Часть третья Украденная Победа (1946−1955 гг.)

Глава 13 Эйфория победы

Первый послевоенный год проходил в обстановке эйфории от одержанной великой победы. Щедро награждались правительством и военные, и труженики тыла. За работу во фронтовом госпитале получил свою первую в жизни награду — медаль «За победу над Германией» — и Тёма. Сразу две получила Леля, ее участие в рытье окопов было вознаграждено медалью «За оборону Москвы».

Энтузиазма в учебе прибавило также возвращение из армии мобилизованных во время войны студентов. Влившиеся во второй курс фронтовики — уже взрослые люди, прошедшие суровые испытания войны, — сразу подтянули легкомысленный молодняк. Их серьезное отношение к занятиям заставило и остальных добросовестно учиться. Однако разница в возрасте и интересах была столь велика, что курс разделился на две части. Одну составляли бывшие фронтовики, которых главным образом интересовали политика и учебный процесс, а другую — молодежь, больше увлекавшаяся спортом.

Среди студентов-фронтовиков были замечательные личности. На одном курсе с Темой учились начальник полковой разведки Винокур и воздушный ас-истребитель Алкнис, а в одной с ним группе — Белянин, полный кавалер орденов Славы, воевавший в составе Войска Польского. В их институте училась даже знаменитая Валя Борц — член подпольной организации «Молодая гвардия».

И вполне естественно, фронтовики заняли все руководящие студенческие посты в профсоюзном, партийном и комсомольском комитетах, были назначены старостами курсовых потоков и групп. Лишь в Тёминой группе по-прежнему старостой осталась Рябинина, так как ее незыблемый авторитет был признан и деканатом, и влившимися в группу фронтовиками. Они сразу же по достоинству оценили ее твердый характер, честную и справедливую натуру.

— С такой девушкой я бы пошел в разведку! Не подвела бы, — выразил общее мнение Белянин.

Энтузиазм и серьезное отношение к занятиям фронтовиков здорово помогли их молодым товарищам в учебе, так как второй курс в МАИ был особенно трудным. Многие не выдерживали, и после весенней сессии обычно начинался «перелет птиц». Так в шутку называли переход провалившихся на экзаменах студентов из Авиационного в расположенный напротив Пищевой институт, учебная программа которого была намного легче.

Одним из предметов, являвшихся для многих камнем преткновения, был знаменитый сопромат, то есть курс сопротивления материалов. Шутили, что только сдав сопромат, студент получает право жениться. Наиболее трудным было решение разнообразных задач на построение эпюр распределения нагрузки, на которых студенты обычно и «засыпались». Однако благодаря регулярному посещению практических занятий, которые вела молодая и красивая, но очень строгая доцент Татьяна Ленская, в группе Рябининой с ними справлялись довольно уверенно.

При сдаче зачета по сопромату с Темой произошел курьезный случай, который чуть было не сорвал сдачу зимней сессии и навсегда врезался в память. А все вышло из-за рассеянности, которой он страдал с детства. Учебный корпус был школьного типа, и туалеты находились в конце коридора. Поднявшись на этаж, где принимали зачет, Тёма решил туда зайти, но, к несчастью, перепутал и вместо мужского попал в женский.

Каков же был его ужас, когда, торопливо войдя, он застал там Ленскую! Растерявшись, вместо того, чтобы ретироваться, Тёма проявил себя полным идиотом — стал косноязычно бормотать извинения. Красная от стыда и гнева преподавательница молча указала ему на дверь. И лишь тогда, проклиная свою рассеянность, он выскочил из туалета, отлично понимая, что пощады ему не будет. Это означало полную катастрофу, так как из-за незачета по сопромату не допускали к экзаменам!

В тот день Ленская пребывала в отвратительном настроении и половину их группы прогнала, засыпав на коварных задачках, которые давала дополнительно к билету. «Все! Такая же участь ждет и меня, — уныло подумал Тёма, написав ответ на билет, который оказался довольно легким. — Только ребята потом у нее пересдадут, а мне она своего конфуза никогда не простит!»

К счастью, он ошибся. Может быть, именно потому, что ей было противно иметь с ним дело, доцентша, бегло пробежав глазами ответы, молча взяла его зачетную книжку и, сделав заветную запись, не глядя на него, молча, протянула ему зачетку. Только яркий румянец на обычно бледных щеках Ленской свидетельствовал, что она помнит о происшедшем. Все еще не веря тому, что все обошлось, Тёма на негнущихся ногах покинул аудиторию.

* * *

Учебная программа была очень насыщенной и трудной. Полностью сдать зимнюю сессию удалось далеко не всем. Многие студенты начали следующий семестр с «хвостами» по одному, а то и по нескольким предметам. Фактически провалился на экзаменах Вася Назаров. Несмотря на Тёмину помощь, он сумел сдать только два, и было ясно, что до весны ему эти «хвосты» не ликвидировать.

— Жаль расставаться, дружище, да что поделаешь. Придется и мне совершить «весенний перелет» в Пищевой. А что? Это, может, и к лучшему. — Он явно бодрился. — Там одни девчонки, и у меня есть шансы преуспеть.

— Рано сдаешься, — упрекнул его Тёма.

— А когда мне заниматься? Сам знаешь, я матери должен помогать, — с горечью возразил Василий. — Вот как разделаемся с японцами и вернется домой отец, тогда и у меня будет время для учебы.

Он грустно посмотрел на друга и сказал с легкой завистью:

— Мне бы твои способности, Тёмка! Но я не осилю МАИ. А вот Пищевой, наверное, смогу, — через силу улыбнулся. — Он-то будет мне как раз по зубам.

— Я бы тебе помог, — не сдавался Тёма. — Ты же мой единственный друг.

— Смотри, сам весной не завались! Это жуть, сколько будет экзаменов и зачетов, — уныло покачал головой Василий. — И потом, ты что же, всю дорогу собираешься меня тянуть?

Тёме крыть было нечем. Назаров вздохнул:

— Ничего страшного! Мы ведь все равно будем часто видеться, вместе ходить на спортивные соревнования. Да еще встречаться у сестры Яшки Гобермана. Он ведь тоже твой друг.

И это тоже было правдой. Последнее время с Гоберманом, переведенным осенью в их группу со старшего курса, Тёма встречался, пожалуй, даже чаще, чем с Назаровым. Яша жил совсем рядом — на Чистых прудах, у них было много общего: оба писали стихи и любили играть в шахматы. Кроме того, новый друг ввел Тёму и Василия в молодежную компанию, которую собирала у себя его двоюродная сестра Тамара.

— Нет, Васька, он тебя не заменит, — вздохнув с сожалением, заключил Тёма. — Яшка, конечно, хороший друг, но сам знаешь: он равнодушен к спорту. С тобой же мы всегда вместе: и на лыжне, и на стадионе. Уйдешь, и я останусь один.

— Я тоже, наверное, брошу заниматься спортом. Без тебя скучно! — кивнул Василий. — Может, это и к лучшему, здоровее будем! — со свойственным ему оптимизмом подмигнул он другу. — При нашей скудной жратве, спорт отнимает последние силенки.

Надо сказать, питались они оба из рук вон плохо. В столовой института на обед, как правило, подавали водянистые щи без мяса, ложку пюре и тощую котлетку. Тёму поддерживали только завтраки и ужины из продуктов, что присылали из Львова родители. Чем был жив Васька — оставалось загадкой, так как его семья жила впроголодь. Они были крепкими мускулистыми парнями, но в последнее время сильно отощали и, что особенно удручало, мало прибавляли в росте.

Из мизерной стипендии еще вычитали за подписку на займы, которая тогда была обязательной. Правда, удавалось немного подкормиться на овощных базах, куда студентов часто посылали на подсобные работы. Изредка выпадал шанс подзаработать на разгрузке вагонов, они его никогда не упускали. Тёме денег не присылали, только продукты и одежду. А Ваське — тем более.

И несмотря на это (откуда только у них брались силы?), друзья либо шли на субботник, либо занимались спортом, либо носились по стадионам, успевая посмотреть наиболее интересные соревнования мастеров.

Неисчерпаемой энергии молодости можно только позавидовать!

