля, — чрезвычайно вам благодарен… Но довольно обо мне. Мне не терпится услышать о вашем недавнем путешествии в Англию. Это интересная страна, которую я не раз посещал во времена короля Генриха Седьмого…18 Мне говорили, что с тех пор англичане ушли далеко вперед, что построено множество прекрасных зданий с очаровательными парками. Это правда?

Де Норвиль умел хорошо владеть своим лицом, однако на мгновение он побледнел как смерть и уголки его рта безвольно опустились.

Его поездка в Англию была тайной. Предполагалось, что до его возвращения — около двух недель назад — о ней знал только герцог. С тех пор эта новость распространилась в узком кругу приверженцев Бурбона; но если она за такой короткий срок достигла Парижа, значит, среди них есть предатель. Разве только — наверное, в этом и заключается разгадка, — разве только де Сюрси поговорил с Блезом после своего приезда сюда. Да, конечно, этим все и объясняется. Ну, от Блеза он не много узнает…

— Что случилось, мсье? — осведомился маркиз.

— Ничего, господин мой… А что касается вашего вопроса, то я обнаружил в Англии высокое благосостояние. Торговля шерстью процветает, и я не видел более тонких сукон, чем те, которые сходят с английских ткацких станков. И на доходы от этой торговли строятся великолепные дома…

Де Сюрси отметил про себя, что многие из гостей только сейчас услышали об английском турне де Норвиля, зато другие, включая обоих де Лальеров, испытали нечто похожее на шок. Это было интересно, поскольку выдавало их как руководителей заговора.

— Согласен, мсье, — кивнул он де Норвилю. — Надеюсь, что вы подробно изложите нам свои впечатления об Англии. Меня, наверное, более всего беспокоит нынешняя английская политика или — что, по существу, одно и то же, — политика монсеньора Уолси19, кардинала Йоркского. Очень способный государственный муж… Мне не доводилось беседовать с ним со времени встречи между двумя королями, три года назад, близ Кале, когда Францию так красиво надули…20 Как он сейчас поживает? У вас ведь было, по-моему, пять бесед с ним — о нет, шесть.

Обрушилась такая тишина, что кудахтанье кур у конюшни показалось громовым.

Блез был ошеломлен не меньше прочих, однако его не так удивило, что маркизу точно известны все подробности посещения де Норвилем Англии, как дерзкая беззаботность, с какой де Сюрси выставлял напоказ свою осведомленность. Он был один против толпы разгоряченных фанатиков — и, казалось, изо всех сил старался спровоцировать их, в то время как обычный здравый смысл подсказывал, что лучше помалкивать. Де Сюрси явно не без причины раскрывал свои карты, и Блез, пытаясь разгадать его игру, чувствовал напряженное волнение. Он испытывал горячую симпатию к маркизу, потому что тот вел опасную игру, и ещё из-за мрачных косых взглядов Ги де Лальера. Братья никогда не умели смотреть на вещи одинаково.

— Ну что же, мсье, — добавил де Сюрси, — вы не имеете желания говорить о кардинале Йоркском? Вероятно, мои вопросы нескромны…

— Государь мой… — задыхаясь, выдавил де Норвиль и остановился.

В его смятенном сознании гнев и ненависть ещё не успели взять верх над изумлением и страхом; но они уже начинали закипать — неудержимый гнев, черная ненависть. Его ангелоподобные черты странно изменились.

Де Сюрси улыбнулся:

— Надеюсь, вы не слишком удивлены тем, что я знаю о ваших встречах с Уолси, не правда ли? Конечно же, вы не могли предполагать, что у короля Франции нет в Англии друзей, которые утаили бы от него такие занимательные новости, как деяния талантливого агента господина Бурбона… Не-ет, вы ведь не такой простак…

И добавил тоном насмешливого сожаления:

— Однако вижу, что расстроил вас, мсье… Примите мои извинения.

Слуга, уже давно ожидающий случая объявить, что ужин готов, вынужден был слегка потеребить за руку Антуана де Лальера, чтобы привлечь его внимание.

— Ах да, — пробормотал старый дворянин вдруг севшим голосом. — Конечно, конечно… Стол накрыт. Окажите мне честь, господа, войдите. И ещё раз — добро пожаловать.

Все общество во главе с де Сюрси, чей сан давал такое право, поспешило в дом.

Мадам де Лальер, обязанности которой не позволяли появляться среди гостей, удивлялась тишине. Ни слова, ни смеха, только шарканье ног.

«Господи! — подумала она. — Что случилось? Как на похоронах…»

Храня молчание, гости ополоснули руки в тазах, поднесенных слугами. Застольная молитва, произнесенная Антуаном де Лальером, прозвучала в полной тишине. За громким скрежетом тяжелых скамеек по кафельному полу не последовало обычного взрыва голосов.

«Господи!» — беспокойно повторила про себя мадам де Лальер.

Усевшись рядом с молодым Ахиллом д'Анжере, Блез не пытался завязать беседу; его сосед, видимо, тоже не имел такого желания. Обоим было о чем подумать.

Блез понимал, что близится критический момент — критический для него, как и для всех прочих. Время от времени люди за столом обменивались взглядами или перебрасывались вполголоса парой слов, однако было заметно, что гости угнетены и заняты своими мыслями.

И только маркиз, сидевший во главе стола между Антуаном де Лальером и де Норвилем, ел с хорошим аппетитом.

— А! — воскликнул он, и его голос отчетливо прозвучал на фоне мрачного царапанья ложек по тарелкам. — Что за превосходный луковый суп! Передай мое восхищение твоему повару, Антуан. Он — или она — должен сообщить мне рецепт. Овернский сыр, да? Нет лучшего сыра во Франции. Налей-ка мне ещё полмиски, дружок, — обратился он к слуге, стоящему за его стулом. — Я всегда считал, что добрый суп — основа основ хорошего обеда. И принеси мне, будь добр, кубок вина с пряностями.

И только после того, как он выбрал фазана среди нескольких предложенных ему блюд из птицы, только после того, как он похвалил начинку из каштанов, — только тогда он, казалось, заметил царившую за столом угрюмость и с деланной растерянностью оглянулся по сторонам:

— Что за черт? Ну и компания! Похоже, я здесь единственный, кто не проглотил язык. Господин де Норвиль, пью за ваше здоровье, сударь!

Приподняв шляпу, он поднес кубок к губам, потом передал его де Норвилю, который тоже обнажил голову и выпил, сумев пробормотать что-то в ответ.

Маркиз повернулся к хозяину:

— Антуан, можешь объяснить мне, почему это общество выглядит столь огорченным и встревоженным? В толпе монахов-цистерцианцев и то услышишь больше разговоров. Поделись со мной вашей заботой, в чем бы она ни состояла.

Де Лальер, нахмурившись, беспомощно глянул на Ги, сидевшего напротив, однако тот не поспешил на выручку отцу, и Антуану не оставалось ничего другого, как воспользоваться прежней отговоркой, теперь совсем уже пустой и нелепой:

— Да вот, Дени, мы тут все озабочены насчет того, как получше управиться с теми негодяями, что засели в горах. Говорят, их главарь — один из приспешников Монтелона, который…

— Да будет тебе! — оборвал его маркиз. — Давай говорить начистоту, тогда у этих господ, возможно, поднимется настроение. Не мучайся, ты не умеешь притворяться. Я совершенно уверен, что ваша встреча не имеет ничего общего с разбойниками. Она, без сомнения, касается политики — того, чью сторону принять в споре его величества и господина коннетабля. Разве я не прав?

Де Сюрси обвел стол смеющимися серыми глазами.

— Конечно же, я прав, и, конечно же, я тут для вас — досадная помеха. Однако позвольте мне кое-что вам сказать. Всю жизнь моим ремеслом была политика, и мне немало известно о деле, которое вас собрало. Возьмите меня к себе в советники. Если захотите, я могу вам кое-что посоветовать. Если нет — давайте, ради Бога, получим удовольствие от ужина, и я пожелаю вам доброй ночи, когда он будет окончен. А после продолжайте свое собрание, как будто меня тут и не было. Ну, так что вы предпочтете?

Взгляды всех сидевших напротив обратились на маркиза, а те, что находились по обе стороны от него, наклонились вперед, вытянув по-журавлиному шеи, чтобы лучше видеть его. В зале по-прежнему сохранялась тишина, но теперь все просто затаили дыхание. Блез, не догадываясь, что задумал маркиз, тем не менее восхищался его смелостью. Не так-то легко это было — выдержать враждебные взгляды всех, кто сидел за столом.

Вызов, который читался в этих взглядах, выразил де Норвиль:

— Нам не помешает узнать, как много вам известно.

Маркиз повернулся к нему:

— Ну что же, я скажу вам. Мне известны имена всех и каждого, кто сопровождал герцога Бурбонского во время его так называемого паломничества в Нотр-Дам-дю-Пюи, которое окончилось в Монбризоне две недели назад. Некоторые из присутствующих были там. Более того, мне известно, что сеньор де Борен, посланник императора, посетил упомянутого герцога в упомянутом месте и убыл, весьма удовлетворенный беседой. Я знаю, мсье, о вашей деятельности в Англии. Я знаю и остальное. Так что, прежде чем вы начнете побуждать этих господ потерять свои жизни и земли в безнадежной авантюре, им было бы невредно посоветоваться со мной.

И тут наконец плотина молчания прорвалась. Посыпались проклятия. Ги де Лальер грохнул по столу кулаком с такой яростью, что посуда подпрыгнула.

— Если вам и королю известно все это, — возвысил он голос, — то почему герцог Бурбонский все ещё находится на свободе в своем городе Мулене? Почему его не уволокли в Париж или в Лош?21 Я вам отвечу, почему! Потому что королю известно и то, что сто тысяч мечей готовы сказать свое слово за монсеньора де Бурбона, что в его владениях все, до последнего человека, поднимутся на защиту его заслуженного титула. Безнадежная авантюра, вы говорите? Нет, черт побери, не безнадежная, это верное и благородное дело. А какова ваша цель? Подорвать нашу решимость? Лишить нас мужества? Поверьте мне, мсье, для этого потребуется нечто посерьезнее, чем ваши советы…

Он запнулся на полуслове, потому что маркиз вновь занялся своим фазаном и явно посвятил ему все внимание. Трудно бросать страстный вызов человеку, всецело поглощенному разделыванием птичьей ножки.

К Блезу наконец вернулась ясность мысли, он стал кое-что понимать и восхитился не только дерзостью замысла де Сюрси, но и блестящим его исполнением.

Маркиз воспользовался этим случаем, чтобы нанести удар по заговору, удар, который мог иметь огромные последствия. Обо всем, что здесь произошло, узнает каждый сторонник Бурбона во Франции. Более робкий — или менее сообразительный — человек предпочел бы не совать палку в осиное гнездо и наутро поскорее уносить ноги. А де Сюрси, использовав ситуацию, собирался в одиночку сделать больше, чем целая армия.

