Ирина Молчанова Вампиры — дети падших ангелов Реквием опадающих листьев

Глава 1 Петербург Я делаю тебе больно

В заполненной студентами аудитории раздался негромкий смех. Преподаватель в коричневом костюме — мужчина средних лет обернулся и уставился на нарушительницу тишины.

Черноволосая девушка, одетая во все черное и кожаное, взгляда его не заметила, поскольку ее собственный был устремлен в изрядно потрепанную толстую книгу, которую она держала перед собой. На обложке большими буквами значилось: «Карл Маркс. Капитал».

— Госпожа Левитан, — обратился преподаватель. Ярко-зеленые, по-кошачьи чуть раскосые глаза, поднялись на него, изящная черная бровь изогнулась в легком неудовольствии.

— Я где-то могу понять, что читать великий труд Маркса занимательнее, чем слушать мою лекцию о кадетских журналистах. Но не скажите ли нам, — он отодвинул рукав пиджака, посмотрев на часы, — что же вас так веселит последние двадцать пять минут?

Студентка, не спуская с него лучившихся зеленью глаз, медленно улыбнулась и на выдохе произнесла:

— Это неприлично. — После чего увеличила громкость на черном mp3, прикрепленном к распахнутому воротничку.

Мужчина под ее пристальным взглядом заметно занервничал, одернул пиджак за полы и, пробормотав: «Тогда лучше не стоит», — отвернулся к доске.

Лекция продолжилась.

Девушка взяла со стола «Сникерс», с бесстыдным шуршанием раскрыла обертку и, с аппетитом откусывая шоколадку, вновь погрузилась в чтение.

Вскоре пара закончилась. Аудитория быстро опустела.

— Лиза… Бесс, — коснулся преподаватель плеча девушки.

Та смахнула с губ шоколадные крошки, захлопнула книгу, убрала в пакет и поднялась. Взгляд ясных зеленых глаз скучающе скользнул по загорелому лицу мужчины.

Тот неуверенно улыбнулся.

— Тебе нравится ставить меня в неудобное положение?

Она рассмеялась.

— Неудобное положение? Это примерно как мне в позе тридцать пять на тетрадях твоих первокурсников?

Преподаватель в панике огляделся, но удостоверившись, что в аудитории они одни, постучал указательным пальцем по «Капиталу», прижатому к груди девушки, и сказал:

— Стоило ли с экономического факультета переходить на философский, а потом на журфак, чтобы у меня на истории русской журналистики читать Маркса?

— «Сердце изменится так быстро — не уследишь!».

— Ты скучаешь по преподавателю экономики или философии, вот в чем вопрос.

Бесс смерила его насмешливым взглядом.

— Что такое скучать? — И зашагала к двери.

Девушка спустилась на первый этаж и вышла из здания института на Университетскую набережную.

Вечерело. Днем прошел дождь, мокрый асфальт поблескивал в электрическом свете фонарей.

— Привет! — окликнул знакомый голос.

Бесс обернулась. Рядом стоял ее сосед Глеб — русоволосый юноша с невинным взором голубых глаз и пухленькими, как у обиженного ребенка, губками.

— Если рассчитываешь, что я подкину тебя до дома, то ты просчитался, — безжалостно сообщила она. Этот дуралей уже два года надоедал ей своей любовью. А ведь в начале весны она честно дала ему шанс. Сводила в бар, потом в клуб, познакомила со своими друзьями, а когда дело дошло до койки, глупец вместо презерватива вынул из кармана обручальное кольцо и все испортил.

— Да нет, — мотнул головой парень. — Я в библиотеку иду, так что…

— Ну-ну. «Нигде так сильно не ощущаешь тщетность людских надежд, как в публичной библиотеке».

Глеб застенчиво вздохнул, глядя на нее из-под челки, несмело продолжая топтаться на месте.

Девушка махнула рукой на прощание и пошла вдоль здания института. Но не успела она завернуть на Кадетскую линию, где всегда оставляла мотоцикл, как прямо перед ней возник человек. Бесс едва не врезалась и, чертыхнувшись, вскинула голову. На нее с очень бледного красивого лица смотрели два ярких изумрудных глаза. Темноволосый незнакомец, одетый в серые джинсы, белый свитер и светлые кроссовки, хищно улыбнулся.

