Глава 25

Дорогой кузен,

Теперь вы заставили меня призадуматься, сэр, об истинных причинах вашей анонимности. Действительно ли это связано с тем, что вы не желаете навредить мой репутации, как поначалу заявили? Или же вы боитесь сойтись со мной в поединке лицом к лицу? Посему предупреждаю вас, кузен, если вам ненароком вздумается мною помыкать, вы проклянете тот день, когда встретили меня.


Ваша разгневанная корреспондентка,

Шарлотта.

— О-она? — заикалась Луиза. — Кто она?

— Бетси, черт подери. — Саймон поднял Луизу со своих колен и отставил в сторону. Потом, повернувшись к ней спиной, встал и начал застёгивать свои кальсоны и штаны. — Она рассказала тебе о… моём деде и его «обучении».

— Я не знаю, о чём…

— Не лги мне! — Он повернулся, лицо его пылало гневом, пока он не увидел настороженное личико жены и не смягчился. — Ну, хватит, дорогая, судя по тому, как ты себя вела, Бетси тебе что-то рассказала.

— Это было так очевидно? — спросила она, не в силах скрыть боли в голосе, одновременно натягивая ночную сорочку.

— Нет, — торопливо произнес Саймон. — Нет, пока ты не сказала, что ты…

Он спохватился, но она знала, что он собирался произнести: «Что ты любишь меня».

У Луизы сжалось сердце.

— Не важно, как я догадался. — Саймон запустил руку в волосы. — Важен сам факт. И теперь я хочу в точности знать, что это шлюшка тебе наговорила.

— Не смей её так называть! — протестовала Луиза. — Она больше не шлюха. И она не хотела ничего мне говорить, клянусь. Я заставила её.

Он засмеялся.

— Заставила. Ну, ладно. И что ты сделала — не дала женщине оправиться после родов и крепко поколотила?

— Нет, разумеется, но ты же знаешь, какой я становлюсь, стоит мне за что-то уцепиться. — Она скрестила руки на груди, когда неуверенно почувствовала себя, пытаясь объясниться и не навлечь еще больший гнев на Бетси. — Я… м-м… заметила, что вы оба узнали друг друга, и вспомнила, что она работала в борделе. Поэтому потребовала, чтобы Бетси рассказала, как познакомилась с тобой… так всё и началось.

— Понятно. — Засунув большие пальцы за пояс штанов, он воинственно выпятил грудь. — Представляю, как она всё преподнесла, каким, видимо, жалким выставила меня.

— Нет, что ты, — невозмутимо произнесла Луиза, решительно не пуская жалостливые нотки в голос. Саймон ненавидел, когда его жалели.

— Поверь, мои приятели из Итона [46] всё бы отдали за то, чтобы их раз в неделю сопровождали в Лондон в бордель и предлагали шлюх на выбор. — Он зашагал по комнате. — Какому мальчишке не хотелось бы по-настоящему насладиться женщинами, которые исполняют всё, что ни прикажешь?

— Однако держат с ним рот на замке, — пробормотала девушка.

Саймон резко развернулся и впился в неё суровым взглядом.

— Черт подери, я хочу знать всё — каждое слово, что она тебе сказала.

Луиза не отвела взгляда. «Спрячь свою жалость», — приказал она себе. — «Только факты».

— Она говорила, что у твоего деда были правила, которым ты и эти женщины должны были следовать. И если ты нарушал их, тебе причиталась порка.

— Не ужаснее той, которую регулярно получали некоторые мальчишки в Итоне, — огрызнулся Саймон.

— Она говорила, что если женщина нарушала правила, её отсылали.

Он вздрогнул от этих слов.

— Не думаю, что она рассказала тебе куда… что их отсылали в другой бордель мадам, не такой приличный, клиенты которого имели… отвратительные склонности. Разумеется, узнал я об этом лишь через несколько лет.

— В этом нет твоей вины, — мягко произнесла Луиза.

— Сперва я не обращал внимания, — продолжал он, словно не слышал слов жены. — Поначалу считал простым совпадением, что женщины, которые были ко мне добры, те, которым я отдавал предпочтение, которые не лежали подо мной, как бревно, пока я делал свое дело, исчезали из борделя к следующему моему визиту.