* * *

Сестра Яши Гобермана Тамара была очень хорошенькой девушкой, внешне похожей на кинозвезду того времени Целиковскую. Ей исполнилось семнадцать, и родители, видно, уже считали, что она «заневестилась». Поэтому часто устраивали у себя дома молодежные вечеринки, разрешая дочери приглашать всех своих друзей. Глава семьи, еще не старый, но совершенно лысый толстяк был военным интендантом, и, может быть, вследствие этого в те голодные годы они ни в чем не испытывали недостатка.

Тёме и Василию бывать у них нравилось вдвойне. Приятно было ухаживать за Томой и ее подругами. Всегда было весело, и устраивались танцы. А музыка была — просто класс! Имелась даже полная коллекция пластинок эмигранта Лещенко. И было немаловажно, что хлебосольная мать Томы угощала гостей чаем, к которому подавались бутерброды, а иногда вкусный домашний пирог. Так что голодными они домой не возвращались.

Тамара кокетничала со всеми подряд, но явное предпочтение отдавала Олегу, некрасивому прыщавому парню, сыну министра, перед которым откровенно заискивали ее родители. Но Тёме с Васей нравились и подружки Яшиной кузины, тем более что пластинки Лещенко создавали атмосферу романтики. Разве забыть волнующие танго «Студенточка» и «Татьяна»? Или зажигательные фокстроты «Марусечка» и «Дуня»? И эти слова:

Дуня, люблю твои блины!

Дуня, твои блины вкусны.

Твой поцелуй горяч,

как свежий блин…

Само собой, после вечеринок были провожания и поцелуи, но дальше этого дело не шло. То ли сказывалось физическое истощение и озабоченность учебой, которые снижали страстный порыв, то ли девушки были строго воспитаны — и все ограничивалось легким флиртом.

На вечера отдыха, которые регулярно проводились в клубе МАИ, Тёма с Василием ходили редко. Они увлекались спортом и институтским танцулькам предпочитали соревнования по боксу или популярные в то время матчи восьми городов по баскетболу. Тем более что девушек в институте было мало, а к тем, кто мог понравиться, выстраивались очереди поклонников. Можно сказать, что этот год запомнился Тёме как голодный во всех отношениях.

Правда, ему изредка удавалось перехватить чего-нибудь вкусненького у дяди Ильи, который после смерти отца перевез бабушку Аду к себе в Кривоколенный переулок. Фронтовик, инвалид первой группы, он страдал туберкулезом, тоже подхваченным на фронте, баба Ада ухаживала за ним и помогала бороться с тяжелой болезнью. Питались они скудно, но все же, когда Тёма забегал их проведать, бабушка ухитрялась попотчевать внука. На это она была знатная мастерица!

Дядя Илья боролся с болезнью с таким же мужеством, которое проявил на фронте. Мало того, что иной раз с боем доставал нужные лекарства, например дефицитный пенициллин, но применял и народные средства. Кто-то посоветовал ему даже есть собачье сало. В стремлении скорее вылечиться у него была важная цель — он собирался жениться.

— Хочу быть полноценным человеком: пойти работать, обзавестись семьей, — объяснял он Тёме, который с отвращением наблюдал, как дядя глотает собачье сало. — А для этого мне надо победить болезнь. От глухоты я сумел избавиться, вылечусь и от туберкулеза!

И наглядный пример его упорства в достижении поставленной цели во многом помог Тёме преодолеть те трудности и проблемы, с которыми ему пришлось столкнуться в том нелегком году.

* * *

Уже началась зачетная сессия, когда Тёма получил радостное известие: его родители возвращаются в Москву! Это значило, что пришел конец его неустроенному, одинокому и полуголодному существованию. Вместе с ними приезжали Марк с Лелей и Викочкой. Они собирались жить в квартире Лелиной свекрови, которая вместе с Машей еще находилась у родных в Средней Азии.

Как следовало из письма, Сергея Ильича демобилизовали, и он возвращался домой с богатыми трофеями. Он вез домой купленный у уезжающих поляков во Львове мебельный гарнитур из ценного кавказского ореха и трофейный Сталинский подарок — автомобиль. Габаритный груз уже был отправлен в Москву малой скоростью.

И вот наконец сияющий от радости Тёма встретил своих на Киевском вокзале. Отец, мама и Леля выглядели неплохо. Очень подросла маленькая Викочка. Лишь с Марком явно что-то неладно. Смуглый по природе, он совсем почернел лицом и похудел так, что одежда висела на нем как на вешалке. «А ведь и у него туберкулез, как у дяди Илюши, — сообразил Тёма. — Но дядька выглядит лучше, — мысленно заключил он. — Наверное, Марик плохо лечится».

Когда вдоволь наобнимались, они отправились, взяв два такси, на Покровку. Тёма с Дуняшиной помощью успел немного прибрать в квартире, и было решено жить всем вместе, пока Марк не приведет свои комнаты в порядок. За это время придет багаж из Львова, тогда можно будет и там и здесь полностью обновить мебель.

Анна Михеевна и Леля слегка поохали над запущенностью, царившей в комнатах, но ругать Тёму и затевать генеральную уборку не стали, а принялись проворно собирать на стол: с дороги все здорово проголодались. Наконец-то ему удалось наесться «от пуза»! Чего только на столе не было! И забытая Темой колбаса, и печоночный паштет, вкуса которого он уже не помнил, и даже черная икра. По такому торжественному случаю распили, конечно, бутылку водки.

Поздравить соседей с возвращением зашли Дуняша и бородатый, как Дед Мороз, Нил Федотович, которым, само собой, поднесли по стопке. Швейцар даже произнес приветственную речь.

— Ну вот, слава Богу, и в нашей квартире жисть наладится. Ты ведь женщина хозяйственная, — одобрительно глянул он на Анну Михеевну. — Не допустишь, чтобы у нас отключали свет и газ. А то старая ханжа, — презрительно кивнул на Дуняшу, — электричества много жгет, а денег не платит.

Однако ветхая старушка в долгу не осталась.

— Не слушай ты его, Аннушка, это он сам много жгет со своими, прости Господи, — она истово перекрестилась, — которых к себе водит из ресторана. Вот уж верно говорится: седина в бороду — бес в ребро. — Дуняша зыркнула на смутившегося швейцара: — А вовремя заплатить он забывает. Я же ничего не жгу. А если пару раз включу лампочку, так это — копейки. Постыдился бы говорить!

— Только не надо ссориться! — поспешила успокоить их Анна Михеевна. — Теперь я прослежу, чтобы счета были своевременно оплачены. Лучше давайте выпьем за наше дружное соседство!

Нил Федотович и Дуняша осушили свои стопки до дна, закусили солеными огурчиками и повеселели.

— Скоро, наверное, соберется вся наша квартира, — степенно сообщила Дуняша. — На прошлой неделе Самойлов заезжал.

— Да что ты говоришь? — живо откликнулась Анна Михеевна — Он был один, без Марты? Где она, что с ней?

— Георгий Иванович очень спешил, сказал только, что они скоро приедут. Значит, его распутная немка жива-здорова, — заключила Дуняша, строго поджав губы.

— И Алексеевы, должно, вернутся в июне, — вставил Нил Федотович, умильно глядя на бутылку. — Вместе со своим заводом.

— Ну что же, давайте выпьем, чтобы все снова были в сборе, — идя навстречу очевидному желанию соседа и наливая ему и Дуняше еще по рюмочке, предложил Сергей Ильич. — За нашу мирную жизнь!

* * *

С приездом родителей у Тёмы началась совсем другая жизнь — несравненно благополучнее. Отец недолго оставался без работы и вскоре получил новое назначение — интересное и не совсем обычное. Он стал директором плавучего дома отдыха санаторного типа, который решили устроить на речном теплоходе «Радищев». Сергея Ильича, родившегося и выросшего на Волге, после военных мытарств, вновь потянула к себе любимая с детства стихия.

Прекрасный организатор, он с головой окунулся в работу, и вскоре ветеран грузо-пассажирского пароходства был им переоборудован в комфортабельное судно, где было все необходимое для хорошего отдыха и самой современной медицинской помощи. В музыкальном салоне устроили небольшую эстраду и площадку для танцев. Ресторан был переделан в столовую для отдыхающих, а кормовые каюты нижней палубы — в процедурные кабинеты.

