Розамунд Пильчер Сладкие объятия

Глава 1

Подвенечное платье было кремово-белого цвета с легким оттенком розового, как внутренняя поверхность раковины. Платье было сделано из очень жесткого тонкого шелка, который струился по красному ковру, когда Селина прошла вперед, и когда она повернулась, подол оставался на месте, так что она почувствовала себя упакованной в платье, как покупка в шикарную оберточную бумагу.

Мисс Стеббингс сказала тонким голосом светской дамы:

— О да, лучшего нельзя было и выбрать. Оно прямо для вас сшито. — Она произнесла «сщито». — Ну а как насчет длины?

— Я не знаю, а как вы думаете?

— Давайте немного укоротим подол… Миссис Беллоуз.

Миссис Беллоуз вышла из угла, где стояла, ожидая, когда ее позовут. На мисс Стеббингс был креп, а миссис Беллоуз была одета в черный нейлоновый халат и туфли, которые подозрительно смахивали на спальные тапочки. К ее поясу была подвешена на резинке бархатная подушечка для булавок, она наклонилась и подколола часть подола. Селина наблюдала в зеркало. Она не была уверена, что согласна с мисс Стеббингс в том, что платье «сщито» прямо на нее. В нем она выглядела более худой (конечно же она не похудела настолько), к тому же теплый цвет только подчеркивал ее бледность. Помада стерлась, а уши торчали. Она встряхнула головой, пытаясь прикрыть уши волосами, но только сдвинула маленькую атласную корону, которую мисс Стеббингс водрузила ей на голову, а когда она потянулась, чтобы поправить ее, то сбила складки юбки, и миссис Беллоуз втянула воздух сквозь зубы, как будто должна была произойти ужасная катастрофа.

— Извините, — сказала Селина.

Мисс Стеббингс быстро улыбнулась, как бы говоря, что ничего не произошло, и спросила, чтобы завязать разговор:

— И когда же наступит этот счастливый день?

— Мы решили, что примерно через месяц… я думаю.

— Свадьба будет скромной?

— Да.

— Конечно… при таких обстоятельствах.

— Я даже не хочу, чтобы у меня было настоящее подвенечное платье. Но Родни… Мистер Экланд… — Она снова заколебалась, а затем договорила: — Мой жених… — На лице мисс Стеббингс появилась тошнотворно-слащавая улыбка. — Он думал, что я должна… Он сказал, что моя бабушка хотела бы, чтобы я выходила замуж в белом.

— Конечно, она бы так хотела. Как же он прав! И я всегда считала, что очень скромная, тихая свадьба с невестой в белом несет какое-то особое очарование. Никаких подружек?

Селина отрицательно покачала головой.

— Восхитительно. Только вы вдвоем. Закончили, миссис Беллоуз? Так. Как вам теперь нравится? Пройдите пару шагов.

Селина послушно шагнула.

— Уже лучше. Нельзя, чтобы вы споткнулись.

Селина слегка изогнулась, зашуршав шелком.

— Мне кажется, что платье болтается.

— Думаю, что вы похудели, — сказала мисс Стеббингс, одергивая материю, чтобы она лучше лежала.

— Может быть, я снова потолстею до свадьбы.

— Сомневаюсь. Лучше немного подогнать, чтобы чувствовать себя спокойнее.

Миссис Беллоуз встала с колен и воткнула несколько булавок у талии. Селина повернулась и немного прошлась, и наконец «молнию» расстегнули, осторожно стянули платье через голову, и миссис Беллоуз унесла его.

— Когда оно будет готово? — спросила Селина, натягивая свитер.

— Думаю, через две недели, — ответила мисс Стеббингс. — И оставим маленькую корону?

— Да, думаю, оставим. Она достаточно простенькая.

— Я принесу ее вам за несколько дней до свадьбы, чтобы вы могли показать ее своему парикмахеру. Было бы чудесно поднять волосы наверх и через корону…

У Селины был пунктик — уши, которые она считала большими и безобразными, но она тихо сказала:

— Да, — и потянулась за юбкой.