Саймон сжал кулаки.

— Но после нескольких промахов, стало трудно не замечать. Он никогда не позволял им называть свои имена, но я так или иначе их различал. И когда я просил «рыжеволосую милашку» или «длинноногую блондинку», мой дед порол меня до полусмерти. Я перестал просить. — Саймон горько рассмеялся. — Предполагалось, что такие вот уроки научат меня безразлично относиться к их участи, заставят понять, что женщины одинаковы — ничем друг от друга не отличаются. По крайней мере, именно это он постоянно внушал мне.

— Вместо этого ты научился чувствовать себя виноватым.

— Да, как только понял, что своим выбором заставляю их исчезать. Он не рассказывал мне, куда они деваются… словно это было неважно. Я представлял себе, как их вышвыривают на улицу, обрекая на голод и лишения, от того что я выказал предпочтение. — Саймон посмотрел на жену полным самоуничижения взглядом. — Четырнадцатилетние мальчишки склонны к излишней драматизации.

— Четырнадцатилетним мальчишкам не место в борделе.

Он прошел к камину и, прислонившись к полке, уставился на остывшие угли.

— Он немногих отослал. Не довелось. После того, как он так основательно насаждал свои правила, ни один из нас не осмелился их нарушить.

На его лице заходили желваки.

— Само собой, это значило, что женщины боялись меня, боялись, что могут мне слишком понравиться, и потеряют свои тёплые местечки. Потому они стремились не делать лишних движений, лишь следовали моим приказаниям в постели. Они не смотрели на меня, не разговаривали со мной, они не… отвечали мне, когда я к ним обращался или… касался их. Они лежали, словно… куски мяса.

У Луизы стеснило грудь. Даже ей было известно, что юношам нужно было хоть немного ласки и лести. Нельзя обходиться с ними, как с быками-производителями.

Горький смех сорвался с губ Саймона.

— Ирония всей ситуации заключалась в том, что, если бы любой из моих приятелей об этом узнал, он на коленях просил бы поменяться со мной местами. Разумеется, я не осмеливался им открыться — дед ясно дал понять, что об этом не следует распространяться, и я никогда не нарушал этого правила, боясь того, что он мог со мной сделать.

Герцог фыркнул.

— Мои однокурсники — юные и жизнерадостные — вряд ли бы меня поняли. Любой похотливый юнец-идиот думает, если под тобой по своей воле лежит хорошенькая женщина и ничего не требует взамен, пока ты получаешь удовольствие — это верх совершенства.

Он передернулся.

— Но ни одному из них не доводилось видеть, как на лице женщины отражается ужас, когда ты говоришь ей, что у неё восхитительная грудь. Или когда о каждом твоем слове докладывает деду мадам, которая подсматривает…

— Подсматривает? За тобой следили?

— Разумеется. Как ещё мой проклятущий дед мог удостовериться, что мы поступаем соответственно его требованиям?

— Но Бетси говорила, что вам с ней удалось нарушить правила.

Оттолкнувшись от камина, Саймон направился к жене.

— Твоя приятельница Бетси не была обычной шлюхой. Её воспитали, как леди. — Он холодно улыбнулся. — Бетси сказала, что считает правила жестокими. Потому в следующий раз, когда я лёг с ней, она передала мне записку, в которой говорилось, что если я дам мадам гинею [47], то смогу делать все, что заблагорассудится.

Саймон покачал головой.

— Не знаю, почему мне никогда до этого не приходило в голову подкупить их. Я же знал, что за деньги мог получить всё что угодно. А отец естественно выделял мне средства, и подкуп был мне по карману. Вместо этого, почти год я вот так и провёл, терпя дедово «воспитание».

— Ты был молод. И запуган дедом. Ты мирился с этим, потому как он сказал, что так должно быть. На самом деле меня удивляет, что мадам согласилась пойти против него.