«Радищеву» предназначалось курсировать по каналу «Москва — Волга» до Горького и обратно со стоянками в наиболее интересных исторических и живописных местах, таких как Углич и Плес. Весь путь туда и обратно со всеми остановками и экскурсиями был рассчитан на две недели. И первое же плавание до города Дмитрова, устроенное Сергеем Ильичом для семей сотрудников, показало, какое огромное удовольствие ожидает отдыхающих.

Майский день выдался на славу. Было тепло и солнечно. К одиннадцати часам все собрались на пристани Речного вокзала в Химках. Под звуки духового оркестра начальство перерезало ленточку на входном трапе и провожаемый торжественным маршем «Радищев» отчалил от берега.

Гости устроились в отведенных им каютах и вышли на верхнюю палубу, любуясь красотой подмосковной природы, вдыхая свежий речной ветерок. Особенно здесь нравилось детям, они без устали носились по палубам и коридорам теплохода. Родители еле успевали за ними присматривать. В репродукторах гремела музыка, было весело, и незаметно подошло время обеда.

После того как все убедились в достоинствах кухни и выпили «капитанские сто грамм» (к которым многие добавили по своему усмотрению), стало еще веселее, и на корме устроили танцы. Правда, более пожилая публика разошлась вскоре, чтобы отдохнуть в шезлонгах на воздухе или в своих каютах, но танцы молодежи продолжались без перерыва до самого вечера. Разумеется, Тёма был среди танцующих, и именно в тот вечер он познакомился с Лорой.

Когда она появилась, Тёма уже танцевал с хорошенькой белокурой девушкой Юлей. Как только вначале объявили «белый танец», она сразу подошла к нему и пригласила на вальс. У нее была складная фигурка, танцевала очень хорошо и Тёма, не приметив никого лучше, был вполне доволен тем, как все складывается. До тех пор, пока не пришла Лора.

Она была столь эффектна, что Тёму будто дернуло током. Кареглазая длинноногая блондинка сразу обращала на себя внимание. «Божественно прекрасна, — мысленно восхитился Тёма. — Только, пожалуй, выше меня ростом». И, действительно, как оказалось, они были почти одного роста, а на каблуках Лора даже чуточку повыше.

К огорчению Юли, когда заиграли медленное танго, наиболее подходящее для знакомства, Тёма не замедлил пригласить незнакомку и она, неуверенно смерив его взглядом, все же согласилась. Видно, парень ей понравился, но усомнилась, подходит ли по росту. С удовольствием убедившись, что в танце у них полная гармония, он осмелился начать разговор.

— Давай познакомимся. Я Артем, — игривым тоном, но в душе испытывая неуверенность в успехе, произнес Тёма. — Почему тебя раньше не было видно? Где ты пряталась?

— А я тебя знаю. Ты — сын директора и учишься в МАИ, — просто, безо всякого кокетства, улыбнулась незнакомка. — Меня зовут Лорой. Мой папа работает здесь шеф-поваром и, конечно, все знает о семье своего директора, — так же просто объяснила Лора. — Я ему помогаю и поэтому только что освободилась.

— Обед был очень вкусный, — немного смущенный таким оборотом, похвалил Тёма. — Так значит, ты работаешь вместе с отцом?

— Папа — потомственный повар. Еще его деда выписал из Франции один знатный вельможа, — с гордостью ответила Лора. — Наша фамилия Корде. Это было давно, в прошлом веке, но поварское искусство в нашей семье передается по наследству.

— В таком случае, я завидую твоему будущему мужу. Будет любить тебя вдвойне, — Тёма решил шуткой покончить с докучливыми расспросами. — Недаром говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Лора весело рассмеялась.

* * *

Сердечному увлечению помешали экзаменационная сессия и их редкие встречи во время коротких стоянок «Радищева» в Москве. У обоих в эти считанные часы накапливалось столько неотложных дел и забот, что не было возможности проявить полностью свои нежные чувства. Каждый раз происходило одно и то же: Лора отправлялась в очередной рейс, а Тёма, испытывая неудовлетворение и ревность, готовился к следующему экзамену.

Эта летняя сессия была на редкость тяжелой. Многие ее не выдержали и на их курсе произошел большой отсев. Среди неудачников оказался не только Вася Назаров, но и Яша Гоберман. Он завалил три основных экзамена, из-за которых был оставлен на второй год и был уверен, что пересдать их не сможет.

— Вот, решил перевестись на экономический, — с кислой миной заявил Яшка. — Там мужчин не хватает. — И, как бы подбадривая себя, добавил: — А что? Ведь и специальность неплохая, и учиться намного легче будет. Мне программу самолетного факультета не одолеть.

Что касается Василия, то ему так и не удалось сдать свои зимние «хвосты». Поэтому к экзаменационной сессии его не допустили, и он убедился в том, что ничего другого не остается, как перейти в Пищевой институт. Сознавая полную безнадежность попыток друга ликвидировать академическую задолженность в МАИ, Тёма его больше не уговаривал.

— Ну и что с того, что мы теперь будем учиться в разных институтах? — с деланным энтузиазмом заявил Назаров. — Так даже интересней. А этим летом, — напомнил он, — вместе отдохнем на море.

— Боюсь, Васька, что это будут наши прощальные гастроли, — горько пошутил Тёма. — Хотя ты прав: чтобы дружить вовсе необязательно учиться в одном институте.

Совместная поездка на море выпала им совершенно случайно. Можно сказать — подфартило! В профкоме выделили несколько бесплатных путевок в дома отдыха, и студенты решили разыграть их между всеми желающими. И надо же было такому случиться, что две путевки из трех в дом отдыха «Лазаревский» достались Тёме с Василием. Назарову хоть в этом улыбнулась судьба!

* * *

Но вот последний рубеж — надо сказать, не самый трудный экзамен, успешно был Темой преодолен, и он наконец заслужил право с легким сердцем «махнуть» на море. Тем более что эту сессию, как и три предыдущие, сдал на одни пятерки. Как ни парадоксально, но получать высшие баллы ему было сравнительно легко. Достаточно было хорошо отвечать на все вопросы билета, и объяснялось это просто: на экзаменаторов магически действовали сплошные пятерки в его зачетной книжке. Никто из них не хотел ее «портить».

Вася Назаров уже оформил свой перевод в Пищевой институт. Его приняли на третий курс с досдачей одного экзамена и у него тоже было отличное настроение. Они заранее приобрели билеты на поезд, приготовили все, что требовалось на юге, и не могли дождаться, когда отправятся в путь. Хотя Тёме уже довелось один раз побывать в Крыму, он провел там всего лишь несколько дней, а Василий никогда не видел моря.

Тёма, конечно же, сожалел о том, что там с ним не будет Лоры. Мечтая о ней, не думал о других девушках, и порой на него накатывала ревность, когда мысленно представлял, как за ней на «Радищеве» ухаживают отдыхающие. Но даже это не могло омрачить его радужного настроения от предвкушения такого долгожданного отдыха. «Ничего, время пролетит быстро! Накупаюсь, позагораю и вернусь в отличной спортивной форме, — успокаивал он себя. — У нас с Лорочкой все еще впереди».

Когда выгрузились на станции Лазаревская, курортный ландшафт их разочаровал. Тёма сразу отметил, что здешняя природа не идет ни в какое сравнение с красотой Южного Крыма. Разумеется, море было прекрасно, но пляж начинался сразу за железнодорожным полотном и представлял собой никак не оборудованную полоску берега, покрытую мелкой галькой. Их дом отдыха располагался по другую сторону железной дороги на открытой местности в довольно невзрачных деревянных постройках.

Палата, в которую поместили Василия с Темой, была на шесть мест, и все их сожители уже прибыли. Они обрадовались, увидев там однокурсника Андрея — третьего, кому достались сюда путевки, и были довольны тем, что, кроме одного мужичка среднего возраста, остальные двое тоже примерно их ровесники. Как только расположились, все, не сговариваясь, взяв лишь плавки и полотенца, поспешили на пляж, чтобы окунуться в долгожданное море и освежиться после дальней дороги.