— И вы позаботитесь о туфлях, мисс Брюс?

— Да, я куплю какие-нибудь белые. Большое вам спасибо, мисс Стеббингс.

— Не за что. — Мисс Стеббингс держала пиджак от костюма Селины и помогла ей надеть его. Она заметила, что на Селине были бусы ее бабушки: две нити жемчуга с фермуаром из сапфира и бриллиантов. Она также заметила обручальное кольцо: огромный звездный сапфир в окружении жемчужин и бриллиантов. Ее так и подмывало отпустить замечание по этому поводу, но она не хотела, чтобы ее считали любопытной или вульгарной. Поэтому она молча, как и подобает дамам, наблюдала, как Селина взяла перчатки, затем приподняла портьеру примерочной и проводила ее к выходу.

— До свидания, мисс Брюс. Мне было очень приятно.

— Спасибо. До свидания, мисс Стеббингс.


Она спустилась на лифте вниз, прошла через различные отделы и наконец через вращающиеся двери вышла на улицу. После натопленного помещения магазина мартовский день казался морозным. Небо над головой было голубое, по нему неслись белые облака, и когда Селина подошла к краю тротуара, чтобы остановить такси, порыв ветра разметал волосы по ее лицу, задрал юбку, запылил глаза.

— Куда? — спросил шофер, молодой парень в спортивной кепочке. Он выглядел так, как будто в свободное время соревновался в беге с борзыми.

— На Бредли, пожалуйста.

— Поехали!

В такси пахло дезодорантом и немного сигарами. Селина вытерла глаза от пыли и опустила стекло. В парке цвели нарциссы, девушка каталась на бурой лошади, и все деревья были в зеленой дымке, и их листва еще не тронута копотью и грязью города. В такой день нужно находиться не в Лондоне. Такой день хорошо проводить за городом, карабкаться по холмам, сбегать вниз на берег моря. В этот обеденный час улицы и тротуары были забиты машинами, бизнесменами, и покупательницами, и машинистками, и битниками, и индейцами, и любовниками, которые шли, обнявшись и смеясь, навстречу ветру. У тротуара какая-то женщина продавала фиалки, и даже старый бродяга, который ходил вдоль сточной канавы с рекламными щитами на груди и спине, вставил в петличку своего драного пальто нарцисс.

Такси свернуло на Бредли-стрит и остановилось перед гостиницей. Привратник подошел и открыл дверцу, выпуская Селину из машины. Он называл ее по имени, потому что знал ее бабушку, старую миссис Брюс. Селина приезжала с бабушкой обедать в «Бредли» с тех пор, как была маленькой девочкой. Бабушка умерла, и Селина приехала одна.

— Доброе утро, мисс Брюс.

— Доброе утро. — Она открыла сумочку, чтобы достать мелочь.

— Прекрасный день.

— Ужасно ветрено. — Она заплатила шоферу и, поблагодарив его, повернулась к дверям. — Мистер Экланд уже приехал?

— Да, минут пять назад.

— Черт возьми, я опоздала!

— Ничего с ним не случится, если немного подождет.

Он отворил ей дверь, и Селину втянуло в теплый дорогой интерьер гостиницы. Пахло свежими сигарами, цветами и духами. Небольшие элегантные кучки людей сидели группами повсюду, и Селина показалась себе неряхой с растрепанными ветром волосами. Она уже собралась проскользнуть в дамский туалет, когда мужчина, в одиночестве сидевший возле бара, увидел ее, встал и направился к ней. Он был высокого роста, красивый, лет тридцати пяти, одетый как бизнесмен — в темно-серый костюм, рубашку в светлую полоску, невызывающий военный галстук. Лицо без морщин, с правильными чертами, уши прижаты, каштановые волосы, негустые и гладкие, спускались до шеи, соприкасаясь с блестящим краем воротника. На его ладно сшитом жилете висела золотая цепь от часов, и запонки и часы были тоже из золота. Он выглядел именно тем, кем и был: преуспевающим, выхоленным, хорошо воспитанным и немного напыщенным.