— Полагаю, у нее лопнуло терпение. Все видели, как я был несчастен — и она, вероятно, подумала, что будет лучше угодить наследнику герцога, который потом годами будет посещать её бордель, чем стареющему графу, который хорошо заплатил, но приносит несчастье её девочкам.

— Так и началась ваша с Бетси… дружба.

Вероятно, Саймон услышал напряженность в её голосе, так как с тревогой посмотрел на жену.

— Это не то, что ты думаешь.

— Она тоже так сказала, — выдавила Луиза. Было тяжело не сердиться на единственную женщину, которая утешала её мужа в борделе.

— О, дорогая. — Он подошёл, чтобы заключить жену в объятия. — У тебя нет оснований ревновать к Бетси. Это было почти двадцать лет назад. А по большей части мы только и делали, что беседовали.

— Знаю. Она говорила. — Луиза даже расспросила Бетси, о чём они беседовали.

О школе. О его друзьях. Как сильно ему нравится пудинг. О всякого рода ерунде.

— Ты должна понять, — продолжил Саймон, крепко обняв Луизу. — Бетси была единственной женщиной, с которой я мог говорить. Без преувеличения. Когда дед приехал забрать меня в Итон, он сразу же отвёл меня в бордель. Я никогда не возвращался домой. Виделся с Региной только на каникулах, а письма от неё едва ли дождёшься.

Луиза знала причину, а Саймон — как она подозревала — нет. Вероятно, Регина всё ещё стеснялась признаться, что читать и писать она научилась лишь после замужества, когда муж помог ей справиться с её странной проблемой — она путалась в буквах [48].

Саймон погладил её по спине.

— Дед платил моим однокурсникам, чтобы те доносили на меня, если я вдруг осмеливался заговорить с «неподходящей женщиной», и если такое случалось…

— Тебе устраивали порку.

Он кивнул у головы Луизы.

— Но Бетси слушала меня, невзирая ни на что. Рассказывала о разных вещах. О женщинах, о том, что они любят. Думаю, она ненавидела моего деда не меньше моего.

— Пока не стала его любовницей.

Саймон напрягся и отстранился он жены.

— Она и об этом тебе рассказала, да?

— Я знала, что однажды её покровителем был граф. И что продолжалось это недолго.

— Неужели?

— Да. Она покинула его при первой возможности. Бетси сохранила каждый пенни, что получила от него, потом сбежала в Бат [49] и работала там модисткой. Пока не встретила своего будущего мужа и не вернулась с ним в Лондон.

Казалось, Саймон был потрясён.

— Я всегда полагал… он всегда говорил…

— Что она всю жизнь оставалась его любовницей? А что ему было тебе говорить? Что она его бросила? Использовала его? Он бы ни за что в этом не признался, — Луиза положила ладонь на руку мужа. — Знаешь, она сожалеет, что так с тобой поступила.

— Немного запоздало, не находишь? — съязвил Саймон, не обращая внимания на её руку. — Тогда она точно об этом не сожалела. Она порвала со мной, и глазом не моргнув. После того, как однажды вечером он обнаружил нас за беседой, ему хватило нескольких минут с ней наедине, чтобы уговорить стать его любовницей.

У Луизы засаднило в горле, когда она только подумала, как должно быть это ранило Саймона.

— Он не оставил ей выбора. Либо она становилась его любовнице, либо — отправлялась в другой публичный дом. И она испугалась, что если не станет его любовницей, то ей никогда не вырваться из такой жизни.

— Он так угрожал? — На какой-то миг лицо Саймона исказил гнев. Затем он нахмурился. — Нет, не верю. Она бы мне призналась. Дед оставил нас наедине, чтобы мы попрощались. — Уныние в его глазах ранило сердце Луизы. — Я молил её не связываться с ним. Говорил, что сделаю своей любовницей, хотя и знал, что мне это не по карману. Но она сказала…

— Что ты ей безразличен, и она устала с тобой нянчиться. — «Что ей нужен настоящий мужчина в постели». Луиза не могла мучить его, напоминая об этих словах. — Да, я знаю, что она сказала. Знаю, что твой дед не оставил ей выбора. Либо конец вашей зародившейся дружбе, либо ей придётся смотреть, как тебя выпорют. А она была не в силах за этим наблюдать.