Отдых в Лазаревском запомнился великолепной солнечной погодой, которая за все время их пребывания в доме отдыха ни разу не испортилась. В основном небо было безоблачным и только в отдельные дни его ненадолго затягивало облаками, давая передышку от изнурительного зноя. Почти целый день проводили на пляже, купаясь, играя в волейбол, и потому загорели дочерна. Иногда они забирались в горы, где рос фундук, и часто удавалось набрать сладких орехов.

Денег у обоих было в обрез, потому ездить на экскурсии они не могли, и только один раз побывали в Сочи.

— По-моему, Тёмка, это не город, а настоящий ботанический сад, — изумился Василий, когда они дошли до сочинского дендрария. — Вот уж никак не думал, что и в нашей стране могут расти такие диковинные деревья и кустарники. Ты когда-нибудь видел такие цветы? До чего же здесь красиво!..

* * *

Дома ждали не очень радостные вести. Брак Лели с Марком явно распадался. Выяснилось, что они давно уже ссорились, а после того, как отделились от родителей и стали жить самостоятельно, их семейные отношения дошли до критической черты. Как понял Тёма, причиной разлада была болезнь Марка, которая резко изменила его характер, сделав, по словам Лели, невыносимым.

Тёма и раньше знал, что, сражаясь в тылу врага, Марк, кроме ранений, «заработал» еще и туберкулез легких, но, когда они жили во Львове, болезнь была в закрытой форме и опасности для семьи не представляла. Лечение требовало от Марка самоограничений, однако он желал жить полной жизнью и очень часто нарушал предписания врачей. Уже тогда у него с Лелей начались ссоры.

Небрежное лечение обострило болезнь, и она приняла наиболее заразную — открытую форму. Чтобы уберечь от заболевания себя и ребенка, Леле пришлось принять обычные меры предосторожности: отдельное белье и посуду. Это вызвало гнев Марка, который несправедливо решил, что жена им брезгует. Видно, болезнь повлияла и на его психику. Начались тяжелые семейные скандалы.

— Я за вас жизнью рисковал, потерял свое здоровье, — яростно упрекал жену Марк. — А ты меня изолируешь, словно я прокаженный!

— Только в необходимых пределах, Марик! Напрасно ты горячишься, — пыталась образумить его Леля. — Ты ведь не хочешь, чтобы и мы с Викочкой заболели?

— Конечно, не хочу, но и особой трагедии в этом не вижу, — в запальчивости кричал Марк. — Можно, и не изолируя меня, принимать профилактические меры. Ну а если все же заболеете, будем лечиться вместе!

Его неразумный эгоизм выводил Лелю из себя.

— Как у тебя язык поворачивается говорить такое? — возмущалась она. — Я-то думала, что ты любишь меня и Викочку, а выходит — тебе нас совсем не жаль!

— Я тоже считал, что ты меня любишь, но теперь убедился, что жестоко ошибался, — еще сильнее «заводился» Марк. — Преданная жена должна делить с мужем все, в том числе несчастья и болезни!

Леля по-прежнему любила Марка и закрывала глаза на многие его недостатки, но это было уж слишком! Его эгоизм и безумное пренебрежение здоровьем своей семьи, особенно маленькой Викочки, отвратило ее от мужа, и чувство к нему угасло. А когда во время ссор он вдобавок стал распускать руки, она, забрав дочку, ушла к родителям.

Вот какую обстановку застал Тёма, вернувшись домой с юга. Родители снова перебрались на диван в общую гостиную, предоставив маленькую комнату Леле с Викой. Он же занял свое привычное место за ширмой на раскладушке. Марк несколько раз приходил к ним, уговаривая жену с дочерью вернуться. Однако своих позиций не сдавал, и все окончилось ничем. Тогда он поставил Леле ультиматум:

— Если немедленно не вернешься — подам на развод. Мне такая подруга не нужна. Будь уверена: я найду себе жену, которая пойдет за мной в огонь и в воду!

На его демарш Леля лишь молча пожала плечами. Глаза у нее оставались сухими. Она больше не любила Марка.

Глава 14 Начало холодной войны

В разгар лета их большая квартира на Покровке вновь пополнилась жильцами. Вернулись Самойловы. Георгий Иванович мало изменился, чего нельзя было сказать о его супруге. Военные годы и жизнь в эвакуации состарили Марту. Некогда соблазнительная, пышущая здоровьем, так волновавшая юное воображение Тёмы, она слишком расплылась, лицо утратило былую свежесть, вокруг глаз появилась сеточка морщин.

Однако вскоре выяснилось, что любвеобильный темперамент Марты ничуть не угас. Ее супруг, как и прежде, неделями отсутствовал дома, и она, разумеется, вновь завела любовника. К ней стал часто наведываться лысый толстячок, директор продовольственного магазина. Будучи семейным, он проводил у нее несколько часов и никогда не оставался на ночь.

По-видимому, лысый пришелся Марте по душе, что не мешало ей, правда, откровенно кокетничать с Темой, довольно часто обращаясь к нему за помощью по всяким пустякам. Будь Марта понастойчивее, он вряд ли бы устоял, и она потеряла для него всякий интерес лишь после сногсшибательного происшествия, случившегося через месяц после ее приезда.

Это произошло днем, когда в их квартире, кроме Марты, ее гостя и Тёмы, никого не было. Все его домашние, включая маленькую Викочку, ушли в рейс на «Радищеве», а Тёма остался в городе из-за Лоры, которая попала в больницу с острым приступом аппендицита. Он как раз собирался к ней, когда в комнату ворвалась Марта. На ней был лишь халат, наброшенный на голое тело, волосы всклокочены, вытаращенные глаза блуждали. На ее перекошенном лице был написан такой ужас, что даже широко распахнутый халат не вызвал у него никаких эмоций.

— Тёмочка, у меня беда! Пойдем скорее, с Лешей плохо! — только и смогла вымолвить Марта, задыхаясь, и бесцеремонно потянула его за руку.

В спальне Тёма застал незабываемую картину.

На широкой кровати, неестественно вытянувшись, лежал ее лысый любовник. Он был в чем мать родила и по его уже остекленевшему взгляду любой мог бы догадаться, что перед ним мертвец. Тёма так растерялся, что лишь невнятно пробормотал:

— Надо это… вызвать «скорую»! Хотя уже поздно, — опомнившись, тут же сообразил он. — Твой приятель, Марта, того — помер. Надо сообщить в милицию.

— Да ты что? — Марта пришла в отчаяние. — Это же такой скандал! И что будет, когда Гоша об этом узнает? — она обессиленно опустилась на пол. — Нет! Нельзя милицию!

— Тогда сделаем так, — уже придя в себя и пожалев Марту, предложил Тёма. — Вызывай «скорую»! Хотя твоему Леше она уже не нужна. — И объяснил: — Скажешь, что ему стало плохо, и пусть подумают, будто он умер, пока они сюда добирались.

— Мне надо им сказать, что он — мой муж? — простонала Марта, боязливо косясь на покойника.

— Ты в своем уме? Они же сразу сообщат в милицию, и тогда все откроется. Нам надо придумать что-то другое, а пока, — потребовал он, — очнись и приведи труп в порядок!

— А что мне с ним… делать? — Марта непонимающе посмотрела на Тёму, но все же поднялась с пола.

— Первым делом одень! Ты что, хочешь предъявить его в таком виде? — предложил он, не удержавшись от усмешки. — Не забудь и сама привести себя в порядок.

— Зачем? — всхлипнула Марта. — Мне сейчас не до этого!

— Пусть думают, что твой Леша зашел попить чайку и занемог. Понятно? Поставишь на стол три чашки, будто нас с ним угощала. Туда мы его и перетащим.

По тому, как просветлело лицо у грешной Марты, было ясно, что она вполне осознала тот счастливый выход, который давало ей предложение соседа. Она сразу приободрилась и вместе с Темой с большим трудом надела на уже окоченевший труп любовника белье, костюм и туфли. К приезду «скорой помощи» мертвец уже «сидел» за столом в гостиной, и для распутницы и на этот раз все кончилось благополучно.