— Мне кажется… — начал он, но она его раздраженно перебила:

— Изыди, по понедельникам я не знакомлюсь.

Она обошла его, только парень навязчиво последовал за ней.

— Где-то я уже видела твою морду! Не иди за мной, — не оборачиваясь, приказала Бесс. — Я что, непонятно выразилась?!

Зеленоглазый остановился.

Девушка приблизилась к своему мотоциклу и убрала пакет в сиденье.

Когда она выехала на Университетскую набережную, незнакомец все еще стоял на углу дома, наблюдая за ней сияющими в полумраке глазами.

«Все-таки я его где-то видела, определенно, — подумала Бесс, проносясь мимо. В лицо летела изморось, девушка взглянула на шлем, который не потрудилась надеть и, прищуриваясь, плотнее сжала губы. Ей нравилось чувствовать мокрый ветер на щеках. В ушах рычал, хрипел, гремел Rammstein — «Reise, Reise»[1], заглушая свист ветра и шум машин.

За полчаса она домчалась до метро «Нарвская» с возвышающимися в ярком свете фонарей и витрин зелеными Триумфальными воротами и повернула на Балтийскую улицу. Девушка остановилась у арки двухэтажного розового дома с белой лепниной, со старинными балкончиками и, вынув из кармана пульт, направила на черные железные ворота. Пока те медленно разъезжались, Бесс посмотрела на вереницу убегающих вдаль фонарей. Их желтый свет резко обрывался, не достигая конца улицы, где находились неотреставрированные и уже давно нежилые дома. Местные дети болтали, будто там водится нечистая сила.

Девушка ухмыльнулась. Частично она была с ними согласна, правда, едва ли могла называть бомжей силой. А бездомных там болталось много. Недаром близ располагалось «Отделение для ночного пребывания лиц без постоянного места жительства» Кировского района.

Она въехала во внутренний дворик, оставила мотоцикл между отцовским BMW и «Мерседесом» соседей и устремилась к одной из парадных. Приложила к домофону ключ, взлетела по лестнице и дернула за ручку.

Дверь квартиры отказалась открытой. Отец частенько ее не запирал. После того как выкупил помещение на первом этаже, весь дом принадлежал им. На первом он собирался сделать тренажерный зал, сауну и кабинет для себя попросторнее. Вся его жизнь была сосредоточена на работе — он возглавлял крупный филиал английской компании, производящей детали для редких автомобилей.

В прихожей горел свет, Бесс скинула в углу, под вешалкой, сапоги, провела рукой по выбившимся из высокого хвоста волосам перед зеркальной стеной и двинулась на кухню.

Паркет под ногами поскрипывал, в коридорчике насыщенно пахло вином.

Отец, еще не переодевшийся после работы, в рубашке, галстуке, сидел за стеклянным столом. Густые черные волосы, темно-синие глаза, правильные черты лица, золотые часы на запястье — прекрасный образец небедствующего холостяка. Перед ним стояла тарелка с яичницей, приправленной беконом и помидорами. И уже изрядно опустевшая бутылка «Шардоне».

— Снова без шлема из центра ехала? — Александр Вениаминович поперчил яичницу и, мельком взглянув на дочь, предупредил: — Учти, я больше не стану вытаскивать тебя из ментовки! Со своими штрафами ты меня скоро разоришь!

— Ну, тогда попрощайся со сном.

— С чего бы вдруг?

— А ты сможешь спать спокойно, зная, что твою дочь в обезьяннике трахает какой-нибудь мент?

Отец изучающе взглянул на нее.

— Что-то мне подсказывает, ты была бы не против.

Она села на табуретку и поставила локти на стеклянный стол.

— Кто же отрицает! Заметь, о собственном сне я словом не обмолвилась. О твоем беспокоюсь.

Александр Вениаминович вздохнул.

— Есть будешь?

— Уайльд говорил: «При крупных неприятностях я отказываю себе во всем, кроме еды и питья». Аналогично.

Бесс встала, распахнула двойные створки холодильника, вынула поднос с суши и бутылку пива. Поймав взгляд отца, девушка пожала плечами: — «Пиво, страха усыпитель и гневной совести смиритель».

— Думается мне, нельзя смирить то, чего нет, — хмыкнул родитель, принимаясь за еду.