Он уставился на Луизу и долго-долго смотрел на неё ошеломлённо-неверящим взглядом. Потом изменился в лице.

— О Господи. Все эти годы, я думал, что она…

— Предала тебя. Притворялась, что ты ей симпатичен, а на самом деле не испытывала таких чувств. Естественно, ты так думал. — Луиза обняла мужа и почувствовала облегчение, когда он её не оттолкнул. — Это было лучше, чем признать правду — что её измена была всего лишь одним из ужасных «уроков» твоего деда.

Саймон зарылся лицом у неё в шее.

— Но это должно было навести меня на мысль, что он на это способен.

— Такая жестокость? Как ты мог вообразить? Да и кто может вообразить, что человек, который о тебе заботится, так ужасно с тобой поступит?

Он весь дрожал и напряг руки, чтобы скрыть дрожь.

— Ты же знаешь, не всё было так ужасно, — возразил он. — По дороге в Лондон и обратно, он учил меня всему, что знал о политике. Он был умным мужчиной, с огромным багажом знаний.

— Очень знающим и очень развращённым. — Луиза погладила Саймона по волосам, удивляясь, как вообще лорд Монтит мог так равнодушно обращаться с её дорогим мужем. — Он и тебя всеми силами пытался развратить. Ты даже не знаешь, как сильно Бетси сожалеет, что была к этому причастна.

Его горький смех разрывал сердце Луизы.

— Она должна была вывести его на чистую воду. Я бы предпочёл порку. К тому времени побои меня совершенно не задевали.

— Знаю, — сказала Луиза, горло саднило от непролитых слёз. — Но она не знала.

— Бетси всегда была мягкосердечной, — выдавил Саймон.

— Может, тебя это утешит — она ненавидела делить постель с твоим дедом. Говорила, он был омерзительным мужчиной. И всегда жалела, что пошла у него на поводу.

Саймон несколько раз глубоко вздохнул, потом быстро высвободился из объятий жены.

— Собственно говоря, она оказала мне большую услугу, — устало произнёс Саймон. — После того случая, я прекратил играть в его игры. Я сказал ему, что мне всё равно, как сильно он меня бьёт, что я буду поступать по-своему, буду ложиться с любой женщиной, которая мне приглянётся, и делать это, когда мне вздумается. Если они будут исчезать, так тому и быть. И так как мне было безразлично, что случиться, а мадам была зла на него, он отпустил поводья. Поездки в бордель закончились.

— Но вред уже был нанесен, — добавила Луиза.

— Можешь и так это называть. — Дрожащей рукой он подобрал рубашку и надел её. — Какими бесчеловечными ни были его методы, они сделали своё дело. Я получил ценный урок.

— Что женщины взаимозаменяемы? — едко спросила Луиза.

— Нет. Что ты. — Ласково потрепав жену за подбородок, он грустно улыбнулся ей. — Если на то пошло, походы в публичный дом научили меня совершенно обратному. Единственным способом, которым я проявлял протест, — до того как Бетси приняла моё предложение, — были попытки возбудить моих компаньонок, даже если они ужасно боялись меня. Я перепробовал всевозможные способы. И обнаружил, что у каждой женщины свои предпочтения. — Улыбка Саймона угасла. — И удовольствие от подобного опыта омрачается тем, что ты платишь за женщину.

— Поэтому ты соблюдал целибат в Индии.

— Да. По этой причине и потому, что крепко-накрепко заучил другой дедов урок. — Он встретил жену уверенным взглядом. — Амбиции — превыше всего. Вот чему он меня научил. Научил не позволять… страсти возобладать над разумом.

«Страсть». Саймон много раз упоминал это слово. Луиза начала размышлять, может, для него оно значило что — то другое?

— А как же любовь? — прошептала она. — Какое место она занимает в твоей маленькой иерархии?

Саймон отпрянул.