Он сказал:

— Селина.

Резко остановившись на пути в дамский туалет, Селина повернулась и увидела его.

— О, Родни…

Она заколебалась. Он поцеловал ее.

— Ты опаздываешь.

— Я знаю. Извини. Такие пробки на дороге.

Его глаза, хотя и совершенно добрые, говорили о том, что, по его мнению, она выглядела неряшливо. Она только собралась сказать: «Я должна пойти попудрить нос», как Родни сказал:

— Пойди попудри нос.

Это ее разозлило. Она секунду поколебалась, стоит ли объяснять, что она как раз и собиралась пойти в туалет, когда он ее остановил, но поняла, что не стоит утруждаться. Вместо этого она улыбнулась, и Родни улыбнулся в ответ, и, явно в полном согласии, они моментально расстались.

Когда она вернулась, ее желтовато-коричневые волосы были причесаны, нос припудрен, губы подкрашены, а он сидел, ожидая ее, на маленькой атласной софе. Перед ним стоял небольшой стол с мартини для него и бокалом сухого шерри, которое он всегда заказывал для Селины. Она подошла и села рядом. Он сказал:

— Дорогая, прежде чем мы начнем говорить о чем-либо другом, я должен сказать, что сегодня после обеда я занят. В два часа ко мне придет клиент, довольно важный тип. Ты ведь не возражаешь? Я смогу выбраться завтра.

Они планировали поехать на новую квартиру, которую снял Родни и где они собирались начать свою семейную жизнь. Она недавно была покрашена, в ней закончили установку сантехники и электроприборов, и теперь им оставалось измерить и подобрать ковры и шторы и решить, какие цвета выбрать.

Селина сказала, что конечно же не возражает. Завтра будет так же удобно, как и сегодня. В тайне она была признательна за отсрочку в 24 часа, прежде чем окончательно решить, какого цвета подобрать ковер в гостиную, а также каковы достоинства мебельного ситца и бархата.

Родни снова улыбнулся, довольный ее согласием. Он взял ее за руку, слегка повернул обручальное кольцо, чтобы сапфир находился точно по центру ее узкого пальца, и спросил:

— А чем ты сегодня утром занималась?

На такой прямой вопрос у Селины был очень романтичный ответ.

— Я покупала себе подвенечное платье.

— Дорогая! — Он был в восторге. — Куда ты за ним отправилась?

Она рассказала ему:

— Звучит прозаично, я знаю, но мисс Стеббингс заведует отделом модельной одежды, и моя бабушка всегда ездила к ней, и я подумала, что уж лучше пойти к кому-то, кого я знаю. Иначе я бы могла совершить самую ужасную ошибку и купить нечто ужасное.

— Ну почему же?

— Ах, ты ведь знаешь, как на меня действуют магазины: я покупаю все подряд.

— Как выглядит платье?

— Ну, оно белое, вернее, розовато-кремовое. Не могу описать его…

— С длинными рукавами?

— Ну да.

— А короткое или длинное?

Короткое или длинное! Селина повернулась и уставилась на Родни.

— Короткое или длинное? Ну конечно же длинное. Ах, Родни, ты что, думаешь, мне следовало купить короткое? Я никогда и не думала о том, чтобы купить короткое подвенечное платье. Я даже и не знала, что бывают короткие.

— Дорогая, не волнуйся так.

— Наверно, мне надо было купить короткое. Так как свадьба тихая, длинное платье будет смотреться нелепо, правда?

— Ты могла бы обменять его.

— Нет, не могу. Его подгоняют под меня.

— Ну тогда… — Родни старался утешить. — В таком случае, это не важно.

— Ты думаешь, я буду выглядеть дурочкой?

— Конечно нет.

— Оно очень красивое. Правда.