Они ели молча. Когда закончили, отец спросил:

— Останешься дома?

Бесс мотнула головой:

— Приму душ и сматываюсь.

— Можно подумать, твоим грязным байкерам есть разница, помылась ты или нет!

Она добродушно усмехнулась.

— «Нет ничего более негигиеничного, чем жизнь». Но ты прав, моим байкерам все равно, тем они мне и нравятся. Моюсь я для уголовников. Эти уважают чистоту.

Александр Вениаминович устало потер переносицу.

— Однажды ты нарвешься, Бесси, и даже я не смогу тебе помочь.

Девушка посмеялась и, распахнув дверь ванной, процитировала: — «Люди наказываются сильнее всего за свои добродетели». Коих у меня нет. Так что не беспокойся.

Она быстро приняла душ, надела сапоги и сорвала с вешалки косуху из грубой кожи.

На улице стемнело и стало заметно холоднее. Девушка выехала на своем «Харлее» из арки и помчалась по Балтийской в сторону негорящих фонарей.

Проезжая мимо дома за высоким забором с колючей проволокой, Бесс вспомнила придурка, которого сбила на днях, и ее охватил гнев. Она крепче стиснула руль.

«Наверняка был пьян, урод», — подумала она, косо глядя на огромный дом, где в квадратной башне тускло горел свет.

Промчавшись по узкому Михайловскому переулку, Бесс повернула на улицу Швецова и вскоре остановилась возле грязно-желтого четырехэтажного дома. Он располагался вдоль Охотничьего переулка, окна выходили на крупный перекресток, а с другой стороны двери парадных смотрели на соседнее здание Петровского колледжа.

Перед входом в прямоугольный дворик, закрытый с одной стороны колледжа железным забором, с другой — зданием из красного кирпича, стояла коричнево-синяя скамейка. На старых рейках засохли скукоженные листочки. Тут возвышались высокие могучие деревья еще с зеленой листвой.

Девушка въехала во двор и оставила мотоцикл за полуразрушенной стенкой помойки и вошла в третью — последнюю парадную. По темной узкой лестнице взбежала на четвертый этаж и позвонилась в квартиру. Железную дверь открыла девица в халате и тапочках, с опухшими веками, красным лицом и всклоченными волосами.

— A-а ты-ы, — все, что вымолвила та сухими потрескавшимися губами, отступая в коридор.

Играла музыка, из глубины квартиры доносился хрипловатый голос:

«…За Ростовскую братву-у,

за верность делу своему-у,

за всех, кто шел по лагеря-ям,

сегодня здесь, а завтра та-ам…

мы опрокинем стаканы-ы,

пусть будут полными они-и…»[2]

Бес вошла, сняла верхнюю одежду и проскользнула в комнату, откуда слышались голоса и тихий звон рюмок.

Вокруг накрытого стола сидели четверо мужчин и уже изрядно пьяная девушка.

Мужчина лет тридцати пяти, голый по пояс, с торсом в татуировках, поднялся и двинулся навстречу гостье. Светловолосый, коротко стриженный, с двухдневной щетиной, сероглазый — он приобнял девушку за талию, приглашая на танец.

Из музыкального центра медленно лилась песня:

«…там по периметру горят фонари и одинокая гитара поет,

туда зимой не прилетят снегири — там воронье…»[3]

Двигаясь в такт мелодии, Бесс скользнула ладонями по широкой спине в наколках. С ним она познакомилась около года назад, когда Владимир во второй раз вышел из тюрьмы. Первый свой срок — три года — он отмотал по малолетке за поножовщину. Во второй раз сидел семь за непреднамеренное убийство собутыльника в баре.

Вовка, не увлекайся, — захохотал один из его корешей, — ты нам сегодня еще нужен!

Мужчина не обратил внимания, потянулся к уху девушки, прошептав:

— Как хорошо, детка, что ты пришла.