— Ей нет места, — произнёс он пустым голосом. — Единственную вещь, которую моему «развращенному» деду удалось выколотить из меня, — это способность любить. Если ты этого до сих пор не поняла, то в будущем поймёшь. Я не способен никого любить.

— Ты сам в это не веришь, — ответила Луиза, удручённая его прямотой. — И я не верю.

— Не веришь? — Саймон напрягся всем телом, каждым мускулом. — А известно ли тебе, Луиза, с кем я сегодня провёл вечер в клубе?

По спине девушки пробежала дрожь от внезапного предчувствия.

— С кем?

— С Сидмутом и Каслри. Мы обсуждали моё будущее в качестве премьер-министра?

— Ты же говорил, что, вероятно, нужен им, чтобы получить этот пост, — осторожно произнесла она.

— К сожалению, они мне нужнее, чем я предполагал, — Луиза никогда не слышала у мужа такого отчуждённого голоса, — потому я… везу тебя утром в поместье в Шропшире. [50]

Она бы меньше удивилась, отшлёпай он её.

— Не понимаю.

Саймона сжал кулаки, и, казалось, не мог взглянуть на жену.

— Они ясно дали понять, что просто помешают мне стать премьер-министром, если я немедля не прекращу свое «участие» — и участие своей жены — в группе Лондонских женщин.

— Что? Да как они посмели! — Луиза выпрямилась, дрожа от гнева всем телом — от макушки до пят. — У них нет никакого права вмешиваться, даже если ты решишь поддерживать мою группу!

— Я им так и сказал. Они не согласны. Я должен подчиниться — иного выбора мне не оставили.

Луиза впилась взглядом в мужа и почувствовала, что её начинает мутить.

— Значит, ты собираешься вывести меня из игры. Даже если я придерживаюсь условий нашего договора. Даже несмотря на то, что я поменяла кандидата…

— Им плевать на наше проклятое соглашение, чёрт раздери! — с горящим взглядом накинулся он на жену. — И им также плевать, какой у тебя кандидат. Они просто хотят, чтобы ты со своими леди перестала вмешиваться в политику.

Луиза знала, почему Саймон так ведёт себя, но это не смягчало боли.

— И раз ты заверил моего отца — и их — с самого начала, что справишься с этим делом, ты тут же согласился выпроводить меня в Шропшир?

— Это не они придумали, — признался он. — Они определенно ждут, что я потребую твоего отказа от группы. — В голосе его сквозила некоторая горечь. — Разумеется, им неведомо как редко моя жена внемлет моим требованиям. Потому я увожу тебя, чтобы тебе было проще.

Луиза еле сдерживала гнев.

— Мне? Или тебе?

— Нам обоим.

Её охватила паника.

— Но ты едешь со мной.

— Не для того, чтобы остаться. Я лишь представлю тебя слугам и…

— Подготовишь мне тюрьму. — Она едва не задохнулась от боли. — Поэтому ты хотел заняться со мной любовью. Потому что знал — это будет в последний раз.

Саймон виновато покраснел.

— Это ненадолго, как только парламент объявит перерыв, я к тебе присоединюсь, — он глубоко вздохнул. — Ты бы всё равно вскоре покинула Лондонских женщин, как только бы забеременела.

— О чём ты говоришь?

— Таков был наш уговор.

— Вовсе нет! Я согласилась прекратить посещать тюрьму, только и всего. Я ничего не говорила насчет остальной моей деятельности, как-то продвижение реформы и выдвижение нашего кандидата. И, во всяком случае, когда ты сказал, что поддержишь Филдена, я думала, ты согласился с моим участием в группе. Даже, вероятно, одобрил.

— Я знаю, что ты подумала. И, правда, я… — он умолк и прокашлялся. Когда Саймон снова заговорил, взгляд его был безжалостен. — Неважно, какие у меня были намерения. Я даже не предполагал, насколько они решительны в стремлении уничтожить твою организацию. Теперь, когда я это знаю, мне следует предпринять иные меры.

Луиза не верила своим ушам. Всё, над чем она работала, всё, что, как она думала, знала о своем муже, рушилось прямо на глазах.

— Ты бросишь Филдена.

— Мы оба, — отрезал Саймон.