* * *

Лору успешно прооперировали, и в следующий, предпоследний в этом году, рейс «Радищева» они с Темой отправились уже вместе. Редкие встречи лишь подогрели их чувства друг к другу, и во время плавания, в те часы, когда она была свободна, влюбленные были просто неразлучны.

Само собой, Тёма добивался близости. Но вопреки французскому происхождению Лора не признавала их пресловутую легкость взглядов на любовь и поэтому дальше жарких объятий и поцелуев дело не шло. И все же эти две недели их радостных встреч навсегда остались для Тёмы одним из лучших воспоминаний юности.

К сожалению, вскоре их встречи опять стали редкими. По возвращении у Тёмы начался новый учебный семестр, Лора снова уплыла на «Радищеве», а потом, когда закончилась навигация, вместе с родителями отправилась на всю зиму гостить к родственникам в Теберду на знаменитый горный курорт. Она была хорошей горнолыжницей и, зная, что Тёма тоже увлекается спортом, часто ему оттуда писала, приглашая приехать к ним на время зимних каникул. Однако ничего из этого не вышло, и вновь увиделись они лишь весной.


Второй послевоенный год принес большую неожиданность. Поссорились бывшие союзники антигитлеровской коалиции. Речь английского премьер-министра Черчилля в Фултоне произвела эффект разорвавшейся бомбы. Старый враг Советской России, который во время войны лишь из-за угрозы фашизма заигрывал со Сталиным, когда война миновала, наконец сбросил маску. Видимо, воодушевленный превосходством, которое давало Западу обладание атомной бомбой, он фактически призвал объединиться против Советского Союза. Это было началом новой, теперь уже «холодной», войны.

— Ну вот, снова придется затягивать пояса, — мрачно произнес Сергей Ильич за обедом, устроенном по случаю дня его рождения. Разговор шел о последствиях конфронтации с бывшими союзниками. — Опять начнем вооружаться наперегонки с Западом, и это поглотит все наши ресурсы.

— А все так надеялись, что после войны начнется новая, счастливая жизнь! — с горечью произнес Илья. — Неужели после стольких жертв нам снова придется воевать?

— Посеяв ветер — они пожнут бурю! — запальчиво заявил Дмитрий. — Наша армия сейчас сильнее, чем до войны. Им не поможет и атомная бомба!

— Ты, Дима, пороху не понюхал. Не петушись, — урезонил младшего брата Борис. — Они, наши бывшие союзники, не решатся сейчас на радикальные действия. Однако предстоящая гонка вооружений здорово испортит нам жизнь. Все у нас будет отдано для создания собственной атомной бомбы!

Очень скоро стало ясно, что помощь со стороны западных стран, как продовольственными, так и промышленными товарами, которая так выручала в войну, резко уменьшилась, а потом и прекратилась вовсе. А поскольку сельское хозяйство и мирное производство находились в упадке, вместо обещанной народу счастливой жизни вновь наступили тяжелые полуголодные времена.

К этому добавился напряженный труд по восстановлению разрушенного войной народного хозяйства и усилению обороноспособности страны в связи с вновь возникшим вражеским окружением. Все бюджетные средства уходили на создание нового, более мощного оружия и организацию военного союза стран с коммунистическим режимом против Запада. Об обещанном народу повышении жизненного уровня никто и заикнуться не смел. Люди хорошо знали, чем это может для них кончиться.

* * *

Одновременно в стране началась ожесточенная пропагандистская кампания против бывших союзников, снова ставших «капиталистическим окружением», и в первую очередь против главного врага — США. С особенным рвением была развернута массовая травля тех, кто за время общей борьбы с гитлеризмом проникся дружескими чувствами к западным демократиям, мечтая о таком же высоком уровне жизни.

Эту травлю назвали борьбой против «безродного космополитизма», и целью кампании было сплотить народ, восстановить его против Запада, взывая к чувству национального достоинства. Как уже случалось в российской истории, теперь уже коммунистическая власть, которая официально клеймила шовинизм, применила испытанный черносотенный прием. Разоблаченные «безродные космополиты», как правило, носили еврейские фамилии. И выходило, что пресмыкались перед заграницей только извечные враги России — инородцы.

В редких случаях жертвами оголтелой кампании против «космополитизма» становились не только евреи, так как всякого рода мерзавцы постарались использовать ее для сведения счетов и продвижения по служебной лестнице. Тёме запомнился случай, происшедший у них в институте и взбудораживший его однокурсников. Причем непосредственным участником «разоблачения» очередной жертвы стал их товарищ, бывший боевой летчик Володя Алкснис.

Этот красавец блондин, наполовину латыш, похожий на героя популярного кинофильма «Свадьба с приданым» актера Доронина, был известен на их курсе в основном как женский сердцеед. Но, как оказалось, наряду с этим приятным занятием он делал еще будущую карьеру в научном кружке профессора Исаева. Ему удалось расположить к себе старого ученого, у которого была взрослая дочь, и он часто приглашал Володю к себе домой.

Как потом выяснилось, помощнику декана их факультета, который был секретарем партийного бюро, приглянулась кафедра, возглавляемая профессором Исаевым и того объявили «безродным космополитом». Скандал вышел громкий, и на собрание пришло много студентов. Старый ученый, вооружившись своими монографиями и вырезками из газет, произнес защитную речь, доказывая свой патриотизм и преданность коммунистической доктрине.

— Хоть я и не состою в партии, но всегда был проводником марксизма в науке, — убеждал он собравшихся. — Уж в чем-чем, а в недостатке советского патриотизма меня упрекнуть нельзя!

Настроение зала было в его пользу, но все изменило выступление Алксниса.

— Мне тяжело об этом говорить, но профессор Исаев скрывает правду, — не глядя на своего научного шефа, «разоблачил» его Володька. — Судите сами — как можно заявлять о преданности марксизму, когда у них в квартире висят иконы? Какому же Богу молится такой человек?

— Ты же знаешь, что это иконы моей старенькой мамы, — возмущенно бросил ему профессор, но его слова потонули в поднявшемся шуме. Судьба заведующего кафедрой была решена.

Профессора Исаева сняли с занимаемой должности и выгнали из института, но и Володьке товарищи не простили его предательского поступка. Сокурсники объявили ему бойкот.

— Да поймите же, я не мог поступить иначе, — оправдывался Алкснис. — У меня было партийное поручение, и я обязан был его выполнить!

Но Тёма, как и большинство студентов их курса, не простил ему этой подлости, и Володька навсегда потерял его уважение, хотя потом они долгие годы работали вместе в одной системе, и Алкнис стал известным профессором, доктором наук, возглавившим одну из ведущих научных кафедр.

* * *

Речной отдых на «Радищеве» пользовался большим успехом, и потому было решено переоборудовать в плавучий санаторий, который делал бы рейсы от Москвы до Астрахани и обратно, один из самых больших волжских теплоходов — «Горьковскую коммуну». Разумеется, Сергею Ильичу и поручили это ответственное дело, за которое взялся с большой охотой.

— А мне будет жаль расставаться с «Радищевым». Мы к нему привыкли, и Викочка его хорошо знает, а на огромной «Коммуне» недолго и заблудиться, — выразила сожаление Анна Михеевна. — Кроме того, намного удобнее возвращаться в Москву через две недели. Теперь же придется проводить в плавании почти целый месяц!

— Это так, но ты и меня должна понять, Анечка, — объяснил муж свое согласие на новую, более хлопотную работу. — Ведь я, оставаясь директором «Радищева», рискую полностью деградировать, как медик. А будучи главным врачом плавучего санатория, смогу заниматься вопросами по специальности.

Сергей Ильич выполнил поручение начальства с присущим ему талантом, и превосходно оборудованный для лечения и речного отдыха плавучий санаторий «Горьковская коммуна» своевременно открыл свою первую навигацию. Понятно, что бывший директор «Радищева» взял с собой основной костяк его персонала, в том числе и шеф-повара, отца Лоры Корде. Только команда теплохода сменилась и целиком состояла из волжан.