Она подставила ему губы:

— Так не заставляй меня пожалеть…

* * *

Он шел по набережной вдоль каменных парапетов, за которыми простиралась темная Нева. На противоположном берегу за все еще зелеными деревьями виднелся Исаакиевский собор. Моросил дождь, небо было затянуто сине-серыми разводами туч. Молодой человек внимательно смотрел на другую сторону дороги, скользя взглядом изумрудных глаз по желтым и оранжевым зданиям. Он выискивал среди спешащих с учебы студентов тонкую гибкую фигуру в черном, но не находил. По тротуару, прячась под зонтами, шли все не те…

Вильям медленно втянул в себя по-вечернему холодный и сырой воздух. Наступил вторник, и дикое правило «Не знакомлюсь по понедельникам», как он полагал, сегодня не работало. А ему еще никогда не хотелось так сильно с кем-то познакомиться, особенно с человеком — человеком, который сбил его мотоциклом и отпинал ногами, обозвав при этом сволочью. Конечно, была Катя. Но к ней он испытывал совсем другие чувства, ее он мечтал любить, оберегать, носить на руках, дарить счастье…

Впрочем, все это было как будто давно и оказалось неправдой.

А сейчас ему впервые хотелось убить. По-настоящему, жестоко, безжалостно разорвать как хищнику добычу.

В мысли то и дело врывалась музыка, звучавшая где- то вдалеке, зло пели на немецком. Сам того не желая, Вильям стал прислушиваться.

Ты живешь только для меня,

Я украшаю твое лицо орденами,

Ты принадлежишь мне целиком и полностью,

Ты любишь меня, потому что

я тебя не люблю!

Твои кровоточащие раны приносят мне душевный покой,

Страсть пробуждается в тебе даже от маленького пореза,

Тело совершенно изуродовано,

Не важно; если нравится,

то дозволено все!

Я делаю тебе больно,

И мне не жаль!

И тебе от этого хорошо

Слышите крики…[4]

И тут, справа от себя, он увидел ее. Она лежала на гранитных парапетах, одетая, как и прежде, во все черное. Голова девушки покоилась на двух толстых книгах: Ницше «Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках» и Роберт Пирсиг «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Третью — «Капитал» Маркса — она держала перед собой. В левой руке девушка сжимала большой бумажный стакан, судя по острому аромату, с кофе. В уши были вставлены наушники, откуда доносилось:

Укусы, пинки, жестокие удары,

Гвозди, клещи и тупые зубья пилы,

Чего бы тебе ни хотелось,

я не скажу «нет»,

И впускаю в тебя грызунов[5].

Я делаю тебе больно,

И мне не жаль,

И тебе от этого хорошо,

Слышите крики?!

Ты — корабль, я — капитан.

Куда лежит наш путь?

Я вижу в зеркале твое отражение.

Ты любишь меня, потому что

я тебя не люблю…

Вильям замер, от ярости перехватило дыхание. Он разглядывал безмятежное бледное лицо со светлыми зелеными глазами, борясь с желанием слегка подтолкнуть девицу, чтобы та свалилась в реку. Сам удивлялся, как ему удалось вчера совладать с собой и не убить девчонку на месте. Ее пренебрежительное «Изыди», «Я что, непонятно выразилась?» подействовали как ксеноновый душ — до странного парализующе.

Но вот теперь она лежала перед ним абсолютно одна, беззащитная и слабая в своем неустойчивом положении. И кому в здравом уме взбрело бы в голову лежать на парапетах?

На тонкой белой шейке девушки учащенно бился пульс, густые черные ресницы подрагивали, а ряд белоснежных зубов покусывал нежно-розовые губы. Черноволосая выглядела возбужденной.

Вильям задумчиво приподнял брови. Он никогда не задумывался, что «Капитал» Маркса может кого-то настолько взволновать. Сердце ее стучало: тук-тук-тук-так, язычок скользил по губам, и молодой человек к своему ужасу понял, что вид распростертой мерзавки его заводит.

Тогда он решился заговорить с ней:

— Что читаешь?

Она подняла на него глаза.

— A-а, это ты, красивая мордашка. — Лучистый летней зеленью взгляд вернулся к книге.

Вильям с минуту думал, что она о нем уже забыла, но ошибся, девушка, не глядя, насмешливо спросила:

— Не привык к отказам?

Он хмыкнул и в свою очередь поинтересовался:

— Как тебя зовут?

— Бесс, — спокойно ответила она.

Молодой человек напряженно взирал на нее, не веря своим ушам, а потом, поняв, что она не собирается ничего добавить, шумно выдохнул:

— Как это бес? Откуда ты знаешь?