Грудь Луизы пронзила резкая боль.

— Но я уже послала ему письмо, в котором заверила, что Лондонское женское общество будет выдвигать его.

— Значит, я уведомлю его об обратном.

— Святые небеса, он же член твоей партии, — воскликнула она. — Нет никаких причин — за исключением их идиотизма — чтобы бросать его.

Саймона разбила дрожь.

— Ситуация изменилась.

— Нет, ты изменился. — Слёзы жгли глаза Луизе, она обхватила себя за талию. — Ты готов продать душу этим дьяволам за пост премьер-министра.

Лицо Саймона пылало гневом.

— Когда же ты зарубишь себе на носу, что политика требует компромиссов? Я ничегошеньки не могу сделать для реформы, если у меня нет власти.

Она покачала головой.

— Ты что, действительно думаешь, что они позволят тебе поддерживать реформу, если наделяют тебя властью? Ты говорил, что сместишь Сидмута, но ты не осмелишься так поступить с людьми, которые сделали тебя премьер-министром. По крайней мере, с поддержкой моего отца у тебя была возможность выбирать свой собственный кабинет. Но если ты свяжешь свою судьбу с его министрами…

— Чёрт побери, пока нет иного выхода.

— Пока? — Луиза шагнула к мужу и схватила его за руки в отчаянной попытке убедить. — Стоит продать им душу, как обратно ты её уже не вернешь. Они на этом не остановятся — Сидмут не терпит компромиссов. Они шаг за шагом будут утягивать тебя в ад, пока ты не позабудешь все свои идеалы, за которые боролся.

Саймон вырвал руки из хватки жены.

— Я могу собрать вокруг себя сторонников. Со временем…

— Сидмут и Каслри не дадут тебе времени, разве ты не видишь? Они не дали тебе времени даже на принятие этого решения. Либо делаешь, как они говорят, либо конец.

Глаза Саймона вспыхнули.

— Я довольно долго не был в Англии и не могу повести за собой палату общин без их поддержки, черт побери!

— Возможно, не теперь, но у тебя есть вес в палате лордов. И Сидмут тут бессилен. Что касается палаты общин, тебя там поддержат мужья нескольких леди из моей группы, не говоря уже о зяте миссис Фрай. У тебя будет Филден, если он победит. Ты можешь собрать сторонников и без Сидмута…

— За сколько лет? — отрезал он. — Кроме того, одному Богу известно, какой будет тогда страна.

Луиза впилась взглядом в суровое лицо мужа, сдерживая гнев, глотая яростные слова, что обжигали горло. За страстными амбициями Саймона стояло что-то ещё. Последние несколько недель она стала лучше понимать его. Людям, которых он презирает, не заставить его плясать под свою дудку — он не допустил бы подобного, он не из таких.

Однако в этом единственном вопросе, он, кажется, изменил своему характеру и моральным качествам. Если она должна была это поправить, то ей надо знать причину. Ей следует обуздать свой нрав, проявить благоразумие.

— Саймон, почему ты вообще решил стать премьер-министром?

Вопрос заставил его замереть на мгновение.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты можешь работать в палате лордов, чтобы что-то менять, и, возможно, с не меньшей пользой. Почему пост премьер-министра стал твоей навязчивой идеей? Это очень необычный шаг для человека с твоим богатством и титулом?

— Кто-то должен это делать, — небрежно бросил Саймон.

Луиза сжала зубы, чтобы не ответить резкостью.

— Это не ответ. Почему именно ты?

Саймон выпрямился.

— Чтобы всё было сделано правильно. Чтобы страна могла двигаться, оставив свой страх перед «властью террора» [51], двигаться в лучшую сторону.

— И только тебе это по силам?

— Меня растили с этой мыслью. Какими бы не были отвратительные методы моего деда, он научил меня поразительным вещам, что касается политики. Было бы глупо и безответственно потратить впустую такое знание в тщетной погоне за удовольствиями…

— Имеешь в виду, как твой дядя Тобиас и твой отец-герцог.

Саймон осторожно взглянул на жену.

— Да.