Дело Бурбона было далеко не безнадежным; но если бы маркизу удалось сейчас влить несколько капель сомнения в вены заговора, если бы он смог создать впечатление, что знает гораздо больше, чем говорит, и что вся эта затея — мертворожденная, то сумел бы внести смятение в ряды заговорщиков и, возможно, погубить заговор.

Но дело было не только в этом. Блез достаточно хорошо знал отношение маркиза ко всякого рода кровопролитию и особенно к гражданской войне. Сейчас трудно было понять, что преобладает в душе де Сюрси, — верность королю или сочувствие людям.

В эту минуту Блез впервые осознал, что значит быть государственным мужем. До сих пор он по-солдатски презирал все профессии, кроме воинской. А теперь увидел воочию великолепное и дерзновенное действие, выполненное без меча. Затаив дыхание, он ждал, что будет дальше.

— Я ещё раз спрашиваю, — повторил Ги де Лальер, — почему король не предпринимает никаких шагов, если ему известно так много?

Прежде чем ответить, де Сюрси обглодал ножку фазана, окунул пальцы в миску, поданную слугой, и вытер салфеткой. Наконец он проговорил:

— Потому что Карл Бурбонский — принц крови и родственник его величества. Король рассчитывает посетить его в Мулене перед прибытием к войскам в Лион. Он намерен призвать герцога сохранить верность и вернуться к своим обязанностям коннетабля Франции в предстоящей кампании. До тех пор не будут предприняты никакие шаги.

— А если герцог не сделает этого?

— Вот тогда его величество и будет решать.

Де Норвиль рассмеялся. Обводя взглядом гостей, он приглашал их последовать своему примеру.

— Иначе говоря, ограбь человека, а потом повесь его, если он попытается вернуть свою собственность. Но, возможно, вы согласитесь, что нужна очень крепкая веревка, чтобы повесить Левиафана, которым стал мсье де Бурбон при поддержке Англии и Священной Римской империи.

— Ну-ну, — пожал плечами маркиз, — давайте-ка не отклоняться от темы. — Он снова обратился к Ги де Лальеру: — Вот вы сказали, что моя цель — лишить вас мужества, и вы не слишком ошиблись, хотя я назвал бы это иначе: разбавить водой ваше вино, указав на факты. Вы произносите громкие слова, мыслите крупными масштабами. Только где ваши сто тысяч мечей? В Англии, в Германии, в Испании — но только не здесь. Что вы станете делать, когда маршал де ла Палис и Великий Магистр Франции двинут свои силы против вас из-под Лиона? Подоспеют ли к вам вовремя ваши сто тысяч мечей? Не-ет, друг мой, не успеют.

— У господина моего Бурбона достаточно крепостей, — вставил Антуан де Лальер. — Чтобы их взять, потребуется много времени.

— Нет, не много, — возразил маркиз. — Даже Шантель не выстоит и двух дней против королевской артиллерии. А тем временем ваши владения будут разграблены дочиста.

— Но, клянусь Богом…

К спору присоединились другие гости. Страсти накалялись. Люди постарше сидели, задумчиво пощипывая подбородки. Маркиз дал им богатую пищу для размышления… Подали мясные блюда, и спор прервался, но обильное возлияние ещё больше разгорячило кровь.

Поглощенный разговором, Блез с удивлением заметил, что окна потемнели и в неверном свете факелов стало труднее различать лица. Но тут же забыл об этом.

Его сбивал с толку не один лишь конфликт между Бурбоном и Валуа, между провинцией и нацией. Он впервые в жизни ощутил разлад в себе самом. Бесшабашный солдат, каким он был всего несколько часов назад, не стал бы терзать себя подобными сомнениями. Семейные традиции, привязанность к родным, чувство справедливости, благородство дела герцога — все это взывало к сердцу молодого человека, который до сих пор жил, скользя по поверхности. Хотя эти чувства имели над ним большую власть, он начинал понимать важность проблем, о которых говорил маркиз.

— Для тебя все эти споры, конечно, ничего не значат, — насмешливо ухмыльнулся Блезу молодой Ахилл д'Анжере. — Ты будешь по-прежнему получать жалованье от короля. Но, клянусь Богом, я далеко не уверен, что могу тебя поздравить…

Тем временем подали груши и сыр. Вдоль стола пронесли серебряную вазу-кораблик с цукатами, и все рассеянно брали из неё сласти. В зале пахло смесью винных испарений и не рассеявшегося ещё крепкого духа жареного мяса. В разогретом и душном воздухе повисла напряженность.

Блез заметил, что де Норвиль, то подмигивая одному, то улыбаясь другому, подстрекал против маркиза гостей помоложе, но тот явно был для них противником не по зубам.

Великий человек, сказал себе Блез с восхищением. Что же делает де Сюрси великим? По сравнению с ним даже гости постарше казались неопытными зелеными юнцами с тем же ограниченным кругозором, с теми же предрассудками, разве что лица их были изборождены морщинами. И де Сюрси когда-то походил на них, но он взрослел, совершенствовался, становился все более зрелым, и в этом было его величие.

Как взрослеют люди? Блез старался уйти от ответа на этот вопрос. Его вдруг захлестнула волна жаркого беспокойства и недовольства собой.

— Вы, стало быть, предлагаете нам праздновать труса, — бушевал Луи де ла Суш, — распрощаться с честью, покинуть монсеньора в беде и рассыпаться в любезностях перед ограбившим его подлецом, потому как в противном случае тот подлец, значит, ограбит и нас? Может, лавочникам это и пристойно, только, изволите видеть, так уж получилось, что мы — французские дворяне из Форе!

Маркиз улыбнулся. Он уже давным-давно узнал, что дворяне мало чем отличаются от лавочников — разве что спесью.

— Французские дворяне? — повторил он. — Что ж, тогда и действуйте, как подобает французам. Честью клянусь, в эту минуту вы куда больше испанцы и англичане. Или Франция для вас значит меньше, чем Форе? Ради своего герцога и своего графства вы готовы разорвать её на куски, снова впустить англичан, изгнать которых помогали ваши деды22, отдать юг страны Испании. И вы ещё называете себя французскими дворянами! Вот она, ваша дворянская честь! Клянусь праздником тела Господня!

Выражение «Клянусь праздником тела Господня», которое было любимой божбой Баярда, напомнило Блезу один давний, почти забытый случай. Дело было два года назад, во время отчаянной обороны Мезьера против намного превосходящих сил, когда Баярд отражал последнее имперское вторжение. Уже тогда вовсю спорили о деле Бурбона.

Бравый капитан и ещё несколько человек, среди них и Блез, сидели за обедом — если кусок убитого мула с водой можно назвать обедом, — и Баярд со свойственной ему веселой улыбкой прислушивался к общему разговору. Наконец он сказал:

— Клянусь праздником тела Господня, я такой же хороший друг мсье коннетаблю, господа. И я сожалею о его бедах. Но когда дело доходит до того, чью сторону взять… Так вот: я знаю только две вещи — Бога и Францию. Для простого человека этого достаточно.

В то время Блеза гораздо больше занимало жесткое мясо, чем замечание Баярда. Но сейчас, после ответа маркиза на слова де ла Суша, оно вновь прозвучало у него в мыслях — с силой откровения.

Франция! Не то или иное герцогство, а Франция!

Антуан де ла Лальер взорвался:

— Хватит с нас пререканий! Если монсеньор де Воль предпочитает поддерживать тирана, пусть улаживает это дело со своей совестью. По крайней мере он говорил смело и честно, и я благодарен ему за это. Что же касается меня, — грубое лицо де Лальера стало ещё больше похоже на высеченное из гранита, — что касается меня, то я не буду раболепствовать и пресмыкаться из страха перед королем. Я не буду плясать по новой моде. Мне больше подходят старые обычаи — старая верность, старинное достоинство, клянусь Богом! Плевать я хотел на это новое столетие! И коль дело дойдет до того, чтоб помирать, то я хотя бы избавлюсь от ваших новых мод…

Он поднял руку:

— Благородные господа! В хорошую погоду и в ненастье — я с герцогом.

Взметнулись другие руки:

— И я… И я…

Так сильно было общее настроение, что никто не осмелился отступить, хоть некоторые руки и тянулись вверх довольно медленно.

Дени де Сюрси откинулся на спинку кресла. Он сделал все, что мог. В эту минуту глаза его остановились на Блезе. Он мог догадаться, каким будет выбор молодого человека, и заранее простил его. В двадцать три года одобрение близких людей, слова «честь»и «благородство» перевешивают все остальное — именно так, наверное, и должно быть…

Все уставились на Блеза. Он сидел, сжав кулаки, понимая, что означают эти поднятые руки.

Антуан де Лальер старался говорить ровным голосом:

— А ты, сын мой?

У Блеза пересохло во рту. Ему было трудно даже просто говорить, не то что выбирать слова.

Но наконец он сказал:

— Нет. Я буду верен присяге, данной королю.

Он услышал презрительный ропот вокруг стола и не осмелился поднять взгляд на отца. И потому не увидел, как вдруг по-новому вспыхнули глаза Дени де Сюрси.

Глава 7

Обильная еда, обильная выпивка и бурные эмоции раскалили настроение до точки взрыва. Наглость некоторых гостей из молодых начала проявляться в беззастенчивых замечаниях и насмешках.

Чтобы не доводить дело до беды, маркиз обратился к Антуану де Лальеру, который после заявления Блеза не проронил ни слова.

— Ну что же, кум, после того, как мы возблагодарим Господа, прошу твоего разрешения откланяться. Тебе и твоим друзьям надо обсуждать ваши планы. А мне — выезжать завтра на рассвете… Если погода позволит, — добавил он, потому что на дом налетел первый порыв бури и по залу пронеслась волна холодного воздуха.

Не отвечая, де Лальер встал, и по этому знаку поднялись все, обнажив и склонив головы. Привычка заставила их искренне отдаться краткой молитве. Однако, едва она окончилась, языки развязались снова.

Обогнув стол, Блез присоединился к де Сюрси. Отец и брат, казалось, не замечали его, и он избегал смотреть на них.

— Итак, доброй ночи всему обществу, — произнес маркиз.

Однако ему не удалось уйти без заключительной стычки. Рауль де Верней, здоровенный неповоротливый молодой помещик, загородил маркизу выход. В округе побаивались этого громилу и смутьяна, но его физическая сила и самоуверенная манера поведения привлекали молодых сельских дворян. Его тупое лицо после выпивки налилось кровью. Он явно собирался порисоваться перед друзьями. Возвышаясь над маркизом, который был ниже его на целую голову, де Верней злобно пялился на него, но де Сюрси держался так, что тот выглядел перед ним неотесанным мальчишкой.

— Одну минутку, господин мой, если вы не против!

— Ну?

— Мне бы хотелось задать ещё один вопрос…

— Ну?

Де Верней демонстративно подмигнул своим приспешникам, которые с готовностью придвинулись ближе.