У Тёмы была на носу весенняя сессия, и отплыть на «Горьковской коммуне» в первый рейс вместе со всеми он, конечно, не мог. Во время ее проводов на Речном вокзале ему было особенно грустно. Лора вернулась из Теберды лишь накануне отплытия, и им так и не удалось поговорить наедине. Кроме того, отправлялись в плавание все его родные, и он опять оставался дома один.

Между тем вместе с Лелей ехали отдыхать сразу два ее ухажера: каждый из них уже делал ей предложение. Тёма любил сестру и ему хотелось получше к ним приглядеться. Ему было интересно, кого из них она предпочтет. Они оба были очень симпатичными и к тому же талантливыми журналистами. Интриге способствовало и то, что Семен Бандурский и Леонид Волк были закадычными друзьями, но по воле судьбы стали соперниками.

Долгожданная встреча с Лорой прошла не так горячо, как хотелось. Лора была такой же и вместе с тем какой-то другой. Покрасила перекисью волосы. В сочетании с карими глазами это делало ее эффектнее, но все же выглядела теперь она вульгарнее и старше своего возраста.

— Для чего тебе это понадобилось? — спросил Тёма, неодобрительно покосившись на ее волосы. — А скорее всего для кого? — шутливым тоном добавил он, инстинктивно испытывая ревность. — Неужели ты променяла меня на тамошнего джигита? Говорят, любят крашеных.

— А что — мне не идет? Все говорят, что так я лучше выгляжу, — уклонилась от ответа Лора. — А джигиты слишком наглые. Я рада, что оттуда уехала.

Однако в ее тоне была горечь, а в уголках губ появились жесткие морщинки. В ответ на его горячие взгляды она почему-то виновато отводила глаза.

* * *

Но вот все экзамены за третий курс были сданы, и Тёма с нетерпением ждал возвращения «Горьковской коммуны». В круговерти сессии этот месяц пролетел незаметно, и плохо было лишь то, что постоянно мучил голод: после материнской стряпни трудно было снова привыкать к скудному, столовскому питанию.

Плавучий санаторий благополучно пришвартовался к центральному причалу Химкинского речного вокзала. Встреча с родными была на редкость радостной. Тёма даже не думал, что за месяц так по ним соскучится. Отец немного осунулся, зато остальные выглядели посвежевшими и довольными. Викочка заметно прибавила в росте, а Леля немного поправилась и как будто помолодела. Выяснилось, что свой выбор она уже сделала. Ее будущим мужем оказался Семен Бандурский, чуть постарше и посолиднее Леонида.

Правда, меньше радости принесла встреча с Лорой. Вот уж неправда, что разлука способствует росту любви! Конечно, трудно на людях выражать свои чувства, но, хотя при виде Тёмы она и просияла, все же не проявила стремления остаться с ним наедине.

— Вот и хорошо, что ты отправишься с нами в следующий рейс. Тогда обо всем и поговорим, — отклонила Лора его предложение провести вместе вечер. — Ты не представляешь, сколько у меня накопилось здесь дел! Разве нам не хватит целого месяца?

— Может, и хватит, но я же соскучился! — недовольно проворчал он. — Неужели ты обо мне даже не думала?

— Ну конечно же, дурачок, и даже очень часто. Но скучать мне было некогда. Думаешь, легко накормить такую ораву отдыхающих? «Коммуна» — это тебе не «Радищев»! Работы было столько, что к ночи я просто валилась с ног.

Глядя на ее сильную, спортивную фигуру и свежий вид, Тёме не слишком в это верилось, но оправдание было логичным, и он решил не настаивать, отложив их свидание до отправки теплохода в рейс. Предстоящий месяц совместного плавания виделся ему в радужном свете и сулил море удовольствий. Очень хотелось верить, что и Лора жаждет встреч с ним, не менее, чем он.

И вот настал день отплытия. В этот рейс Наумовы отправлялись без Лели: ее роман с Бандурским близился к законному браку. Лоры тоже на борту пока не было. Утром она позвонила Тёме и сказала, что сядет в Дмитрове. Ее задержали какие-то неотложные дела.

Несмотря на это, настроение у него было отличное. Оно стало еще лучше, когда он удобно расположился в своей двухместной каюте и познакомился с попутчиком, Славой Петляком.

— Будем знакомы! Я Изослав. Тоже студент. Юридического. А ты Артем, сын главврача санатория.

— Ты что, ясновидящий? — поразился Тёма.

— Ничего сверхъестественного! — широко улыбнулся Слава. — Меня обслуга предупредила.

Петляк был ниже среднего роста и, может быть, именно поэтому держался очень прямо. Голубоглазый блондин, с симпатичной круглой физиономией, он был очень складно скроен и, как вначале показалось Тёме, излишне самоуверен. Но дальнейшее подтвердило, что небезосновательно. Изослав имел за плечами серьезную жизненную школу: в институт поступил из армии и уже был женат.

Несмотря на то, что сосед был на три года постарше, Тёма с ним быстро сдружился, что сделало это плавание особенно приятным. Петляк прекрасно танцевал, франтовато одевался, знал секреты мужского обаяния.

— Если хочешь нравиться женщине, умей давить фасон. Держись небрежно и не выказывай своих истинных чувств. Побольше играй на нервах, — поучал он младшего товарища, — и почаще заставляй ревновать. Тогда она будет у тебя на крючке.

Свою теорию Славка доказывал на практике. Даже Лору, которая почти на голову была выше ростом, явно задело его пренебрежение.

— Чего это твой друг много о себе воображает? Коротышка, а держится будто он герой-любовник, — заметила она Тёме, иронически скривив губы, но взгляд, брошенный ею на его приятеля, выдавал женскую заинтересованность.

Их отношения с Лорой развивались ни шатко ни валко. Днем у нее было много работы, однако почти все вечера они проводили вместе. Танцевали, гуляли по палубам, обнимались в укромных уголках. Но дальше этого Лора не шла, несмотря на все его усилия. Прийти к нему в каюту наотрез отказалась.

— Как хочешь, но у меня этого не будет до свадьбы, — решительно объявила она Тёме. — Ищи себе тогда другую!

— Да она ж тебя за нос водит! — возмутился Славка. — Поверь моему опыту: Лора видала виды. По ней это сразу заметно.

— Зря ты о ней так плохо думаешь, — обиделся Тёма. — По-твоему, она всерьез хочет выйти за меня замуж?

— Само собой! Потому и не дает, — с усмешкой подтвердил Славка и, немного замявшись, добавил: — Не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать, но я верю тому, что о ней болтают. Тут мне на танцах одна, что на кухне работает, сказала, что к ней ночью старпом наведывается. А он женатый. Попусту тратить время не будет. — И видя, как яростно вскинулся его друг, отмахнулся: — Да ладно, молчу! Поступай как знаешь!

Не желая ссориться, Тёма ничего не ответил. Он, конечно, не поверил сплетням, хотя теперь стал замечать все больше странностей в поведении Лоры: это заставляло усомниться в ее взаимности.

* * *

Вскоре произошло неожиданное событие, поставившее в отношениях Тёмы с Лорой жирную точку. Ночью на подходе к Ульяновску, когда он уже лег спать, дверь каюты приоткрылась, и вошла Лора. Она была в одном халате и, не обращая внимания на то, что Тёма молчит, онемев от изумления, быстро скользнула к нему под одеяло. Жарко прильнув всем телом она покрыла его лицо поцелуями, приговаривая:

— Вот видишь, я сама к тебе пришла. Ты ведь хотел этого? Тёмочка, милый! Неужели мы расстанемся с тобой навсегда?

— Ты о чем это… что случилось? — пробормотал Тёма, ничего не понимая. — Говори скорее… Сейчас Славка придет!

— Не придет… он у нашей поварихи… — Лора сильнее к нему прижалась и, почувствовав, как мощно реагирует его плоть, потянула на себя. — Ну, чего ты медлишь… Тёмочка… может, видимся в последний раз…

Но Тёму уже не надо было уговаривать. Движимый страстью, он заключил Лору в объятия и, овладев, стал энергично и вместе с тем нежно доказывать ей свою любовь. Когда они, наконец, оба удовлетворенные, прервались, чтобы передохнуть, Тёма спросил:

— Может, скажешь теперь, что с тобой стряслось? Почему так долго мне отказывала, хотя уже не девушка? И почему говоришь, что это… в последний раз?