— Значит, ты собираешься доказать, что ты лучше их? — озадаченно спросила она. — Потому что не хочешь разочаровать деда, как это сделали его сын и зять?

— Нет, конечно! — Он с презрением посмотрел на Луизу. — Почему меня должно волновать, разочарую я покойника или нет? — Саймон фыркнул. — Я уже давным-давно его разочаровал. Дед никогда не верил, что я могу стать премьер-министром. После моей… ошибки с тобой семь лет назад, он сказал, что я «слишком подвластен» своим «страстям», чтобы когда-либо «успешно управлять страной».

Теперь Луизе всё стало понятней. И то, что она поняла, разбило ей сердце.

— Значит, ты взялся доказать ему, что он ошибался. Сначала ты управлял Индией, ни разу не поддавшись своим страстям. Но это была только подготовка к настоящему испытанию — управлению Англией. — Луиза отдышалась. — Однако по возвращении оказалось, что я никуда не исчезла, и всё ещё возбуждаю в тебе твои «страсти». И ты не можешь доказать ему, что он ошибался, пока я продолжаю так влиять на тебя, вмешиваться…

— Нет, — с трудом произнёс Саймон. — Это не имеет к нему никакого отношения.

— Ещё как имеет, — выпалила она. — Тебе надо доказать самому себе, что он был не прав на твой счет, и чтобы это сделать, ты должен устоять перед своими чувствами. Вот настоящая причина, по которой ты выпроваживаешь меня в Шропшир. Потому как знаешь, что не в силах противостоять своим «страстям», пока я рядом с тобой.

Он уставился на неё невидящим взглядом.

— Но ты сопротивляешься не только своей страсти, да? — сказала Луиза, с непролитыми слезами в горле. — Ты сражаешься с порывом заботиться… не только обо мне, но и о тюремной реформе и о всех делах, которые Сидмут и Каслри пускают по боку. Потому что заботиться — это значит чувствовать что-то, и это ужасает тебя больше всего на свете.

— Довольно, — выдавил Саймон.

— Если ты что-то чувствуешь, — безжалостно продолжала она, — рискуешь, что тебя ранят, как ранил дед своим бездушием, как ранили родители — пренебрежением, как ранила Бетси — мнимым предательством…

— Замолчи же, чёрт побери! — закричал он, схватив жену за плечи. — Ты неправа! Дело не в этом! Лишь политика…

— Дело не только в политике, — прошипела Луиза. — Разве не замечаешь? Ты думаешь, что доказываешь его неправоту, а на самом деле превращаешься в него! Становишься точной копией человека, которого ненавидишь. Пытаешься обратить свое сердце в камень, чтобы найти в себе силы исполнить их требования. — Она подняла руку и положила мужу на щеку. — И это убивает тебя, любовь моя. Компромисс за компромиссом.

На какой-то миг Луиза подумала, что, видимо, достучалась до него. Взгляд его был испуганным, потерянным, а пальцы больно впились ей в плечи.

— Ты не понимаешь, как всё происходит в политике, и тебе никогда не понять.

Его голос стал таким безучастно-далёким, словно больше не принадлежал её любимому Саймону. Это был голос великого премьер-министра Монтита. И она не сомневалась, что где-то там, в аду, тот человек торжествующе гоготал.

— Мне жаль огорчать тебя, Луиза, — отрезал Саймон, — но иного выхода нет. И мы утром отправляемся в Шропшир.

Она перевела дух и успокоилась. Луиза знала, как должна теперь поступить. Даже, если Саймону это будет ненавистно.

— Отправляйся в Шропшир, раз тебе так хочется. Но я не поеду.

Лицо его окаменело от ярости.

— Ты не уничтожишь мой шанс стать премьер-министром!

— Нет, я так не поступлю. Во-первых, бросить вызов мужу — значит нанести вред своим собственным попыткам провести реформу. Во-вторых, я люблю тебя, а значит, не разрушу твои надежды на будущее, даже если считаю, что ты ошибаешься. — Когда он вздрогнул от одного слова «люблю», сердце её упало ещё больше. — Итак, я останусь в Лондоне и буду послушной женой, если тебе так угодно.