— Вы были настолько любезны, отвечая тут на вопросы… Я не хотел бы навязываться вам…

— Ближе к делу, мсье.

Язык у де Вернея заплетался, но он кое-как сумел доковылять до следующей фразы:

— Вы уверены, что это вас не затруднит?

Со снисходительностью человека, которому приходится говорить с пьяным, маркиз сказал, что нет, не затруднит.

— Ну, тогда, монсеньор, — де Верней снова оглянулся на своих сторонников, — тогда нам хотелось бы узнать, когда вы в последний раз целовали королю задницу.

Его гогот слился со звуком пощечины, которую отвесил ему де Сюрси.

Де Верней отшатнулся, но тут же с ревом бросился в драку. Однако столкнулся он не с маркизом, а с Антуаном де Лальером, который встал между ними. Лицо старика было достаточно грозным, чтобы утихомирить буяна.

— Вот как! Ты оскорбляешь моего гостя в моем доме? И не хватайся за нож, а не то, клянусь Богом!.. Здесь я хозяин!

Но де Вернея не так просто было укротить.

— А что, не все гости одинаковы? Вы видели — он меня ударил. Я требую удовлетворения…

Чья-то рука схватила крикуна за плечо и резко повернула кругом.

— К вашим услугам, — сказал Блез.

Какое это было облегчение — после всей муки нынешнего вечера броситься в такое простое дело, как поединок!

— К вашим услугам, — повторил Блез, и шрам у него на носу заметно побелел. — Ты, конечно, не настолько самонадеян, чтобы добиваться чести получить трепку от самого господина маркиза. У него найдутся дела посерьезнее. Но он не лишит этого удовольствия меня. Я тебе дам удовлетворение — в конном или пешем поединке, любым оружием, которое ты выберешь. Или сейчас же…

— Хватит! — голос маркиза был подобен удару топора. — Ты что, собираешься драться с пьяным олухом? Я вообще жалею, что дал ему оплеуху. Удовлетворение, как же! С таким управляются лакеи…

Гроза, та самая, что застала Пьера и Рене в лесу, в какой-то мере помогла людям в зале — дала передышку в споре. Ее ярость — мощь ветра, непрерывная пляска молний и раскаты грома — как бы напомнила о мелочности человеческих страстей и на короткое время утихомирила их.

Де Норвиль, используя все влияние, которое давало его положение при герцоге, поспешил к де Вернею, и ему удалось отвести в сторону буяна и его сторонников. Почти сразу же они сбились в молчаливую группу, внимательно слушавшую то, что говорил де Норвиль. Другие, напуганные бурей, замерли неподвижно. На людей нахлынули суеверные страхи, принесенные на крыльях воющего ветра.

— Дикая Охота! — шептали они.

Их призрачные предки, бывшие властители этих мест, мчались по небу, взывая к ним.

— Это плохой знак, — мрачно произнес Антуан де Лальер. — Он предвещает войну и смерть…

— Неужели понадобилась гроза, чтобы тебе в голову пришла эта мысль? — отозвался маркиз. — Я весь вечер только о том и толкую, но ты ничего не слышишь… Ну что ж, значит, поверь ветру, если не поверил мне. И подумай наконец своей головой…

Его взгляд скользнул по де Норвилю.

— Было бы меньше войн, если бы ловкие мошенники не рассчитывали извлечь из них выгоду.

Но де Лальер смотрел мимо него.

— Слуги с факелами ждут тебя, Дени.

Маркиз поклонился.

— Спасибо тебе. Да хранит Бог это общество.

И в сопровождении Блеза он вышел в прихожую, в кромешную тьму, которую освещали лишь неровный свет факелов в руках двух пажей и отдаленные вспышки молний.

Пройдя в отведенную де Норвилю спальню, Блез начал укладывать свои вещи обратно в седельные сумки. Дальнейшее сближение с агентом Бурбона стало невозможным. Кроме того, после ссоры с де Вернеем благоразумие подсказывало, что маркизу нужна усиленная охрана, которую не могли обеспечить его слуги, поэтому было решено, что Блез проведет эту ночь у него в комнате.

Он двигался механически. Его сердце переполняла боль. Вспоминая глаза отца и брата, Блез понимал, что эта ночь, вероятно, будет последней, которую он проведет в Лальере. Сегодняшний вечер отсечет все прошлое: отрубит корни и жилы, которые сязывали его с детством, отчим домом, семьей. Отныне и навеки он не принадлежит к своему роду, у него больше не осталось своего места на земле. Но в то же время он ощущал и торжество. Он знал, что сейчас сильнее, чем был прежде.

Закончив распихивать свои пожитки по сумкам, он постоял немного, уставясь на тонкую восковую свечу на ночном столике. Гроза уже пронеслась. В большом зале внизу ещё слышались голоса: заговорщики уточняли свои планы с учетом предостережений де Сюрси. Несомненно, на рассвете к Бурбону отправится гонец со срочным сообщением.

Внимание Блеза привлек свет в дверях, он оглянулся и увидел на пороге мать. Она вошла как всегда спокойно и поставила свою свечу рядом с той, которую принес Блез; потом постояла минуту, глядя ему в лицо.

— Печальное возвращение домой, сын мой.

— Ты знаешь, что произошло?

— Да, я слушала у боковой двери. Мне нужно было знать.

Он бепомощно развел руками, но не нашелся, что сказать.

— Ты вырос, сынок, — вдруг заметила она. — Я думала, ты никогда не повзрослеешь… Ты поступил, как мужчина. Я горжусь тобой.

— Значит, ты не… ты не… — проговорил ошеломленный Блез.

— Нет. Ты поступил правильно. Знаешь пословицу: «Умный держится против ветра, дурак позволяет ветру нести себя». Я не могу твердо сказать, что сделала бы на твоем месте, но ты поступил хорошо. Ты решился на трудный выбор.

Он пожал плечами:

— Да… И теперь…

— И теперь тебе придется платить за это. — Она шагнула вперед и взялась руками за края его короткого плаща. — Твой отец и брат будут вместе с герцогом. Мой долг — оставаться с ними. Я знаю, как тяжело тебе покидать нас.

Он прикрыл её руки своими ладонями.

— Ты понимаешь, почему я так поступил?

— Да. Нелегко выбирать между прошлым и будущим. Но будущее больше, чем прошлое, Франция больше, чем Форе… — Она подняла лицо к нему, и он увидел слезы в её глазах. — Но слушай, сынок. Никогда не думай, что у тебя нет домашнего очага и приюта. Они здесь… — Она прижала руки к груди. — Они здесь. Всегда.

Она крепко обняла его. Он ощутил её тепло, утешающее и исцеляющее.

— Для того и существуют матери, — добавила она. А потом, немного устыдившись такого открытого проявления чувств, отстранилась. — Я возлагаю на тебя большие надежды, Блез. Сделай так, чтобы я тобой гордилась. Если любишь меня, стань великим человеком. Обещай мне.

Блеза поразили её слова, они были как бы отзвуком новых мыслей, только-только начавших бродить, словно дрожжи, у него в голове. Но он смог лишь улыбнуться в ответ.

— Кем бы ты хотела меня видеть? Капитаном над сотней кавалеристов? Маршалом Франции?

— Это был бы успех, — ответила она. — Но величие не определяется успехом или удачей. Оно в умении видеть дальше и глубже других… И в готовности забыть о себе ради великого дела.

Он кивнул:

— Я понимаю, о чем ты говоришь.

— Твой отец и Ги, — продолжала она, — погубят себя ради монсеньора де Бурбона. И поскольку жертва их бескорыстна, они заслуживают прощения. Но они слепы. Они не видят, что красивые фразы не могут заменить мыслей и прошлое не в состоянии соперничать с будущим. Сегодня вечером ты стал свободным человеком. Думай о случившемся именно так и не считай, что ты отвержен…

— Спасибо тебе, — произнес он хриплым голосом. — Я только теперь постиг твою мудрость и величие души, и для меня честь быть твоим сыном.

— Такая уж честь… — Она погладила его по волосам, задержав на минуту руку. — Лохматый ты мой!.. — и улыбнулась.

А потом снова стала серьезной.

— Послушай, Блез, ты должен помнить о сестре. Если падет герцог Бурбонский и король станет мстить, может оказаться так, что мы не сумеем её обеспечить…

Она запнулась на этой безрадостной ноте. Потом вдруг ахнула:

— О Господи, за всей этой суетой внизу я совсем забыла о Рене. Я даже не знаю, пришла ли она…

Блез застегивал сумки.

— Да конечно же пришла. По-твоему, они остались бы в саду во время грозы? Ты найдешь её уже в постели, она спит.

— Дай-то Бог! Подожди, пока я взгляну на нее. Никогда я не была такой забывчивой…

Мать торопливо выбежала, а он остался на месте, задумчивый и отрешенный. Но вскоре она вернулась.

— Ты был прав. Она крепко спит…

Мадам де Лальер не догадывалась, что Добрые Дамы позаботились о Рене и уложили её в постель ровно за пять минут до прихода матери.

— Ты позаботишься о ней, Блез, если с нами что-нибудь случится?

Он проглотил комок в горле.

— Ты ведь знаешь, что позабочусь. Однако ничего случиться не должно. Ты будешь мне писать? Сообщать новости? Я прошу тебя. И попытайся удержать отца, чтоб не слишком глубоко увяз…

Она покачала головой.

— Попытаюсь… Конечно, я буду писать. Любой курьер, отправляющийся в Италию, будет знать, где найти мсье де Баярда…

Она взглянула на сумки:

— Где ты будешь спать?

— Монсеньор де Воль попросил меня разделить с ним ночлег.

— Ну вот, видишь, — улыбнулась она, — это уже шаг вперед… Делить ночлег с Дени де Сюрси — это немало. Спокойной ночи, сын мой, любовь моя.

Он опустился на одно колено и поцеловал ей руку. А потом крепко обнял.

На следующее утро, вскоре после того, как рассвело, все обитатели замка, постоянные и временные, собрались на мессу в холодной часовне, дверь которой выходила прямо во двор. Однако некоторые из вечерних гостей — и среди них де Верней с друзьями — уже уехали. Было понятно, что они отбыли в Мулен с вестями для герцога. Прочие же, и господа, и слуги, стояли на коленях на голых плитах каменного пола перед алтарем, и деревенский священник нараспев читал свою латынь. Многие уже были одеты в дорогу и собирались распрощаться сразу же после мессы. Снаружи, во дворе, ожидали оседланные кони и навьюченные мулы.

Блезу служба казалась непривычно серьезной и печальной. Хотя Антуан де Лальер ещё ничего не сказал, его поведение со вчерашнего вечера не изменилось, и он не ответил утром на приветствие сына.