— Я в этом и не сомневаюсь. А сейчас у меня для тебя есть новость. Я разговаривал с мистером Артурстоуном, и он согласился вести тебя к алтарю.

— Ах!

Мистер Артурстоун, старший партнер Родни, был пожилым холостяком со своими причудами. Он страдал от артрита в коленях, и мысль о том, чтобы идти к алтарю, поддерживая мистера Артурстоуна, а не наоборот, ужасала.

Родни продолжал, подняв брови:

— Дорогая, ты не слишком-то рада.

— Я рада. Как мило с его стороны сделать такое предложение. Но разве обязательно кто-то должен вести меня к алтарю? Разве нельзя нам пойти в церковь вдвоем, и ты и я вместе подойдем к алтарю и обвенчаемся.

— Так не годится.

— Но я почти совсем не знаю мистера Артурстоуна.

— Конечно же ты его знаешь. Он много лет вел дела твоей бабушки.

— Но это вовсе не означает, что я его знаю.

— Тебе только и придется, что пройти с ним до алтаря. Кто-то должен передать тебя мне.

— Не понимаю почему.

— Дорогая, так положено. А у нас больше никого нет. Ты ведь знаешь.

Конечно, Селина это знала. Ни отца, ни дедушки, ни дяди, ни брата. Никого. Только мистер Артурстоун.

Она глубоко вздохнула:

— Думаю, что так.

Родни погладил ее по руке.

— Вот и умница! А теперь у меня для тебя сюрприз. Подарок.

— Подарок? — Она заинтересовалась. Неужели и на Родни тоже подействовало весеннее настроение этого яркого мартовского дня? Неужели он, направляясь в «Бредли», чтобы пообедать с Селиной, поддался соблазну зайти в какой-нибудь очаровательный магазинчик и купил ей бесполезную безделушку, чтобы привнести романтизма в этот день? — Правда, Родни? Где он?

У него в кармане? Дорогие подарки бывают в маленьких коробочках.

Родни протянул руку за спину и достал сверток, завернутый в упаковочную бумагу и завязанный бечевкой, в котором явно была книга.

— Вот, — сказал он.

Селина постаралась не показать разочарования. Это была книга. Она надеялась, что смешная.

— О, книга!

На вес она была тяжелой, и надежда на то, что книга рассмешит ее, угасла. Это, скорее всего, наставляющая, призывающая к размышлениям книга, умно касающаяся различных социальных проблем дня. Или, может быть, книга о путешествиях, в которой свидетели рассказывают о ярких обычаях некоторых племен Центральной Африки. Родни усиленно занимался воспитанием ума Селины, и его глубоко огорчало, что она так явно выказывала свой интерес к журналам, дешевым книгам и детективам.

То же самое касалось и других областей культуры. Селина любила театр, но не могла наслаждаться четырехчасовым нудным рассказом о том, как двое людей живут в мусорных ящиках. Она также восхищалась балетом, но предпочитала балерин, одетых в старомодные пачки, а вальсы — Чайковскому, но ее музыкальные пристрастия не включали сольные скрипичные концерты, которые неизменно набивали оскомину на зубах, как будто бы она только что надкусила кислую сливу.

— Да, — сказал Родни, — я прочитал эту книгу, и она так меня поразила, что я купил для тебя отдельный экземпляр.

— Как мило. — Она взвесила сверток на руке. — О чем она?

— Об острове в Средиземном море.

— Звучит интересно.

— Думаю, она в некотором роде автобиографична. Этот парень отправился туда жить лет шесть-семь тому назад. Соорудил себе дом, сблизился с местными жителями. Его высказывания об испанском образе жизни поразили меня своей прямотой, своей разумностью. Тебе понравится, Селина.

Селина ответила:

— Да, конечно, я уверена, — и положила сверток на сиденье рядом. — Большое спасибо, Родни, что купил ее для меня.