— Случилось ужасное! Только не со мной, а с папой, — на глаза у Лоры навернулись слезы. — Комиссия на кухне обнаружила недостачу продуктов, обыскали каюты у поваров и в его каюте нашли украденное. Кто-то подставил папу. Тёмочка, — взмолилась она, — убеди в этом своего отца. Папа не вор!

— Отец меня не послушает, — растерянно произнес Тёма, сознавая, что вряд ли сможет помочь Корде, если шеф-повар проворовался. — А что комиссия-то решила?

— Хотели на стоянке в Ульяновске оформить протокол и сдать папу в милицию, — расплакалась Лора. — Но твой отец, чтобы не было скандала, решил просто уволить нас обоих и там высадить.

— Да, дела… Все это чертовски неприятно. Ведь отец не может поступить иначе, — удрученно заключил Тёма. — По-моему, он и так обошелся с ним по-божески. А что еще можно сделать?

— Папа ведь не виноват, Тёмочка, — быстро зашептала Лора. — Кто-то подложил украденное, понимаешь? Ведь можно и так решить? А когда шеф-повара выгоняют как вора — это позор! Кто же его возьмет на работу?

Видя, что Тёма колеблется, она решила «поднажать» и запричитала в голос:

— Что же теперь будет с нами, с нашей любовью? Как же нам встречаться, если нас с папой высадят? А так, я смогу каждый день быть с тобой, милый!

Актрисой Лора была неумелой, получилось это у нее фальшиво. Тёму вдруг осенило.

— Погоди! Ты что же, только из-за отца ко мне сюда пришла? — пристально глядя ей в глаза, спросил он. И не сдержал грубость: — Если бы не это, продолжала бы из себя целочку строить? Чтобы женить на себе?

Мгновенно перестав плакать, Лора встрепенулась, поднялась с койки и, без всякого стеснения набросив халат на голое тело, презрительно сказала:

— А на что ты еще годишься, сосунок? Когда даже на своего отца повлиять не можешь. Тоже мне мужчина!

Смерив его холодным взглядом, она вышла из каюты, а Тёма долго еще лежал без сна, мысленно казня себя и обзывая последними словами. Он не мог понять, как же произошло, что он почти год был влюблен в эту вульгарную распутную девку, так и не сумев разгадать, а Славка раскусил ее с первого взгляда.

* * *

В Ульяновске Лора и ее отец покинули борт «Горьковской коммуны», но, несмотря на любовную неудачу, этот месяц отдыха позволил Тёме набраться сил для учебы и принес много новых впечатлений. Никогда не забыть ему величественных руин Сталинграда. Он хорошо помнил их довоенное путешествие по Волге, тогда это был благоустроенный и красивый город, прославленный знаменитой Царицынской обороной.

Хотя Великая Отечественная война принесла Сталинграду еще большую, теперь уже мировую славу, от города почти ничего не осталось. Ни одного целого дома! А поднимаясь и спускаясь по длинной лестнице, соединяющей город с пристанью, было видно, как возвратившиеся жители ютятся на лестничных площадках в пустых кирпичных коробках полуразрушенных, лишенных крыш зданий.

Зато Астрахань не только сохранила белоснежную красоту своего Кремля, но и прежнее изобилие арбузов и рыбных продуктов. Даже черной икры можно было раздобыть и наесться вволю — из-за этого на обратном пути многие отдыхающие страдали расстройством желудка. Но Тёму эта беда миновала, и в Москву он вернулся в отличной спортивной форме.

Тут его ждал приятный сюрприз. Главным заводилой в компании студентов Первого Московского мединститута оказался не кто иной, как Юра Гордон, сын старого приятеля отца Льва Самойловича, который после войны стал известным в Москве профессором-гинекологом.

Это был уже не тот застенчивый школьник, который смотрел на Тёму снизу вверх. Юрка стал признанным лидером младшекурсников «Первого меда». Он был не только отличником, но, к тому же, разносторонне одарен. Прекрасно играл на аккордеоне, сочинял студенческие «капустники», а за столом был бессменным тамадой.

Сергею Ильичу вновь пришлось перейти на новую работу. Его талант организатора был широко известен, и когда потребовалось восстановить после войны весьма престижный Дом творчества, а по сути, санаторий писателей — «Малеевку», то должность директора — главного врача предложили ему. Конечно, было жаль огромного труда, потраченного им на «Горьковскую коммуну», однако Наумов согласился.

— Дело не в престижности, не в зарплате и не в персональной «Победе», — со вздохом сожаления объяснил он своим домашним. — Уж больно тяжело и хлопотно обеспечивать всем необходимым плавучий санаторий при тех мизерных ресурсах, которые выделяются на него профсоюзами. А «Малеевку» содержит состоятельный Литфонд. И работать легче, и, думаю, мне больше удастся сделать!

Таким образом, зимние каникулы Тёме удалось провести на лоне чудесной подмосковной природы близ станции Дорохово. Семье директора был предоставлен сборный финский домик, находившийся в лесу, в стороне от главного корпуса. Ни мать, ни сестра с Викочкой в это время вместе с Темой поехать не смогли, так как скоро предстояла свадьба Лели и Семена, и они были заняты ее подготовкой. Чтобы сын не скучал, Сергей Львович посоветовал ему пригласить Юру Гордона.

Нечего и говорить как это обрадовало Тёму. Ему давно хотелось научиться играть на своем аккордеоне, который отец привез ему из Львова. Он еще не совсем забыл уроки музыки и надеялся, что Юра покажет основные приемы игры на инструменте. Вот так и получилось, что старые друзья провели зимние каникулы вместе в заснеженной Малеевке.

Финский домик выглядел неказисто, но внутри было тепло и уютно. Отдыхающие проложили отличную лыжню, и друзья до обеда без устали катались по лесу, а во второй половине дня читали, играли в шахматы, и Юра учил Тёму брать основные аккорды. Делал он это не слишком охотно, так как хотел отдохнуть и от учебы, и от музыки, но отказать другу не мог, поскольку и сам старался с его помощью приобщиться к спорту.

Тёме удалось разучить на аккордеоне несколько популярных в то время танцевальных мелодий и песен.

По вечерам в главном корпусе показывали кино, иногда устраивались небольшие концерты. Интересно было посмотреть и на отдыхающих писателей, среди которых было много знаменитостей. Там же, на одном из музыкальных вечеров, друзья познакомились с Аллой и Натой.

* * *

В тот год амур явно не благоволил Тёме. Пережив большое разочарование из-за своей неудачной влюбленности в Лору Корде, он испытывал угнетающую душевную пустоту. Но, как известно, «свято место пусто не бывает». Молодая кровь не терпит застоя и, само собой, пришла очередь нового увлечения в лице Аллы, дочери большого писателя, классика советской литературы. Она прибыла отдыхать с мамой и закадычной подругой Натой, дочкой известного поэта.

Обе девушки были рослыми и красивыми, но очень разными. Ната — яркая и эффектная брюнетка, бойкая и уверенная в себе, а Алла, напротив, молчаливая и застенчивая. Она казалась похожей на тургеневских героинь — такой от нее веяло возвышенной чистотой. Этот резкий контраст с вульгарной и порочной Лорой, наверное, и был причиной того, что она сразу покорила его сердце.

У Аллы и Наты тоже были студенческие каникулы, и они охотно приняли предложение совершить вместе лыжную прогулку. В зимнем заснеженном лесу было так прекрасно, скользить по накатанной лыжне — такое удовольствие!.. Между Темой и Аллой возникло серьезное чувство, которое, конечно, не осталось незамеченным.

— Алла — чудесная девушка, таких сейчас не часто встретишь. И по всему видно, что ты ей очень нравишься. Не упусти своего счастья, — от души пожелал Юра своему другу. — Совет да любовь!

Как потом часто вспоминал Тёма, и правда это было огромное счастье, которое посылала ему судьба и которое он упустил из-за своего неуемного темперамента и легкомыслия молодости. Даже спустя многие годы его все еще терзало воспоминание о том, что тогда он оказался явно не на высоте, вел себя безответственно и глупо.