Блез стоял на коленях рядом с Дени де Сюрси. Вокруг него были знакомые и родные лица, которые он, наверно, уже никогда не увидит вот так вот все вместе. Он молился за каждого из членов семьи и просил Бога, чтобы теперешняя темная туча оказалась лишь мимолетным облаком…

Для Пьера де ла Барра служба тоже была торжественной и исполненной значения, хоть и в другом, более счастливом смысле. С того места, где он преклонил колени, он прекрасно видел Рене, а она — его. Ни он, ни она не смотрели на алтарь, разве что призывали его в свидетели своего немого разговора. Их глаза были гораздо красноречивее слов — они говорили об очаровании вчерашнего вечера и о том, что сегодняшнее утро не менее прекрасное.

Ты будешь верен? Ты будешь помнить?..

Ах, клянусь Богом, тысячу раз да, тысячу раз!..

И оба обращали затуманенный грустью взор к алтарю. Чуть отвернув рукав, чтобы показать ему его браслет у себя на запястье, она едва заметно кивнула. То, что носил он, останется с нею навсегда, словно частица его самого. Счастливчик-браслет!.. Пьер испугался, когда месса кончилась. Никогда служба не казалась ему такой короткой.

— А теперь, мадам, — обратился де Сюрси к хозяйке дома, когда небольшое собрание рассыпалось по двору в разгорающемся свете июльского утра, — и ты, Антуан, друг мой, я свидетельствую свое почтение вашим милостям. Время нам садиться в седла. Всем путешественникам известно, что час до полудня стоит двух часов вечером. Благодарю за прекрасное угощение, молю Бога о вашем счастье. — Он понизил голос: — И пусть Господь в доброте своей заставит вас немного подумать о том, что я говорил вчера вечером!

Де Лальер пропустил намек мимо ушей.

— Надеюсь, вам будет угодно принять чашу и немного закусить перед отъездом.

Маркиз молча проглотил пренебрежение к своим словам. Однако Жана де Норвиля, который подошел, красивый и обаятельный, как всегда, он встретил по-другому:

— Мы с вами можем обойтись без любезностей, мсье. Добрых людей, которые ошибаются, я жалею, но негодяев, сбивающих их с толку, я ненавижу. Возвращайтесь-ка лучше в Англию или в Савойю; в любом другом месте вам будет безопаснее, чем во Франции.

На губах де Норвиля появилась бледная улыбка.

— Если вы пророк, монсеньор, то, может, было бы мудрее подумать о своих собственных делах…

— Ага! — воскликнул маркиз, отвечая в том же тоне. — Братец Лис, какой у тебя длинный хвост!

И отвернулся.

После того как отъезжающим гостям подали вина и хлеба, чтобы они дотянули до позднего завтрака где-нибудь по дороге, Блез наконец услышал приговор.

Как требовал обычай, он преклонил на прощание колено перед отцом и матерью; но Антуан де Лальер отступил назад.

— Мсье, — произнес он резким и четким голосом, — вы избрали путь, противоположный моему, так что, если мы встретимся снова, то встретимся врагами. Вам доставляет удовольствие поддерживать тирана и покидать своего природного господина, когда он нуждается в вашей поддержке. Осмелюсь предположить, что вы рассчитываете получить от этого выгоду — приспособленцы часто выгадывают, — но, так это или иначе, вы больше не один из нас. Если бы вы оставались у себя в гарнизоне, вас можно было бы извинить. Но вы приехали сюда. Вы видели, что ваш отец и ваши друзья готовятся рискнуть всем ради благородного дела, которое должно было стать и вашим. И вы не решились поступить, как подобает мужчине. Что ж, в таком случае вы не смеете вернуться сюда, пока я жив. Это вам понятно?

Столь велик был гнев Антуана, что он произнес свой приговор публично, посреди двора. Столь велика была общая привязанность к Блезу, что все, за исключением разве что де Норвиля и нескольких самых ярых приверженцев Бурбона, выглядели ошеломленными и подавленными. Рене и Пьер, которые ничего не знали о происшедшем за ужином, были потрясены так, словно земля разверзлась перед ними. Старые домашние слуги качали головой и перешептывались. Мадам де Лальер побледнела.

На этот раз Блезу было нетрудно взглянуть отцу в глаза.

— Я не приспособленец и не трус, — ответил он, — и вы это знаете. Вы совершили горькую несправедливость, назвав меня так. Будьте уверены, господин отец мой, что я понимаю ваше желание.

— Антуан, — вмешался маркиз, — не будь же слепым дураком!

Щеки Антуана залила ещё более густая краска гнева.

— С вашего позволения, я сам буду судьей своему сыну. Довольно с нас ваших советов. Вас принимали здесь лишь по долгу старой дружбы. Но этот долг уже уплачен.

Маркиз улыбнулся:

— Вот ещё глупости! Молю Бога, чтобы он остудил тебе голову, Антуан, ибо ему одному это под силу.

Он повернулся к Констанс де Лальер.

— Прощайте, госпожа моя и добрейший друг мой. Да пошлет вам Господь долгие и счастливые годы!

И, кивнув пажу, державшему под уздцы мула, поднялся в седло.

Блез поцеловал Рене, обменялся пристальным взглядом со старшим братом и ещё раз поднес к губам руку матери. Ее глаза послали ему прощальное благословение. Потом вскочил на коня и последовал за де Сюрси через ворота замка, ни разу не оглянувшись назад.

Пьер де ла Барр ехал последним в небольшой кавалькаде, он сидел, полуобернувшись в седле и держа шляпу в руке, пока дорога не нырнула в низину, скрыв все позади.

Антуан де Лальер зашагал в дом. Там и нашла его жена через несколько минут; он сидел на скамье в большом зале. Голова его поникла, и он не поднял глаз на супругу. Ей показалось, что со вчерашнего вечера он постарел на много лет.

Глава 8

В это утро Франсуа-Ведун засел у обочины дороги — неподалеку от деревни Лальер, однако в таком месте, чтобы его наверняка не было видно от последнего дома; засел и стал ждать. Здесь начинался лес, растянувшийся почти до самого Роана, что в пяти лигах отсюда. Из своего убежища между корнями большого дуба сьер Франсуа отлично мог наблюдать за дорогой и, завтракая половиной вчерашней лепешки, он время от времени поглядывал в сторону деревни.

Наверное, для ведунов способность держать глаза и уши открытыми и складывать все, что удается узнать, по кусочкам в законченную картину, важнее знания заклинаний и даже союза с самим Сатаной. Сьер Франсуа обладал таким даром — и благодаря ему сделал себе состояние, став лучшим предсказателем будущего во всем Форе.

Он мог бы носить посох из мушмулы толстым концом вниз как символ своего призвания, резать черных кур в полночь на перекрестке дорог, водить компанию с волками или владеть волшебным браслетом из кожи угря; но все эти штучки — ерунда и побрякушки. Главным его достоянием был острый ум.

Проведя прошлый вечер в сельском трактире, он узнал о событиях в замке чуть ли не в ту же минуту, когда они произошли, ибо новости о том, что случалось в замке, смаковались с особым удовольствием, и слуги де Лальеров, разнося их, прибавляли себе значительности.

Вот таким образом сьер Франсуа узнал о застольном споре и о стычке с де Вернеем ещё до того, как в замке погасили огни. После этого ему потребовалось немного — достаточно было узнать, что де Верней и его друзья в сопровождении слуг перед рассветом проехали через деревню и, не жалея коней, помчались в сторону Роана. Природная смекалка и накопленное с годами знание рода людского подсказали остальное. Теперь у него появился шанс подзаработать — и одновременно расплатиться по одному старому счету.

Счет этот он носил у себя на лице — шрам от плетки, который оставил однажды де Верней, когда колдун недостаточно расторопно убрался с его пути на большой дороге. Сьер Франсуа по сей день ненавидел за это скота-помещика. С другой стороны, если он кого и любил, так это Блеза де Лальера. Однако нынешним утром главное место в его мыслях занимали не ненависть и не любовь. Прежде всего он рассчитывал на то, что его догадка насчет де Вернея стоит золотой монеты.

Прошло уже два часа после восхода солнца, когда на дороге наконец показался маркиз де Воль во главе своей свиты. Сьер Франсуа смог рассмотреть всю колонну прежде, чем она поравнялась с ним: впереди ехал маркиз на верховом муле, за ним Блез и его стрелок, потом двое господ — духовного звания, судя по виду; за ними следовали трое молодых пажей на «гран-шво» — крупных конях, предназначенных для боя или парада и принадлежащих де Сюрси и двоим кавалеристам, и шестеро верховых слуг; замыкала колонну группа лакеев и конюхов с вьючными мулами.

Для такой большой компании все держались непривычно тихо, и по мрачным лицам маркиза и Блеза сьер Франсуа смог догадаться, что прощание в замке было не из приятных. Однако он встревожился, когда маркиз, не доезжая до его укрытия, вдруг натянул поводья и подал знак остановиться. Потом, очевидно, стал о чем-то совещаться с Блезом и де ла Барром.

Поскольку беседа не была слышна, сьер Франсуа переменил позицию, подкравшись поближе и спрятавшись за придорожным кустарником.

— Я слишком старый лис, — говорил маркиз, — чтобы дать такому щенку поймать меня врасплох. И кроме того, я все время помню, что дьявола узнают по когтям… Вы слышали последнюю шуточку де Норвиля, не правда ли? «Если вы пророк», — сказал он. Ну что же, пусть я не пророк, но во всяком случае и не дурак.

Блез кивнул.

— Я слышал его. — Он взглянул на дорогу. — Нам придется ехать через горы и леса почти до самого Роана.

— Именно так, — подтвердил его собеседник, — и вот тут как раз подходящее место, чтобы надеть доспехи. Я не люблю таскать на себе сталь в жаркий день. Может быть, в ней и не будет нужды. Но кто знает наверняка, что де Верней поехал на запад, а не на восток?

Вот и пришел черед сьеру Франсуа сыграть свою роль. Выйдя из-за кустов, он снял широкополую шляпу.

— Да хранит вас Бог, ваша светлость! Мсье Блез, ваш покорный слуга!

— Святая Варвара! — воскликнул де Сюрси. — А ты кто ещё такой?

Он успокоился, когда Блез ответил на приветствие ведуна восклицанием: «А-а, сьер Франсуа!», а затем в двух словах объяснил, кто он такой.

Пьер де ла Барр, вспомнив, что они с Рене воспользовались лодкой этого волшебника для путешествия по зачарованному пруду фей, раглядывал его с особым интересом.

— Господин мой сказал, что не знает, поехал ли Рауль де Верней на запад или на восток, — проговорил сьер Франсуа профессиональным речитативом, — но я могу ему сообщить…

— А как, черт возьми, случилось, что ты оказался за этим кустом? — спросил маркиз.

Его собеседник понизил тон на целую октаву:

— Ах, монсеньор, не пытайтесь узнать, какими способами умельцы, принадлежащие к моей гильдии, оказываются там, где им угодно…

— Ну ладно, так что насчет де Вернея?

— Он и его друзья сделали вид, что направляются к Мулену, а потом повернули назад и поехали по этой дороге. Они опережают монсеньора на три часа.

Де Сюрси переглянулся с Блезом.

— Сколько их? — осведомился он.