Девушка удостоила его ленивым взглядом, уточнив:

— Откуда знаю, как меня зовут? Ну как бы тебе объяснить… наверное, догадалась.

— Это имя такое?

— Лиза, — нехотя разъяснила она и, видимо, приняв его совсем за дурака, окончательно разжевала: — Элизабет, Бесс.

— Как-то не по-русски, — пробормотал Вильям, коря себя за глупое удивление. Сказывались события последних месяцев: Тартарус, старейшины, Создатель, Лайонел, Катя и конечно ее бес. Девушка утверждала, что старейшины ошиблись. Она была в этом убеждена, и ее сомнения передались всем остальным.

С одной стороны, кто как не бес мог так легко завладеть ледяным сердцем его дьявольски неприступного брата? С другой стороны, Катя являлась нежной, трогательной и невинной девочкой с дождливо-серыми глазами и огненными волосами — рядом с ней приятно было чувствовать себя сильным мужчиной. Рядом с ней казалось, будто живешь заново. Возможно ли чувствовать себя так с бесом?

— Меня назвали в честь моей прабабушки, она была англичанкой, — неожиданно объяснила Лиза. — Ее дочь связалась с русским, выскочила замуж и уехала в Россию. У них родился сын, а у него с женой — я.

— Смотрю ты не сильно скрытная.

— «Скрытность — прибежище слабых», — бросила она, шумно отпивая из трубочки кофе.

— Вильям, — представился молодой человек.

— А, ну это конечно исконно русское имя. — И она засмеялась.

Ему все нравилось, он смотрел на ее молочно-белую шею с пульсирующей венкой, приоткрытый хорошенький ротик, и его посещали самые что ни на есть эротические фантазии. Нет, до Кати, которая некогда вызывала у него приступы сумасшедшей нежности, этой дикарке было далеко. Она возрождала лишь животный инстинкт, чистую похоть.

— И тогда он сам изумил себя, спросив:

— Хочешь развлечься?

Лиза лукаво посмотрела на него, в ее голосе проскользнули нотки снисходительности:

— Может быть. — Она захлопнула книгу, села, свесив ноги в длинных черных сапогах.

Некоторое время она изучала его, затем положила Маркса на другие книги, жадно впилась в трубочку, сделала несколько больших глотков ароматной жидкости и полюбопытствовала:

— Поведешь в кафе?

Вильям несколько растерялся. К такой напористой откровенности со стороны женщин он не привык. Те играли, кокетничали, упирались, а эта вела себя так, словно предложи он ей быструю утеху прямо тут, ее это ничуть не удивило бы и не смутило.

— А как тебе нравится развлекаться?

Спросил и увидел, что из ясных зеленых глаз исчез интерес. Точно огонек погас. Девушка спрыгнула на каменные плиты тротуара, взяла книги.

— Скучища, — проронила она и, не прощаясь, пошла на другую сторону дороги.

Вильям пораженно смотрел ей вслед, не понимая, что именно сказал не так. Долго размышлять не стал, бросился за ней.

Догнал, пошел рядом, подстраиваясь под ее быстрый шаг.

— Хочешь в кафе — пошли, — сказал молодой человек.

— Ты предложил развлечься, — напомнила она, — но судя по тому, что даже кафе придумала я, ты вообще ни на что не годен.

Вильяма вновь охватила ярость, но он крепче стиснул зубы, проглатывая оскорбление. Таких дряней, пожалуй, он за всю жизнь и бессмертие не встречал. Разве что Анжелика Тьеполо. Да и та вдруг показалась ему куда мягче — менее откровенная и хотя бы изящная в своем умении соблазнять.

Вильям покосился на безмятежное выражение несомненно красивого лица своей спутницы. И тут его осенило, каково главное различие между Анжеликой и Лизой. У первой была очень высокая планка для потенциальных любовников, она знала себе цену и не уставала всякого недостойного тыкать носом в ценник. При этом получалось у нее это так естественно и как будто бы правильно. Красота — удовольствие дорогое, иногда даже слишком, эту простую истину знал и принимал каждый.

А вторая, похоже, даже не подозревала о своей красоте, относилась к ней с поразительным спокойствием, как к чему-то не стоящему внимания. Она не кокетничала, ни одной уловки из женского арсенала жестов, взглядов, вздохов, не ломалась, не набивала себе цену. И вела себя как-то слишком по-мужски. А что нужно мужчинам?