После обеда они попрощались на тротуаре, стоя лицом друг к другу: Родни, сдвинув котелок к носу, и Селина, со свертком в руках и рассыпавшимися по лицу волосами.

Он спросил:

— Чем собираешься заняться после обеда?

— Не знаю.

— Почему бы тебе не пройтись до «Вуллэндс» и постараться определиться со шторами? Если бы ты смогла получить несколько образцов, мы бы захватили их с собой на квартиру завтра днем.

— Да. — Звучало приемлемо. — Хорошая мысль.

Он подбадривающе улыбнулся. Селина улыбнулась в ответ. Он сказал:

— Ну, тогда до свидания. — Он никогда не целовал ее на улице.

— До свидания, Родни. Спасибо за обед. И за подарок, — не забыла добавить Селина.

Он сделал жест рукой, как бы говоря, что ни обед, ни подарок не составили труда. Затем, улыбнувшись напоследок, он повернулся и зашагал прочь, пользуясь зонтиком, как тростью, быстро и натренированно пробираясь сквозь толпу на тротуаре. Она ждала, немного надеясь, что он обернется, чтобы прощально махнуть рукой, но он не обернулся.

Оставшись одна, Селина вздохнула. День был как никогда теплым. Все тучи разогнало, и ей была невыносима мысль о том, чтобы сидеть в душном магазине, пытаясь выбрать образцы для штор в гостиной. Она бесцельно пошла по Пикадилли, с риском для жизни перешла дорогу и свернула в парк. Деревья были прекрасны, начинала пробиваться молодая и зеленая травка на смену коричневой и пожухлой. Когда она прошла по траве, то почувствовала свежий запах, как от летней лужайки. Повсюду расстилались желтые и лиловые ковры крокусов, а под деревьями попарно стояли скамьи.

Она подошла и села на одну из скамеек, откинулась назад, вытянув ноги и подняв лицо к солнцу. Скоро кожу закололо от солнечного тепла. Она выпрямилась и, сняв пиджак и закатав рукава свитера, подумала: «Я могу отправиться в «Вуллэндс» и завтра утром».

На трехколесном велосипеде проехала маленькая девочка, а сзади шли ее отец и маленькая собака. На ребенке были красные колготки и голубое платье, а в волосах черная лента. Отец в свитере с узким горлом и твидовом пиджаке выглядел совсем молодым. Когда девочка остановилась и пошла по траве понюхать крокусы, он не сделал попытки остановить ее, но, придерживая велосипед, чтобы тот не укатился, и улыбаясь, наблюдал, как она наклонилась, показывая красные колготы. Маленькая девочка сказала:

— Они не пахнут.

— Я бы тебе и так это мог сказать, — ответил ей отец.

— Почему они не пахнут?

— Понятия не имею.

— Я думала, что все цветы пахнут.

— Большинство. А теперь поехали.

— Можно я их сорву?

— Не стоит.

— Почему?

— Садовники этого не любят.

— Почему?

— Таково правило.

— Почему?

— Ну, другие тоже любят смотреть на них. Ну, пошли.

Маленькая девочка подошла, забралась на свой трехколесный велосипед и покатила по дорожке, а ее отец пошел сзади.

Селина наблюдала эту маленькую сценку, раздираемая радостью и тоской. Она наблюдала жизнь окружающих людей, прислушивалась к разговорам других семей, других детей, других родителей. Их отношения друг с другом вызывали у нее бесконечные размышления. Ребенком, когда Агнес, ее няня, ходила с ней в парк, она всегда робко пристраивалась рядом с играющими детьми, мечтая о том, чтобы ее пригласили в игру, но боясь попросить об этом. Ее приглашали нечасто. Ее одежда всегда была слишком опрятной, а Агнес, сидящая на ближайшей лавочке и занятая вязанием, могла выглядеть очень суровой. Если ей представлялось, что существовала опасность, что Селина подружится с детьми, которых старая миссис Брюс несомненно сочла бы «неподходящими», тогда Агнес сматывала клубок шерсти, протыкала его спицами и объявляла, что пора возвращаться в Квинз-Гейт.