— Шестеро дворян со слугами — всего восемнадцать лошадей. Хорошо вооружены. Они будут ждать монсеньора у Бурлящей Теснины, в двух лигах отсюда.

— Откуда тебе это известно?

Сьер Франсуа не стал объяснять, что любой, кто замышляет устроить засаду на этой дороге, будет просто дураком, если не выберет место у Бурлящей Теснины, где дорога извивается между крутыми, почти отвесными склонами гор, поросшими лесом, и все преимущества оказываются на стороне нападающего.

Он ответил только:

— У меня есть способы узнавать… Господин мой может быть уверен, что я говорю правду.

Вмешался Блез:

— Я знаю это место. Настоящая ловушка, для засады лучше не придумаешь. Но мы можем обойти его, если вашей светлости угодно, — свернем на боковую дорогу, не доезжая одной лиги. А потом, с одобрения господина маркиза, мы с Пьером вместе с несколькими нашими людьми можем подобраться к этим мерзавцам с тыла и поставить им хорошую стальную клизму. Пусть не думают, будто мы их боимся.

— Ба! — фыркнул маркиз. — Какое мне дело, что они о нас подумают! Если мы сумеем оставить их кормить комаров в этих чащобах, пока сами будем спокойно добираться до Роана, то отлично посмеемся над ними. Однако благоразумнее быть наготове…

Он оглянулся назад и окликнул слуг:

— Жюль! Анри! Подгоните-ка сюда вьючных мулов с доспехами. И оседлайте боевых коней.

Свита мигом зашевелилась.

— Господин мой, — затянул сьер Франсуа, боясь, чтобы добыча не уплыла из-под носа, — неужто мои сведения для вас ничего не стоят?

Маркиз протянул ему столь желанную крону.

— Прими вот это, мэтр ведун, вместе с моей благодарностью. Такую незаурядную смекалку, как твоя, можно было бы использовать на королевской службе. Дай мне знать, если тебе когда-нибудь захочется получить такое место.

Сьер Франсуа оскалился в довольной улыбке. Свое он получил, можно уходить.

Однако, когда он уже раскланялся, его отвел на обочину дороги Пьер де ла Барр.

— Ты вернешься в Лальер? Ты увидишь мадемуазель Рене? — шепнул он.

Ведун кивнул.

— Можешь устроить так, чтобы предсказать её судьбу?

— Вполне возможно, мсье.

Пьер наклонил голову набок.

— Я надеюсь на тебя, мэтр. — Крона скользнула из его руки в подставленную ладонь колдуна. — Получишь намного больше, если судьба пойдет по верному пути.

— Благородный и щедрый принц! — просиял сьер Франсуа. — Можете на меня положиться.

Снова двинувшись в путь, маленькое войско де Сюрси теперь держалось плотнее и сверкало сталью. Маркиз, Блез и Пьер надели кирасы, легкие шлемы с назатыльниками и наплечники. Это несколько уравнивало шансы против более многочисленного отряда де Вернея на случай, если, несмотря на обходный маневр, те все же перехватят их. Доспехи помогли бы также, если у кого-то из противников оказался бы самострел.

Шестеро вооруженных слуг маркиза, образовавших теперь арьергард, надели стальные каски, двое из них держали наготове арбалеты. Даже доктор Савио, врач-итальянец, и мэтр Лоранс, секретарь маркиза, надели нагрудники, а конюхи вооружились пиками. В целом получился отряд, который мог до какой-то степени отразить нападение, держась плотно и не позволяя застать себя врасплох.

Эти приготовления подняли настроение путников. Блез, по крайней мере на время, отвлекся от мыслей о разрыве с отцом. Пьер, которого со вчерашнего вечера одолевала меланхолическая мечтательность, взбодрился и стал напевать мелодию песенки о Мадлен в мае. Де Сюрси, сменив своего мула на горячего коня, ехал между двумя молодыми людьми, позабыв о государственных делах за приятными воспоминаниями о собственной далекой юности.

— Далеко ещё до этой твоей боковой тропы, Блез? — спросил маркиз.

— Четверть часа езды, мсье, или около того.

Блез пустился в объяснения, что лесная тропа поднимается круто в гору на протяжении примерно лиги, потом так же круто ныряет вниз к небольшой речке Арсон, притоку Луары, которую предстоит перейти вброд. А от этого места ещё один короткий подъем выводит на северную дорогу к Роану.

— Возможно, конечно, — добавил он, — что де Верней выслал дозорного, чтобы не прозевать нас.

Он взглянул на густой лес, тянущийся по обеим сторонам дороги.

— В этом случае нам было бы лучше остаться на главной дороге и пробиваться с боем у Бурлящей Теснины… Если они узнают, что мы свернули на лесную тропу, и поскачут за нами, положение наше станет невыгодным — будем путаться между деревьев… разве только первыми доберемся до реки. На броде их можно встретить.

— Маловероятно, — заметил маркиз, — чтобы у де Вернея и его приятелей хватило мозгов следить за нами здесь, за целую лигу от них… хотя де Норвиль мог присоветовать. Ты, думаю, уже догадался — он-то и есть главная движущая сила всего предприятия. Он понял, что я знаю о нем слишком много, — и послал де Вернея. Тем не менее, взвесив все, полагаю, лучше рискнуть и поехать по боковой дороге.

Через несколько минут, когда они добрались до места поворота на объездную тропу, Блез посоветовал изменить порядок следования.

— Если мы поедем позади всех, — объяснил он, — то первыми узнаем о погоне и сможем тогда поторопить остальных, а сами остановимся и примем бой или, наоборот, вырвемся вперед — смотря по обстоятельствам. А если поедем в голове колонны, то можем ничего не заметить, пока они не обрушатся на нас.

Предложение приняли. Вскоре, вытянувшись в цепочку, подтянув подпруги и усиленно награждая мулов палками, отряд тяжело взбирался вверх по узкой тропке среди деревьев.

Однако Блез, едва съехав с дороги вместе с маркизом и Пьером, натянул поводья.

С лесистого гребня, оставшегося позади, донесся протяжный звук, похожий на мычание быка. Только ни у одного быка на свете не хватило бы легких издать такой громкий, раскатистый рев. Звуки следовали все быстрее и нетерпеливее.

— Похоже на швейцарский рог23, — заметил де Сюрси, — вроде тех, что носят горцы в кантоне Ури. Ей-Богу, похоже. Уж мы-то наслушались их предостаточно в ту ночь при Мариньянo24!

— Да, это горный рог, — согласился Блез. — Его рев слышен за целую лигу, а уж у Бурлящей Теснины точно. Он может и не иметь к нам отношения; но если это сигнал де Вернею, то у нас самое большее пятнадцать минут форы. Так что лучше выжать из них все возможное, что бы этот сигнал ни значил.

Вдоль колонны был послан приказ поторопиться, удары палок участились. Трое всадников, ехавших позади, нервничали: продвижение казалось им мучительно медленным. Они ещё не успели добраться до самой высокой точки тропы, когда до них донесся частый топот лошадиных копыт на дороге в долине.

— Ну вот, все стало на свои места, — нахмурился Блез. — Рог действительно был сигналом для них. Они налетят на нас раньше, чем мы доберемся до брода. Монсеньор, ради Бога, поезжайте вперед. Вы можете уйти, мы задержим их…

Маркиз прервал его отрывистым «нет».

— Иногда мужество, дружище Блез, становится важнее даже королевских дел. Я не оставлю вас одних расплачиваться по счету; мы встретим их вместе. Однако постараемся добраться до брода, если получится. Наши люди в безопасности — они им не нужны. Мы с тобой — вот та дичь, за которой охотятся эти мошенники. Ну так пришпорим коней!

Свернув с тропы, чтобы обогнуть колонну мулов, перекрывшую дорогу, де Сюрси бросился в лес, выехал на вершину гребня и начал спускаться на другую сторону. Однако на этом крутом склоне, где земля то и дело осыпалась из-под копыт, а круп лошади оказывался выше её головы, шпоры были не нужны. Скользя по прошлогодней листве и мху, спотыкаясь о корни, уклоняясь то от нависшей ветки, то от поваленного ствола, всадники двигались почти так же медленно, как и на подъеме. Это был головоломный спуск, поистине спуск наудачу.

Потом на тропе вдруг раздались крики — преследователи налетели на колонну. Ругательства, проклятия, удары, вопли; треск ветвей и топот перепуганных мулов, врассыпную бросившихся в лес; выкрики воинства де Вернея: «С дороги, чтоб вас всех разорвало!»

Слева, по обе стороны тропы, появились всадники, несущиеся вниз по склону. Один из них заметил маркиза в просвете между ветвями и, поднеся к губам рог, протрубил охотничий сигнал «вижу». Затем, развернув лошадь в сторону маркиза, бросился за ним.

И в этот миг случилось самое худшее. Конь де Сюрси споткнулся о бревно, наполовину ушедшее в землю, потерял равновесие и перевернулся через голову, выбросив всадника на несколько шагов вперед.

Воин де Вернея закричал, выхватил шпагу и устремился к распростертому на земле человеку.

Глава 9

Когда де Сюрси упал, его крестник находился примерно в десяти шагах впереди. Густая поросль помешала ему полностью увидеть, что произошло, но он мельком заметил кувыркнувшегося коня и различил глухой удар тела о землю. Услышал он и крик приспешника де Вернея, и неровный топот поднимающейся по склону лошади.

С выскакивающим из груди сердцем Блез рывком повернул коня и бросил его напрямик через заросли как раз вовремя, чтобы успеть к растянувшемуся на земле де Сюрси раньше чужого всадника. Инерция движения бросила обоих навстречу друг другу, и Блез узнал в своем противнике одного из дворян, хорохорившихся прошлой ночью в замке.

Но тут как нельзя кстати оказалось превосходство в весе боевого коня де Лальера. Более легкая лошадь противника, и без того уже почти вставшая на дыбы на крутом склоне, при столкновении завалилась набок и опрокинулась на спину, придавив всадника. В тот же миг меч Блеза обрушился на голову упавшего — тот пронзительно вскрикнул и затих. Его лошадь кое-как поднялась на ноги и, прихрамывая, заковыляла прочь со съехавшим под брюхо седлом.

А Блез тут же соскочил на землю и наклонился к маркизу.

— Монсеньор!..

— Три тысячи чертей! — прозвучал в ответ нетвердый голос. — Ну и кувырок! Господи Боже, что за кувырок!

Де Сюрси, перевернувшись на спину, приподнялся и сел.

— Дай-ка мне руку, Блез, сынок. У меня такое ощущение, словно я не с коня, а с луны свалился…

Блез действовал инстинктивно. Задуматься даже на миг значило непростительно промедлить. Он слышал, как к ним приближается вся погоня. К счастью, первый из преследователей, тот, что получил от Блеза удар по голове, заметно опередил остальных. Это дало беглецам время — совсем немного, ровно столько, чтобы сделать ещё один рывок к реке… Вон она, внизу, примерно в пятистах ярдах. Теперь лошади Блеза придется нести двоих…

Он помог де Сюрси подняться на ноги, подставил ему руку и плечо, чтобы тот мог забраться в седло, вскочил на коня позади него и, подобрав поводья, погнал коня вниз. О том, чтоб выбирать дорогу, не приходилось и думать. Оставалось только рискнуть и понадеяться, что удача не покинет чуткого скакуна и они смогут благополучно достичь дна ущелья.