Они свернули на Кадетскую линию, обогнули Румянцевский зеленый сад, девушка подошла к мотоциклу и убрала в сиденье книги.

— Есть идея… — нерешительно начал Вильям.

— Неужели? — Лиза обернулась.

Молодой человек в упор посмотрел на нее.

— Как насчет просто секса?

Он мог бы поклясться, она удивлена — приятно удивлена.

Девушка чуть наклонила голову, недоверчиво поинтересовавшись:

— И что, даже ухаживать не будешь?

Вильям пожал плечами и, сам не веря, что это произносит, сказал:

— Ты не моего круга. Так что это на один раз, не больше.

Ждал, что она спросит, какого же он круга, возмутится, однако новая знакомая вновь его поразила.

— К тебе или ко мне? — очень серьезно спросила она.

Молодой человек сел на мотоцикл.

— Гостиница. Любая. Выбери сама.

Девушка улыбнулась и завела свой «Харлей».

— За что мне держаться? — спросил Вильям, не решаясь обхватить ее за пояс.

Она недоуменно посмотрела на него через плечо.

— Я правильно понимаю: ты сперва зовешь потрахаться, а потом спрашиваешь разрешения обнять меня?

Он осторожно обхватил ее одной рукой, проклиная свой вопрос. Его хорошие манеры ей к чертям собачьим были не нужны, учитывая, что просто секс, в отличие от похода в кафе, ее таки живо заинтересовал.

Они выехали со двора и помчались по Университетской набережной в сторону Дворцового моста. Дождь усилился, а девчонка даже шлема не надела. Мотоцикл пронесся по мосту, свернул на Дворцовую набережную и вскоре очутился на площади.

Молодой человек посмотрела на четырехэтажное серое здание с башенкой — окна квартиры Анжелики — и усмехнулся. Во вчерашнем выпуске «Питерского Зазеркалья» Давыдов позволил себе намекнуть, будто госпожа Тьеполо неравнодушна к своему слуге. Та пока не опровергла эти слухи. Некоторые подозревали, она болезненно переживает разрыв со скульптором, поэтому нигде не появляется последнее время.

Мотоцикл остановился возле отеля «Пушка ИНН», расположенного на набережной Мойки, рядом с Дворцовой площадью в доме Ивана Пущина.

У девицы оказался недурной вкус.

Пока она возилась с железным конем, молодой человек двинулся в отель. В уютном лобби за деревянной стойкой его встретили дежурной улыбкой. Вильям выбрал номер категории «комфорт» и, заполнив все, что его попросили, забрал ключ.

В узком коридорчике появилась Лиза, она сразу устремилась к парадной лестнице. Что позволило молодому человеку понять — девушка тут не впервые.

Он затруднялся определить, какие чувства у него вызывает это известие, поэтому выкинул из головы ненужные мысли.

И лишь когда очутился в номере, выполненном в светлых тонах, с огромной кроватью, белыми розами в вазе на овальном низком столике, вдруг запаниковал.

С женщинами ему всегда было непросто. Брат частенько говаривал: «Преступление — с твоей-то внешностью жить монахом». Лайонелу, из-за любви к которому женщины выбрасывались из окон, легко давались подобные рассуждения. Ему вообще все легко давалось.

Лиза плюхнулась на кровать и устремила взгляд на стеклянную стену. За ней находилась ванная, при желании находящийся в комнате мог наблюдать за водными процедурами. Или же задернуть занавеску песочного цвета.

Девушка тем временем расстегнула куртку, и звук разъезжающейся молнии заставил молодого человека вздрогнуть. Неожиданно он пожалел, что притащил девчонку сюда. С там же успехом он мог снять проститутку или вызвать девушку своего круга по телефону. Даже зацепить кого-нибудь на одном из приемов было бы куда лучше.

Вильям продолжал стоять на месте, разглядывая девицу. Она же, ничуть не смущаясь, сняла куртку, оставшись в тонкой обтягивающей черной футболке. Относительно цвета нижнего белья гадать не приходилось. Украшений она носила немного: платиновые серьги с шипами и на указательном пальце кольцо с черным камнем, из которого торчал острый шип.

Лиза подняла глаза и, встретив взгляд Вильяма, сняла через голову футболку, оставшись в черном кружевом бюстгальтере.