Они жили семьей женщин — маленьким женским мирком, управляемым миссис Брюс. Агнес, некогда бывшая ее горничной, и миссис Хопкинс, повариха, и Селина — все они были ее послушными подданными, и мужчины, за исключением мистера Артурстоуна, бабушкиного адвоката, или, в последние годы, мистера Родни Экланда, представлявшего мистера Артурстоуна, редко переступали порог дома. Когда же такое случалось — починить трубу, кое-что немного подкрасить или снять показания счетчика, — Селина неизменно находилась туг как тут, задавая вопросы. Женат ли он? Есть ли у него дети? Как зовут его детей? Куда они ездят на каникулы? Это был один из способов разозлить Агнес.

— Что бы сказала твоя бабушка, если бы могла тебя услышать, — отрывать человека от работы?

— Я не отрывала его. — Иногда Селина могла быть упрямой.

— Почему ты хочешь говорить с ним?

Она не могла ответить, потому что не понимала, почему это так важно. Никто не говорил с ней об отце. Даже само его имя никогда не упоминалось. Селина даже не знала, как его звали, так как миссис Брюс была матерью ее матери и Селина носила ее фамилию.

Однажды, чем-то возмущенная, она прямо спросила:

— Я хочу знать, где мой отец. Почему у меня его нет? У всех есть отцы.

Ей было сказано холодным, но довольно ласковым тоном, что он умер.

— Ты хочешь сказать, что он в раю?

Миссис Брюс дернула запутавшийся узел на шерсти. Трудно проглотить мысль о том, что Тот Человек утешается с ангелами, но ее религиозное воспитание было сильно и не стоило разочаровывать ребенка.

— Да, — ответила она.

— Что с ним случилось?

— Его убили на войне.

— Как убили? Как его убили? — Она не могла представить ничего более ужасающего, чем быть сбитым автобусом.

— Мы так об этом и не узнали, Селина. Не могу тебе рассказать. А теперь, — миссис Брюс взглянула на часы, давая понять, что разговор закончен, — пойди и скажи Агнес, что тебе пора на прогулку.

Агнес, если к ней получше подступиться, оказалась немного более разговорчивой.

— Агнес, мой отец умер.

— Да, — сказала Агнес. — Я знаю.

— Давно он умер?

— Во время войны. В 1945 году.

— Он меня видел?

— Нет. Он умер до того, как ты родилась.

Это обескураживало.

— А ты его видела, Агнес?

— Да, — неохотно сказала Агнес. — Когда твоя мама обручилась с ним.

— Как его звали, Агнес?

— Этого я тебе не могу сказать. Я обещала твоей бабушке. Она не хочет, чтобы ты знала.

— Ну, а он был симпатичным? Красивым? Какого цвета у него были волосы? Сколько ему было лет? Он тебе нравился?

Агнес, у которой тоже были высокие моральные принципы, ответила на один вопрос, на который она могла ответить правдиво:

— Он был очень красив. Ну, я думаю, достаточно. Поспеши, Селина, и не волочи ноги: ты сотрешь подошвы своих новых ботинок.

— Мне бы хотелось иметь отца, — сказала Селина и позже днем провела полчаса или больше, наблюдая, как отец и сын запускали модель яхты на Круглом пруду, и подходя к ним все ближе и ближе в надежде услышать их разговор.


Фотографию она нашла, когда ей было пятнадцать. Была гнетущая сырая лондонская среда. Делать было нечего. У Агнес был выходной, миссис Хопкинс сидела, положив скрученные артритом ноги на табурет, погрузившись в чтение «Пиплз Френд». У бабушки шла игра в бридж. Заглушенные голоса и запах дорогих сигарет просачивались сквозь закрытые двери гостиной. Нечем заняться! Селина, беспокойно прохаживаясь взад и вперед, зашла в свободную спальню, выглянула в окно, изобразила несколько кинозвезд, глядя в трюмо, и уже собиралась выйти из комнаты, когда заметила книги в небольшом шкафчике между кроватями. Ей пришло в голову, что, возможно, она найдет книгу, которую ни разу не читала, и с этой мыслью она опустилась на колени между кроватями и пробежала пальцем по корешкам с названиями.