Тем временем кто-то из преследователей, вывернувшись сбоку, обогнал их и оказался на пути. И снова боевой конь де Лальера, несущийся вниз, буквально смял своим весом менее рослую лошадку противника и отбросил её в сторону, а легкая шпага всадника скользнула по шлему Блеза, не причинив ему вреда.

Они пронеслись ещё через какие-то заросли; потом удалось чудом проскочить между двумя валунами, не налетев ни на один; потом опять заскользили вниз по склону… И вдруг деревья поредели. Это было невероятно, но они достигли реки.

Неподалеку от них сидел на коне Пьер де ла Барр и с тревогой вглядывался в лес.

При виде их он заорал:

— Черт побери! Что случилось? Я ни черта не вижу сквозь эту чащу!

— Пришпорь! — взревел Блез, поворачивая налево вдоль берега, по направлению к броду.

Из леса в разных местах уже выныривали всадники, и нельзя было терять ни мгновения.

Брод, до которого оставалось около ста ярдов, представлял собой каменный гребень шириной около восьми футов, покрытый водой выше колена. С обеих сторон от него речку, взбухшую после вчерашнего дождя и потому более бурную, чем обычно, можно было пересечь только вплавь. Но противоположный берег поднимался настолько круто, что даже если лошадь и переплывет быстрину, ей вряд ли удастся выбраться там из воды.

Правда, у брода для удобства путников берега были срыты и сделаны более пологими. Таким образом, брод представлял собой некий подводный мост, защищенный с обеих сторон глубокой водой и достаточно узкий, чтобы пара всадников могла удерживать его от превосходящих сил. Если бы только Блезу удалось добраться до него раньше, чем брод перекроют люди де Вернея, он мог рассчитывать на равный бой.

Однако в этот момент его коня, несшего двойной груз, обошли. До брода оставалось тридцать ярдов, когда двое всадников, галопом спустившись по склону, остановились у ближнего конца брода и преградили путь. Тем временем остальные наседали сзади. Казалось, все усилия, позволившие Блезу и де Сюрси добраться до реки, пошли прахом, удача изменила им. Они очутились в ловушке — сидвший впереди маркиз и сам был не в состоянии драться, и мешал Блезу пустить в ход меч.

Но тут мимо них молнией промчался Пьер де ла Барр и налетел на противников. Один из них опрокинулся в поток; второй, схватившись с Пьером, получил страшный удар в подбородок латной перчаткой и вылетел из седла. Путь к броду был открыт.

Мгновением позже Блез въехал в воду.

— Отличная работа! — крикнул он Пьеру, который уже обнажил шпагу и готовился встретить нападающих. — Спустись в воду и прикрой меня, пока я перевезу его светлость… А потом, клянусь Богом, мы позабавимся!

И он, поднимая тучи брызг, поскакал через пятидесятифутовое мелководье к противоположному берегу.

Там, соскользнув на землю, он помог сойти с коня маркизу, который все ещё не оправился после падения.

— Отсюда до большой дороги не больше ста шагов, монсеньор. Если вы сможете добраться туда, то весьма вероятно, что окажетесь в безопасности: войска короля совершают сейчас марш на юг из Бургундии. А мы тем временем будем удерживать брод.

Он говорил это, уже сидя в седле и направляясь на помощь Пьеру, который развернул своего коня боком поперек прохода и дрался сразу с тремя неприятелями, пытающимися одолеть его и проложить себе путь. Когда рядом с ним появился Блез, те осадили коней. Несколько мгновений противники, тяжело дыша, стояли лицом к лицу.

Маркиз остался там, где Блез снял его с лошади. В эту минуту он не сумел бы пройти и десяти шагов, не то что ста. Единственное, на что у него хватило сил, — это в изнеможении привалиться спиной к камню.

— Эй, Рауль! — крикнул Блез де Вернею через речку. — Вот мы стоим и готовы дать тебе удовлетворение, о котором ты вопил вчера вечером. Иди и получи его. Зачем ты посылаешь за ним своих лакеев?

Он оглядел троих всадников, которые благоразумно держались вне пределов досягаемости клинка Пьера.

— Только не уверяй меня, что тебе перехотелось, потому что вас всего восемнадцать и вы не смогли перерезать глотки нам троим. Соберись-ка с духом. Каждому когда-нибудь придется умереть!

На том берегу здоровенный верзила, сидевший на массивной полузадохшейся лошади, разразился потоками брани.

— Нет, в самом деле? — расхохотался Блез. — Иди же, мы тебе прополощем твой помойный рот.

Оценивая войско де Вернея, он заметил, что оно уже заметно поредело. Если вначале в нем насчитывалось восемнадцать всадников, то сейчас в строю оставались лишь двенадцать. Слуги молодого помещика, которого он убил или ранил в лесу, вероятно, остались позаботиться о своем господине. Их могло быть трое или четверо. Еще один на счету Пьера. Возможно, кого-то сбросили кони во время этой дикой скачки. Однако двенадцать против двоих — это все ещё неприятный счет.

— Стройся в колонну! — скомандовал де Верней. — Стройся в колонну — и пришпоривай все разом! Мы просто сметем с дороги этих двоих петушков.

— Позаботься, чтоб впереди были дворяне, — крикнул Блез. — Пусть не говорят потом, что благородные рыцари из Форе атакуют за спинами своих конюхов!

— А ты сам-то рыцарь откуда, ты, перебежчик? — заорал дворянин по имени Жак Лалис.

— Я — только из Франции, — парировал Блез.

Его захлестнула жаркая волна возбуждения. Он бился за Францию у Мезьера и в Италии, но только сейчас Франция вдруг стала для него чем-то личным и близким. Эта стычка в горах была не просто случайной сварой, а первым столкновением между Францией и Бурбоном. Это придавало ей особенную остроту.

— Да здравствует король! — воскликнул он и поднял меч в салюте.

С другого берега ответили градом насмешек и глумливых выкриков.

Тем временем всадники уже успели построиться в колонну по три. В такой тактике, конечно, был смысл: стремительный натиск мог пробить дорогу колонне, что бы ни сталось с теми, кто оказался впереди.

Блез и Пьер, державшийся бок о бок с ним, отошли назад, к своему концу брода — так они могли разогнаться, встретить атаку контратакой и благодаря набранной скорости хоть немного погасить напор сбитых в одну массу людей де Вернея. Единственным их преимуществом в этих обстоятельствах были крупные, тяжелые кони и надежные доспехи.

Однако молодые бурбонские дворяне тоже сидели на добрых конях, а некоторые, в том числе сам де Верней, были в стальных касках и нагрудниках. Гордость не позволила им пренебречь насмешками Блеза — они и в самом деле выехали вперед, составив две первые шеренги, а слуги выстроились позади них.

Де Верней, оглянувшись, поднял шпагу:

— Готовы? — крикнул он. — В атаку!

— Пошли! — сказал Блез Пьеру. И в тот же миг пришпорил коня.

Лошадям заметно мешала глубина брода, они не столько мчались вперед, сколько подскакивали, выпрыгивая из воды, но наконец обе стороны сошлись. Дени де Сюрси, забыв о своей слабости и головокружении, не отрываясь, наблюдал за схваткой, наполовину скрытой тучами водяных брызг.

— Святой Павел! — бормотал он. — И почему я так чертовски беспомощен!

Он стоял на берегу, сцепив руки и уже не держась за камень.

— О, клянусь Богом, хорошо сделано!

Сделано было действительно хорошо, ибо первый удар отряда де Вернея не смог опрокинуть защитников брода. Маркиз увидел, как за миг до столкновения Блез слегка уклонился влево, преградив путь де Вернею и другому всаднику первой шеренги, а Пьер принял на себя третьего.

То здесь, то там над завесой брызг взметались клинки и тут же обрушивались вниз. Поднимались на дыбы кони. Далеко разносился оглушительный шум, в котором смешались проклятия, выкрики, лязг стали, скрежет подков по каменистому дну брода, плеск, словно от тысячи сбесившихся фонтанов. Утреннее солнце зажгло над туманом битвы призрачную радугу.

— Хорошо сделано! — снова воскликнул де Сюрси.

Однако отчаянные усилия двух его отважных защитников не могли длиться долго. Уж слишком большой массой напирал на них противник. Оставался единственный шанс на успех. Если бы удалось вывести из боя Рауля де Вернея, зачинщика всего дела и главную ударную силу врага…

Подставив под клинок де Вернея левую руку, правой Блез что есть силы ударил наотмашь по лицу другого всадника, который находился на самом краю брода. Тот зашатался в седле, потерял стремена и свалился в реку.

Теперь Блез повернулся к де Вернею. Последний не мог сравниться с ним в искусстве фехтования и знал это. Его главным оружием была огромная масса и грубая физическая сила. Съехавшись вплотную с Блезом — седло к седлу и бедро к бедру, — де Верней зажал, как клещами, правую руку противника у запястья и, обхватив его другой рукой медвежьей хваткой за поясницу, попытался стащить с седла.

Латы скрежетали о латы. Блез чувствовал, как судорожно напряженные мышцы ног подаются под нажимом страшной силы, стягивющей его с коня. Левая рука, не захваченная де Вернеем, отчаянно шарила в поисках рукояти запасного кинжала, прикрепленного к луке седла.

Рывок противника — и он соскользнул набок, всем весом навалившись на правое стремя. Он уже ощущал щемящую, пустую безнадежность поражения. Но в этот миг пальцы его сомкнулись на рукояти, и он всадил кинжал в незащищенное место между нагрудником и подмышкой де Вернея.

Голова противника дернулась назад, рука упала; он со стоном соскользнул с седла и свалился между двумя лошадьми. Блез осадил коня, чтобы не растоптать поверженного.

То же сделал и всадник, занимавший место позади де Вернея; он закричал:

— Осторожно! Это господин де Верней. Назад, вы все! Осади назад!

Посреди конских копыт очистилось небольшое свободное пространство, где лежало тело де Вернея, наполовину погрузившееся в мелкую воду, уносившую по течению розоватую пену.

— Пусть им займутся его слуги! — закричал Жак Лалис. — Вперед, господа! Отомстим за него! Неужто эти два бесстыдных мерзавца устоят против нас?

Однако его товарищи проявили куда меньше прыти. Никто не спешил выехать вперед, переступив через тело де Вернея. А пока они медлили, над ними нависла угроза внезапного удара с той стороны, откуда они его никак не ждали.

Со склона горы, спускавшегося к броду, донеслись крики. Испуганно оглянувшись, сторонники де Вернея увидели позади себя шеренгу всадников и пикинеров, отрезавших путь к отступлению.