Саймон слегка расслабился.

Но Луиза ещё не закончила.

— Меж тем, это не означает, что я оставлю свою организацию, и слова не сказав. Будет правильно, если я подготовлю их к моему уходу, лично встречусь с ними и мистером Филденом, чтобы объясниться, приму меры, чтобы другие члены заняли моё место в комитетах. Уверена, ты не откажешь мне в такой возможности.

— Луиза… — начал он, помрачнев.

— Я не буду делать это публично, не тревожься. И я не хочу проводить встречу тут. — Она не могла удержаться от резкости, что вкралась в голос. — Я не хочу, чтобы до твоих «друзей» дошли слухи о том, что ты позволил моим леди посетить твой дом. — Она оглянулась на окно кабинета, в котором уже брезжил рассвет. — Поэтому я уеду к Регине.

Эта новость застала Саймона врасплох.

— Надолго?

— Насколько потребуется. — Пока она не придумает, как жить без Саймона. Того, кто, видимо, так и не оставил прошлое позади.

— Тебе не нужно уезжать к моей сестре, — хрипло произнёс он. — Уверен, ты позаботишься о том, чтобы благоразумно удалиться из политики. Пока ты здраво себя ведешь, я бы предпочёл, чтобы ты оставалась тут.

— Ты в любом случае планировал отослать меня на несколько недель в Шропшир, поэтому какая разница, где я проведу время… — Она замолкла, так как её осенил ответ. — О да, я поняла. В Шропшире ты мог бы скрыть от меня того мужчину, которым стал. А если я остаюсь в нашем доме, ты думаешь, что можешь использовать нашу «страсть», чтобы я не видела твоего истинного лица.

Когда лицо мужа вспыхнуло от гнева, Луиза мягко добавила:

— Но я слишком сильно тебя люблю, чтобы прятаться от правды. Если я должна провести остаток своих дней, наблюдая как ты отступаешь от своих принципов, чтобы что-то доказать этому дьяволу в лице деда, мне нужно время, чтобы побыть вдалеке от тебя и подготовиться.

— Чтобы лелеять свой гнев, хочешь сказать, — выплюнул Саймон.

— Можешь уверять себя в этом, раз тебе так легче, — прошептала она. — Но единственный человек, к которому я сейчас испытываю гнев — это граф Монтит. Если бы не он, мой муж — ни капли в этом не сомневаюсь — стал бы самым великим государственным деятелем за всю историю Англии.

Луиза зашагала к двери, глотая слёзы.

— Луиза, — раздался позади его голос. — Ты сказала, что любишь меня.

— Сказала, — прошептала она.

— Тогда останься. Прошу тебя.

Саймон ни о чём и никогда не молил её вне стен спальни. Он требовал, приказывал, принуждал. Её так и подмывало уступить. Ох, каким же это было искушением.

Но хотя он мог сравнительно легко позволить себе компромисс за компромиссом, себе она такого позволить не могла.

— Не могу сейчас. Прости. У меня есть дела, о которых мне надо позаботиться, и которые мне не уладить, если я буду с тобой.

Саймон фыркнул.

— И кто теперь прячется от правды? Единственная причина, по которой ты сломя голову бежишь к Регине, в том, что я признался, что не способен ответить тебе любовью. И это тебя разозлило.

— Разозлило? Нет. Потому как ты очень даже способен любить, Саймон. Ты боишься любви. И я не разозлилась… мне стало грустно.

Саймон не покинул кабинета, пока она паковала маленький чемоданчик под недремлющим оком Раджи, потом выпустила обезьянку из их спальни. Он не вышел в холл, когда она вызвала экипаж, и не сказал прощальных слов, когда она выходила за дверь, а Раджи сражался с лакеем, тщетно пытаясь отправиться за ней.

Но как только экипаж стал удаляться в свете раннего утра, она оглянулась и увидела, как он, стойкий и сдержанный, стоит в окне кабинета, наблюдая за ней. И это сильнее всего разрывало ей сердце.

Загрузка...