Палец остановился на «Ребекке». Военное издание в желтой обложке. Она достала книгу, открыла ее, и из раскрывшихся страниц выпала фотография. Фотография мужчины. Селина подобрала ее. Мужчина в форме. С очень темными волосами, с ямочкой на подбородке, брови неправильной формы, черные глаза светились смехом, хотя лицо сохраняло подобающее торжественное выражение. Это был солдат в ладном мундире, застегнутом на все пуговицы.

Это было начало восхитительного подозрения. Где-то за темным веселым лицом угадывалось лицо Селины. Она поднесла фотографию к зеркалу, пытаясь найти сходство с чертами ее лица, с тем, как росли ее волосы, с ее сглаженным подбородком. Сравнивать почти нечего. Он был очень красив, а Селина безобразна. Уши у него были прижаты, а у Селины оттопыривались, как ручки у кувшина.

Она перевернула фотографию. На обороте было написано: «Дорогой Хэрриет от Дж.» и пара крестиков вместо поцелуев.

Ее мать звали Хэрриет, и Селина поняла, что это фотография ее отца.

Она никому об этом не рассказала. Она поставила «Ребекку» на место и забрала фотографию в свою комнату. После этого она всюду носила ее с собой, завернув в тонкую бумагу, чтобы она не испачкалась и не помялась. Теперь она чувствовала, что у нее есть, по крайней мере, какие-то нити, пусть и тонкие; но все-таки этого было недостаточно, чтобы ответить на ее вопросы, и она продолжала наблюдать за другими семьями и прислушиваться к разговорам чужих людей…


Детский голосок проник в ее мысли. Селина задремала на солнце. Теперь, проснувшись, она услышала бесконечный рев транспорта на Пикадилли, гудки машин и тоненький голосок другой болтающей крошки девочки, сидящей на детском стульчике на колесах. Маленькая девочка на трехколесном велосипеде и ее отец уже давно ушли. На их место пришли другие, а в нескольких ярдах от того места, где сидела Селина, лежала влюбленная парочка, обнявшись и отрешившись от всего.

Деревянное сиденье стало неудобным. Селина немного поменяла позу, и сверток, который ей дал Родни, соскользнул с колен и упал на траву. Наклонившись, она подобрала его и бесцельно, не задумываясь, стала разворачивать. Суперобложка была глянцево-белой с красными буквами:

«ФИЕСТА В КАЛА-ФУЭРТЕ

Джордж Дайер»

Уголки рта Селины опустились. Книга казалась очень тяжелой. Она пролистала страницы, а затем закрыла книгу, как будто уже закончила ее читать, перевернула ее и положила на колени.

Ее взгляд выхватил лицо, как иногда из газетной колонки выхватывается имя. Фотография была случайной, ее увеличили, чтобы заполнить заднюю обложку. Джордж Дайер. Одетый в белую рубашку с распахнутым воротом, с которой контрастировала темная кожа. Лицо прорезали морщины, они шли от уголков глаз, глубоко бороздили лицо от носа ко рту, покрывали лоб.

И все-таки это было то же самое лицо. Он не сильно изменился. Ямочка по-прежнему на подбородке. Аккуратные уши, огонек в глазах, как будто он и фотограф посмеялись какой-то грубоватой шутке.

Джордж Дайер. Автор. Мужчина жил на острове в Средиземном море и писал о жителях правдиво и рассудительно. Так его звали. Джордж Дайер. Селина подхватила сумку, вынула фотографию отца и дрожащими руками свела две фотографии вместе.

Джордж Дайер. И он опубликовал книгу. И он был жив.

Загрузка...