Блез, конечно, сразу узнал людей маркиза, возглавляемых мэтром Лорансом, его секретарем. Застигнутые врасплох, они рассыпались по лесу под натиском де Вернея, и им понадобилось некоторое время, чтобы собраться вместе — и собраться с духом. Но даже с учетом этого они справились неплохо, потому что с момента первой стычки прошло не более получаса.

В шайке де Вернея началась паника. Лалис, пришпорив коня, заставил его прыгнуть в реку и поплыл вниз по течению; за ним последовали другие.

— Мсье де Норвилю наше почтение, доблестные рыцари! — закричал Блез им вслед.

Некоторые, более робкие, сдались. Не прошло и полминуты, как брод был очищен. Остались лишь тела трех погибших, прижатые ко дну тяжестью своих доспехов.

Блез с Пьером вернулись на дальний берег, к маркизу.

— Не время мне сейчас говорить вам, что у меня на сердце, господа, — сказал де Сюрси. — Попытаюсь выразить это позднее, если смогу…

Глава 10

Когда согнали вьючных мулов и провели генеральную проверку, оказалось, что нападение де Вернея нанесло лишь небольшой урон. Даже конь маркиза не слишком пострадал при падении, только сильно растянул плечо. Физические повреждения сводились к легкой ране на левой руке Блеза, нескольким царапинам и синякам у слуг. Однако из-за потерянного времени, переживаний и усталости продолжать путь дальше до Роана в этот день было невозможно; удалось добраться лишь до небольшого симпатичного городка, где маркиз и его спутники остановились в гостинице «Красный Лев».

Перед ужином де Сюрси выразил свою признательность двоим защитникам брода. Блез и Пьер, приглашенные пажом в комнату маркиза, преклонили колени, как требовал этикет, и выразили надежду, что приключение не причинило его светлости такого ущерба, который нельзя было бы возместить хорошим ночным отдыхом. Они выразили также сожаление, что столь почтенный господин претерпел такую досадную неприятность во время путешествия.

— Увы, государи мои, — отвечал маркиз, жестом приглашая их подняться, — «почтенный» — это лишь вежливое слово для обозначения самой докучливой моей заботы… Слово «старый» бьет куда ближе к цели. Будь я помоложе — или, выражаясь по-вашему, не таким почтенным, — от меня сегодня была бы вам какая-то помощь. Но шестьдесят лет, к сожалению, такая болезнь, которую не излечишь хорошим ночным отдыхом. А что до всего прочего, то благодаря вам я достаточно бодр и здоров. И если бы не вы, быть бы мне охотничьим трофеем мсье де Вернея…

— Да простит меня ваша светлость, — заметил Блез, — думаю, что после такого падения, какое вы перенесли сегодня, и я не держался бы на ногах. Встряска вроде этой — не пустяк в любом возрасте.

Маркиз пожал плечами.

— Спасибо на добром слове. Однако, как бы то ни было, я пригласил вас не для того, чтобы беседовать о своей персоне. Есть и другие темы…

И с улыбкой добавил:

— Такие, например, как браслет мсье де ла Барра. Пьер, друг мой, я заметил во время путешествия, что у вас был золотой филигранный браслет. А сейчас, вижу, он куда-то пропал. Несомненно, вы его потеряли у брода…

Пьер был слишком вышколенным молодым человеком, чтобы обнаружить смущение, но все же слегка покраснел.

— Нет, господин мой, я потерял его в Лальере… проиграл пари.

В глазах де Сюрси зажглись веселые огоньки.

— И ваша потеря обернулась чьим-то выигрышем… Ах, сын мой, азартный дух очень опасен в молодости — особенно если на кон ставится сердце.

— Ей-Богу, монсеньор, я это прекрасно сознаю.

— Нехорошо, однако, — продолжал маркиз, — оставлять запястье столь доблестного и галантного кавалера без всякого украшения.

Он повернулся к ящичку на столе и откинул крышку.

— Итак, я прошу вас принять эту безделицу в память о нынешнем дне… и не спорить на нее, пока вы снова не попадете в Лальер.

Это был массивный золотой браслет итальянской работы, украшенный рельефным рисунком и драгоценными камнями.

Пьер снова опустился на одно колено и рассыпался в благодарностях. После чего, застегнув браслет на запястье, он торжественно заявил, что навсегда останется верным слугой монсеньора де Воля.

— Прекрасно сказано, — одобрил маркиз. — Тем не менее я остаюсь вашим должником… А теперь я хотел бы сказать несколько слов наедине господину де Лальеру, который, надеюсь, окажет мне честь разделить со мною ужин.

Когда де ла Барр откланялся, де Сюрси добавил, обращаясь к Блезу:

— Только, если не возражаешь, давай сначала поужинаем, а потом уж поговорим, потому что, признаться, я голоден, как волк.

Когда уже был подан десерт и пажи удалились, маркиз перешел к теме, которую имел в виду.

Откинувшись на спинку стула с зубочисткой в руке, он заметил:

— Ну что ж, сударь мой, прошло чуть более двадцати четырех часов с тех пор, как мы въехали во двор замка Лальер. За это время немало всякого произошло… Среди прочего, от вас отрекся отец, а вы сами чрезвычайно поразили меня.

— Поразил?.. — удивился Блез.

— Да. Я всегда считал, что вы — лихой малый. Я восхищался вашим искусством владения мечом, обращения с лошадью и тем, как ловко управляетесь вы всюду, где требуется проворство и крепкие мышцы. Однако, простите меня, должен признаться, я считал, что в голове у вас одни пустяки… Прошлым вечером вы доказали, что умеете мыслить, — и я был поражен. Вы показали, что способны устоять против течения и принять на себя ответственность, — на меня это произвело сильное впечатление. Я понял, что недооценивал вас. Примите мои поздравления!

И маркиз занялся своей зубочисткой, пока Блез, красный от смущения, тщетно искал подобающий ответ.

Де Сюрси освободил его от этой трудной задачи, продолжив речь:

— Что касается моей благодарности за услугу, которую вы мне сегодня оказали, то я не буду пытаться выразить её. Молодого Пьера я могу поощрить куском золота. Вас я намерен вознаградить иначе.

Блез перебил его:

— Лучше всего вы вознаградите меня, если не станете говорить об этом. Клянусь Богом, было бы очень печально, если бы после всех ваших милостей меня ещё награждали за исполнение своего долга. Зачем же я тогда отправился с вами в это путешествие?..

— Помолчите! — оборвал его маркиз. — И будьте любезны не перебивать меня. Я намерен наградить вас просьбой о новой услуге.

— О, — воскликнул Блез, — это другое дело!

— Что я вам и пытаюсь втолковать. — Маркиз отхлебнул глоток вина. — Завтра вы отправитесь в Париж… нет, в Фонтенбло. Сейчас двор уже перебрался туда.

— Вы хотите сказать… я должен вернуться?

— Да. Естественно, королю нужно услышать обо всем, что случилось вчера вечером и сегодня днем, и услышать незамедлительно. Необходимо побудить его, не теряя времени, схватить коннетабля де Бурбона, пока пламя не распространилось. Лучше смерть одного, чем гибель тысяч, если уж нет иного выхода. Вы отвезете мое письмо и ответите его величеству на все вопросы, которые потребуют объяснения. Вы — единственный подходящий для этого человек.

Однако от внимания Блеза не ускользнуло добродушное лукавство, которое чувствовалось за сухим деловым тоном де Сюрси.

Конечно, короля следует известить о быстро надвигающемся мятеже и он должен принять во внимание совет маркиза. Однако почти любой человек из свиты де Сюрси мог справиться с этим поручением. Но маркиз посылал именно Блеза с явным расчетом обратить на него внимание короля при столь благоприятных обстоятельствах. Не приходилось сомневаться, в каких выражениях маркиз отрекомендует в письме доблестного де Лальера. Если бы Блез искал награды, то ни о чем лучшем не приходилось и мечтать.

— Я вполне понимаю, — сказал он после паузы, — сколь многим обязан вашей светлости за такую заботу.

— Глупости! Вам нужно прокладывать себе дорогу — тем более теперь, после разрыва с отцом. Было бы нелепостью, если бы вы упустили случай получить благодарность короля. Вы были со мной прошлым вечером. Слышали споры за столом. Вы можете изложить его величеству свою оценку событий и людей. Особенно де Норвиля. Я сказал бы, с этого человека нельзя спускать глаз.

Невольная гримаса отвращения пробежала по спокойному лицу маркиза.

— Если когда-нибудь существовал второй Иуда, так это он. Чума его возьми! Я уверен, что он-то и есть змий, нашептывающий герцогу в ухо… Для Франции будет благословением, если удастся вырвать ему жало.

Блез вспомнил свою вчерашнюю беседу с агентом Бурбона.

Освобожденный недавним разбойничьим нападением от обещания хранить тайну, он подробно пересказал разговор.

— Тридцать кавалеристов, гляди-ка! — произнес маркиз. — И пятьсот ливров содержания. Черт возьми! Это я тоже вставлю в письмо — чтобы намекнуть кое о чем его величеству. Определенно, это делает ваше вчерашнее решение ещё более значительным. Пошли, значит, в ход и подкуп, и предательство! А эта английская девица де Норвиля… пари держу, она — плата за его переход на сторону Англии. Вы запомнили её имя?

— Он отказался назвать его.

— Вот как? Вероятно, это означает, что оно хорошо известно. Я отвалил бы кругленькую сумму…

— У неё рыжеватые волосы, монсеньор, и инициалы A.Р. Я успел взглянуть на оборотную сторону миниатюры, прежде чем вошел де Норвиль. Он сказал мне, что она провела некоторое время при нашем дворе.

— A.Р., — повторил де Сюрси, — рыжеватые волосы…

Он задумался. Вдруг его брови удивленно поднялись:

— Клянусь мессой! Это интересно. Весьма возможно. И если так, то…

Он с жадным любопытством наклонился вперед.

— Можете описать её лицо?

— Оно не из тех, что легко забываются. Не просто хорошенькое, а интересное…

— Да, — выдохнул маркиз.

— Большой рот…

— Да.

— И, клянусь Богом, — Блез улыбнулся, вспоминая, — самые странные глаза, какие я когда-либо видел у женщины. Я имею в виду их форму и выражение…

Де Сюрси хлопнул ладонью по столу.