В пупке поблескивал пирсинг — тонкое колечко с маленькой платиновой подвеской в виде ключика. Но это было еще не все…

Девушка расстегнула бюстгальтер спереди, и взору открылась красивая грудь с аккуратными розовыми сосками, украшенными блестящими гвоздиками с острыми кончиками.

Вильям с трудом моргнул. Собственная затея «развлечься» нравилась ему все меньше и меньше. Несколько веков назад в Англии он с материнским молоком впитал традиционные вкусы, взгляды, а все то, что выходило за их рамки, старательно избегал.

— Надеюсь, ты не стонешь как баба, — промолвила Лиза, — ненавижу, когда мужики стонут.

— Я не буду стонать, — поспешно заверил молодой человек.

— Чудно, — подытожила она, расстегивая кожаные штаны и медленно спуская их. Бедра тонкой колючей проволокой охватывала татуировка. Она настолько походила на настоящую черную железку, что молодому человеку окончательно сделалось не по себе.

— Раздевайся, — приказала Лиза и вытянула из кармана куртки ленточку презервативов. И даже они были черными.

Вильям подавил вздох и решительно стащил с себя джемпер, затем снял джинсы.

Лучистый взгляд зеленых глаз наблюдал.

— У тебя хороший размер, — похвалила она.

— Благодарю, — сухо ответил Вильям.

Все происходящее напоминало ему комедию-фарс. Девушка точно прочла его мысли и, смеясь, процитировала:

— «Секс — это комедия положений». Не так ли?

Молодой человек выключил свет, решив, что ему будет спокойнее, если она не сможет видеть его эмоций. Но не тут-то было — та включила ночник у кровати.

— «Разница между порнографией и эротикой — в освещении», — промурлыкала девушка. — Догадываешься, что нравится мне?

Он не просто догадывался, а уже знал наверняка.

Она спустила тонкие черные трусики и поманила его к себе.

Когда Вильям только увидел странный ключик у нее на пупке, уже подозревал — этим дело не ограничится. Она завела его руки за спину, молодой человек и глазом не успел моргнуть, как на запястьях щелкнули железные браслеты.

— Без рук, — сказала она, надрывая упаковку презерватива. Затем взяла его в рот, указала взглядом на покачивающийся ключик над пупком и, играя языком с резинкой, шепнула: — Открой меня, и начнем.

Вильям мог бы с легкостью высвободиться из железных оков, но постоянно мешала мысль, что это он предложил ей «развлечься», и сбегать теперь ему виделось нелепым и постыдным. Он опустился на колени, не спуская глаз с блестящего тонкого ключа. Ну а, собственно, почему бы и нет? Дома никто не ждал, спешить некуда, за окном, монотонно стуча по стеклу, шел дождь…

Вильям мысленно усмехнулся, представив, как хохотал бы брат, увидев его сейчас, поставленного перед столь необычной задачей. И осторожно взял губами ключ. Снять его с колечка оказалось делом нехитрым.

От девушки приятно пахло — дразняще цитрусовый аромат исходил от горячей белой кожи. Кровь ее источала сладкий запах с легкой горчинкой.

Лиза беззвучно поаплодировала его ловкости и медленно развела бедра.

Маленький легкий замочек висел на трех тонких колечках, соединенных вместе. Не будь зрелище настолько современным и необычным для глаза, ценитель нашел бы в нем и эстетическую красоту и изящество.

Лайонел точно был бы в восторге. Он любил подобные штучки, лабиринты, головоломки — непростые игры его заводили. Правда, его нынешняя пассия едва ли являлась той, которая поняла бы такие вкусы правильно…

Вильям зажал ключ зубами, направляя его в едва приметное отверстие на платиновом замочке. Попал лишь со второй попытки. И улыбнулся, услышав, что сердце девчонки забилось сильнее, а дыхание стало прерывистым. Сам он входил во вкус, его сердце хоть и молчало, но возбуждение уже охватило, заставляя в нетерпении предвкушать продолжение многоэтапной игры.

Вильям повернул ключ три раза, и замок соскользнул, кольца раскрылись, открывая доступ в следующий этап.

Девушка засмеялась, а железные наручники под легким нажимом сильных рук, звякнув, сломанные, упали на пол.

Загрузка...