— Милостивый Боже! Это она и никто другой. Блез, друг мой, не будь даже никакой иной причины послать вас обратно ко двору, одной этой оказалось бы достаточно. Я полагаю, де Норвиль наводил вас на мысль, что та дама сейчас в Англии. Нет, клянусь святым Иоанном! Если только я не ошибся столь явно, то она и сейчас при дворе, и я знаю, кто она. Однако нужно убедиться. Вы видели миниатюру, и вы — единственный, кто может сказать, действительно ли девушка на портрете и Анна Руссель — одно и то же лицо…

— Анна Руссель? — раздумывал Блез. — Уж не та ли, о которой в Париже ходят слухи, будто…

Маркиз перебил с веселым нетерпением:

— Ну конечно! Новая фаворитка короля, девчонка, от которой у мадам де Шатобриан бесконечные печеночные колики. Анна Руссель. Одна из фрейлин королевы, проскользнула ко двору три года назад, во времена «Золотой парчи»25, когда мы так любили все английское. Для завершения своего образования, не угодно ли?.. И она все ещё здесь, под крылышком мадам д'Алансон, которая в ней души не чает, а главное потому, что ею увлекся король. О, святая Пасха! Итак, это она помолвлена с Жаном де Норвилем!

И де Сюрси погрузился в молчание, взвешивая все возможные последствия этого открытия.

В голове у Блеза вопросы жужжали, словно пчелы. Наконец один из них вырвался на волю:

— Ваша милость полагает, что эта дама — шпионка?

Его собеседник поднял взгляд от стола.

— Шпионка? — повторил он. — Ну зачем такое грубое слово? У него неприятный душок, который ничуть не подходит для миледи Руссель…

Он рассеянно взял виноградину со стоящего перед ним блюда, сжевал её и только потом продолжил:

— Вы её, конечно, не знаете, а я знаю немного… — Он улыбнулся. — Хотя, скорее всего, я льщу самому себе. Кто может сказать, что знает женщину? Впрочем, я к ней приглядывался. Она — единокровная сестра своего опекуна, сэра Джона Русселя, одного из фаворитов короля Генриха Восьмого26. То, что она появилась у нас при дворе, несмотря на войну, да ещё пользуется популярностью — случай сам по себе достаточно необычный, чтобы привлечь внимание. Однако называть её шпионкой, даже если она действует в пользу Англии?.. Нет, к ней это слово не подходит.

Маркиз постукивал пальцем по кубку с вином. Блез почтительно ждал, пока он снова заговорит.

— У слов, друг мой, бывают весьма сложные и тонкие оттенки. Есть слова белые, есть черные, но чаще попадают в точку слова, так сказать, промежуточных тонов. «Шпион» — слово черное. Оно предполагает злодейство, подлость. Но взгляните на мадемуазель де Руссель. Начнем с того, что ей не более девятнадцати лет, что у неё приятная внешность и острый ум. Ее ли вина, если братец и кардинал Уолси определили ей место при нашем дворе и послали сюда? Могла ли она отказаться и не поехать? Вероятно, она любит Англию; вероятно, она хотела бы послужить своему государю. Возможно ли, чтобы молодая девушка такого положения не замечала при случае, что творится у нас, и не пыталась любыми путями добиться преимущества для Англии? Нет, не её, а нас следует винить — за то, что мы держим её при дворе. Я уже давно так считаю. А открывшаяся связь между нею и де Норвилем подтверждает мое мнение. Англия — это достаточно неприятно, но Бурбон ещё опаснее.

— Если она похожа на своего будущего супруга, — сказал презрительно Блез, — то не нахожу, что употребленное мною слово слишком черное.

Де Сюрси покачал головой:

— Нет. Это я вам точно могу сказать. Она, возможно, и интриганка, но вовсе не его склада. Разница не меньше, чем между соколом и змеей.

— Она выходит за него замуж.

— Ну и что из того? Это просто показывает, какую цену Англия согласна уплатить де Норвилю за добрую службу герцогу… Бедная девушка! Сомневаюсь, видела ли она его когда-нибудь. Женщины не выходят замуж — их выдают. Но, при всем при том, короля предупредить необходимо.

Такой опытный царедворец, как де Сюрси, конечно, понимал, что сделать это вовсе не просто. Предостережение могло по-разному отразиться на нем самом — в зависимости от того, в каких отношениях будет король с Анной Руссель, когда получит известие. Старик-министр, вмешивающийся в любовное приключение, не может рассчитывать ни на благодарность, ни на доверие…

По зрелом размышлении маркиз решил, что лучше вообще не упоминать об Анне Руссель в основном письме, посвященном вчерашнему собранию и сегодняшнему бою. Это письмо он продиктует секретарю. Однако он добавит отдельный листок, написанный собственноручно, с бесстрастным сухим сообщением о помолвке де Норвиля с девушкой-англичанкой, которая, по таким-то и таким-то соображениям, может оказаться Анной Руссель, — опознание возлагается на Блеза. Этот листок предназначается только для королевских глаз; потом пусть его величество сам решает, как поступить.

— Итак, — закончил де Сюрси, отодвигаясь от стола, — если вы пришлете ко мне мэтра Лоранса, я начну работать над письмами. А вы отправляйтесь в постель, вам нужно выспаться перед дорогой. Только скажите Пьеру де ла Барру, что ему придется быть моим главным телохранителем и янычаром до самого Люцерна. Это подсластит ему пилюлю разлуки с вами. Вы поедете на почтовых для большей скорости. Ваши вещи и лошадей мы возьмем с собой. Я рекомендую вам выбрать другую дорогу на север — вдоль Арконса, в объезд Лальера.

Договорились, что Блез, выполнив поручение в Фонтенбло, поедет к маркизу в Швейцарии и привезет ему ответ короля.

— А может быть, к этому времени, — сказал де Сюрси, — я уже закончу дела в Люцерне, и мы встретимся в Женеве. У меня есть там дело к герцогу Савойскому. Ей-Богу, в ожидании ваших новостей я буду сидеть как на иголках. Потом мы вместе поедем обратно в Лион. И вы вернетесь в армию, к господину де Баярду, в несколько лучшем виде, чем тот, в каком вы его покинули, — если ваше дело при дворе закончится так, как я рассчитываю.

Однако, к удивлению маркиза, Блез не ответил и не поспешил удалиться. Он сидел, катая в пальцах шарик из хлебного мякиша, с таким видом, словно хотел что-то сказать, но не знал, как начать.

— Ну, — подтолкнул его де Сюрси, — вы как будто не удовлетворены?

Блез покраснел.

— А не позволит ли мне ваша милость остаться на службе у вас некоторое время?

— Как?! И не возвращаться в армию?

— На время… — Блез запнулся. — Я вспоминаю, вы когда-то предлагали… я хочу сказать, был как будто разговор… чтобы готовить меня к государственной службе… к делам, которыми занимается ваша милость… Это ещё возможно?

— Боже милосердный! — воскликнул маркиз.

Он вдруг обнаружил, как трудно ему удержаться от улыбки при воспоминании о своих прежних планах в отношении Блеза. Он взглянул на мускулистые, загорелые руки крестника, непривычные к перу; на открытое мальчишеское лицо; на непокорные волосы, буйные и какие-то… разухабистые. Яркий образец бесхитростного простодушного вояки, неутомимого наездника и весельчака. Представить его в роли ловкого исполнителя секретных миссий, чувствующего себя как рыба в воде за кулисами политики… смех да и только!

— Боже милосердный! — повторил де Сюрси. — Что сей сон означает?

Блез не отрывал взгляда от стола.

— Не знаю, смогу ли выразить это в словах… — и вдруг поднял глаза. — Монсеньор, вы ведь были когда-то молоды?

Собеседник расхохотался:

— Черт побери! А как же!

— Но теперь… Монсеньор, я почувствовал вчера вечером, что другие… я имею в виду людей постарше, вроде моего отца… так и не смогли заметно измениться за всю жизнь. Они рассуждали, как ничему не научившиеся юнцы.

— Ну-ка, ну-ка… — явно заинтересовался маркиз.

— Я вообразил себя в их возрасте: точно такой же, как сейчас, только с седыми волосами да скрипучими суставами. И мне стало страшно. Я взглянул на вас, превосходящего их всех мудростью и знанием жизни… Монсеньор, мне захотелось стать похожим на вас. А если я вернусь в армию… — он пожал плечами и недоуменно развел руками.

Де Сюрси, которого эта речь глубоко взволновала, потерял охоту улыбаться. Такие слова в устах Блеза — тут уже недалеко до чуда… вроде того посоха из легенды, который вдруг взял да и выбросил зеленые листья. Парень и в самом деле начал мыслить, и маркизу отнюдь не хотелось его обескураживать. Однако де Сюрси был далеко не уверен, что эти зеленыe листики мысли оправдывают желание Блеза отказаться от военной карьеры, для которой он словно специально создан, и начать учиться тяжкому труду государственного деятеля.

Он тактично заметил:

— Вы ведь не имеете в виду, что прославленные капитаны и маршалы не обладают мудростью и знанием дела или что они не отказались от ребяческих мыслей и привычек?

— О нет, монсеньор! — Блез покраснел до корней волос. — Это было бы предательством, думать так о великих людях — например, о господах де ла Тремуйле, де ла Палисе, де Баярде… Я говорил только о себе. Монсеньор, когда стадо бежит, мне очень трудно не бежать вместе со всеми. Если я снова вернусь в свою роту, то буду только тем, кем был прежде, — одним из многих. А прошлой ночью благодаря вам я поставил ногу в стремя. И думаю, что с вашей помощью смогу когда-нибудь подняться в седло…

— Какое? — вставил де Сюрси.

Блез нахмурился. Ответил он не сразу:

— Может быть, я не смогу выразить то, что намерен сказать… Все, чего мне хочется, — это двигаться вперед, а не только по кругу. Если человек пользуется лишь мышцами, то получается именно так. Теперь я это вижу. Он заканчивает там, где начал. А если пускает в ход мозги… Но для меня проще торчать на одном и том же месте. Чтобы двинуться вперед, мне нужна ваша помощь.

Если Блез ожидал от маркиза немедленной вспышки восторга, то этого не случилось. Де Воль лучше кого бы то ни было знал сложности своего ремесла. Он помнил и то, что костры юности часто сложены из соломы, которая горит жарко, да прогорает быстро. Только время покажет, имеют ли под собой крепкую основу неожиданные устремления Блеза.

— Можете рассчитывать на меня, — ответил он наконец, — насколько это в моих возможностях. Шаг за шагом — вот хорошее правило. Посмотрим сперва, как обернется ваша поездка ко двору. От этого могут зависеть следующие шаги. А теперь приятных вам сновидений — но только пришлите мне мэтра Лоранса.

Блез постоял немного у окна маленькой комнаты, которую делил со сладко спящим Пьером, глядя на ночной городок, залитый лунным светом. Неподалеку была видна Луара, затуманенная и гладкая, как серебро. Река текла в ту сторону, куда лежал его завтрашний путь.

Наискосок от Блеза, в закругляющейся части гостиницы, светилось окно комнаты де Сюрси, по которому двигалась взад-вперед смутная тень — маркиз диктовал секретарю.

Блез улыбнулся: «Он не слишком многого ждет от меня… И не удивительно!» Внезапно он сжал кулаки. Его сжигало нетерпение, ему хотелось поскорее показать де Сюрси, чего стоит. Он готов был найти достойное применение своим способностям. Блез чувствовал уверенность в будущем.

Загрузка...