Алла училась на втором курсе института, но не имела еще любовного опыта. В семье писателя обеих дочерей воспитывали строго, и так получилось, что ее сердце было свободно. Тёма оказался первым, в кого она без памяти влюбилась, ощутив непреодолимое физическое влечение. И он, истосковавшись по настоящей любви, воспылал к ней такой нетерпеливой страстью, что только и мечтал поскорее добиться желанной близости.

Движимые взаимным чувством, они стали уединяться в укромных местах, предаваясь пылкой страсти. Их объятия и поцелуи были горячи, а ласки Тёмы уже прошедшего школу любви, столь нежны и зажигательны, что испытывая невыносимое томление, Алла его молила:

— Ну Тёмочка ну, миленький! Я хочу это испытать с тобой. Не бойся!

— И я хочу! Но как же ты… потом? — задыхаясь от страсти, пытался он все же прислушаться к голосу разума. — Твои родители, узнав, мне этого не простят!

— А мы… тогда… поженимся, — тоже срывающимся голосом шептала ему Алла. — Поворчат и… простят!

— Нет, не простят, — резонно сомневался Тёма. — Возненавидят меня… и видеть больше не захотят!

— Я их… уговорю, — горячо настаивала Алла, и Тёма сдался, совершив непоправимую глупость.

— Ладно, Аленка, приходи завтра… после обеда. Я буду дома один, — жарко прошептал он ей в ухо и покрыл лицо поцелуями.

Тем большим был для него удар, когда утром Юрка, бегавший в библиотеку за книгами, неожиданно вернулся и изумленно сообщил:

— Тем! Ты знаешь, что твоя Алла уезжает в Москву? За ними уже пришла машина.

Не спрашивая ни о чем, Тёма схватил шубу и выскочил на мороз. Он уже догадался, что произошло. «Аленка обо всем рассказала матери, — горевал он. — Теперь все кончено!» Когда он подбежал к главному корпусу, Алла сидела уже в машине. Было видно, что она много плакала.

— Ты ей все сказала… о нас? — только и смог вымолвить Тёма. — Зачем?

— Не смогла скрыть… сказала, что мы… хотим пожениться… просила согласия, — прерывистым от волнения голосом, объяснила Алла и умолкла, увидев в дверях мать. Дородная дама, до сих пор относившаяся к Тёме приветливо, молча села в машину, даже не удостоив его взглядом.

* * *

Несмотря на любовные неудачи, Тёма вернулся из Малеевки и приступил к учебе хорошо отдохнувшим. Чувствуя разочарование и горечь, он не склонен был к новым сердечным увлечениям и все свободное время отдавал спорту. Зимой в составе сборной института участвовал в студенческих соревнованиях по хоккею с мячом, а весной как игрок футбольной команды даже завоевал первенство в матче, проведенном обществом «Наука».

К сожалению, спортивные успехи негативно отразились на результатах его учебы. Тёме пришлось пропустить много занятий, и, хотя к сессии он ликвидировал свое отставание, это снизило ему оценки на экзаменах. Еще со школы привыкнув быть круглым отличником, он поначалу здорово переживал неудачу, но, как ни странно, его успокоила мать.

— Да брось ты из-за этого так переживать, — мягко пожурила его Анна Михеевна. — Ведь невозможно всюду успевать. А то, что ты много занимаешься спортом, — правильно! Ты окреп, возмужал. Терпеть не могу тщедушных отличничков.

— Но ты же всегда радовалась тому, что я был отличником, — отозвался Тёма, удивленный происшедшей с ней переменой. — Даже гордилась этим перед знакомыми.

— Я хвасталась тем, какой у меня прилежный и талантливый сын, — пояснила мать. — А в институте совместить спорт с учебой трудно, и рассчитывать на такие успехи нельзя. Большинство выдающихся людей не были отличниками, и это не помешало им проявить свой талант.

Анна Михеевна отличалась способностью поддержать человека в трудную минуту. И не только сына. В этот период главной ее заботой явилась поддержка младшей сестры Инны, которая только что вернулась в Москву в тяжелой депрессии, потерпев очередную неудачу в личной жизни. Все военные годы она фактически была женой главы австралийской миссии, который теперь ее бросил, вернувшись на родину.

— Ведь он, Анечка, постоянно уверял меня, что любит, и обещал развестись с женой, когда закончится война. Ведь детей у них нет, — плакала Инна, жалуясь сестре. — А оказалось, что обманул. Она дочь какого-то богача, и материально он от нее зависит.

— Но почему же ты мне ничего не писала и только сейчас вернулась домой? — недоумевала Анна Михеевна. — Почему сразу же не послала этого прохвоста ко всем чертям?

— Он до последнего дня водил меня за нос, — виновато потупилась Инна. — Ошарашил перед самым отъездом. И потом, мне стыдно было признаваться, как я опростоволосилась. Вот и подалась на Восток!

— Куда-куда? — поразилась старшая сестра. — Выходит, ты все это время жила не в Куйбышеве?

— Ну да! Австралийскую миссию ведь ликвидировали. Они свою помощь свернули сразу, как только мы рассорились с Западом. Пришлось вспомнить о своей старой специальности. Направили меня в Сибирь, начальником связи. На «стройку коммунизма». Возводим там гигантскую плотину и гидростанцию. В следующий раз приеду к тебе с начальником стройки. Большой человек!

— Погоди, уж не завела ли ты с ним шуры-муры? — неодобрительно глянула Анна Михеевна. — У него же наверняка есть семья.

— Ну и что? — беззаботно усмехнулась Инна. — Он уже не мальчик, а я теперь свободная женщина.

— Ишь ты — «свободная женщина», — проворчала старшая сестра. — Пора уже всерьез устроить свою семейную жизнь!

— Ты лучше делом помоги, — усмехнулась Инна. — Если уж я невеста на выданье, мне бы сейчас хорошо приодеться.

— Чем же я могу тебе помочь? Денег у нас кот наплакал.

— Помоги распродать вещи моего австралийца. Они в том большом чемодане, что я оставила в коридоре. В комиссионке неплохо за них дадут. Мой шеф так торопился от меня удрать, что отправился домой налегке. Я бы сама этим занялась, да командировка кончается. — Надо срочно возвращаться на стройку. Прилечу только на свадьбу Лели и Семена. Кстати, сделай им из этих денег хороший подарок от меня.

Глава 15 Коминформ

Отношения Советского Союза с Западом все более ухудшались. Вступая в антигитлеровский союз с западными странами, Сталин уступил их требованию и упразднил возглавляемый им Коминтерн. Но теперь, после того как они стали сколачивать Североатлантический блок, обосновывая это «советской угрозой», он решил вновь противопоставить капиталистическому миру объединение всех революционно-освободительных движений и коммунистических партий, в том числе в странах этого блока, для подрыва изнутри. Чтобы избежать обвинений в нарушении прошлого договора, новый Коминтерн был назван «Коминформом».

И без того тяжелое экономическое положение страны, вызванное войной и разрухой, усугубилось из-за огромных расходов на гонку вооружений и помощь коммунистическим союзникам во всем мире. Особенно много средств тратилось с целью получить собственную атомную бомбу, чтобы противостоять Западу в военном отношении.

Но, когда эта грандиозная задача была успешно решена, колоссальные средства были брошены не на улучшение материального положения народа, а на сомнительные «стройки коммунизма», затеянные скорее с пропагандистской, чем с полезной целью. Восстанавливая промышленность, вместо того, чтобы технически обновить производство, ошибочно решили форсировать его рост за счет демонтажа и перевозки в страну оборудования германских заводов.

В результате установки этого «заграничного» старья был заторможен технический прогресс отечественной промышленности, в то время как в Германии, с помощью Запада, заводы переоснастились, и там начался бурный рост производства, названный позднее «экономическим чудом». В побежденной стране люди жили все лучше, а народ-победитель продолжал испытывать лишения. Роптать никто не смел. За то, что подобрал несколько неубранных колосков с колхозного поля, человека могли посадить.

— Не пойму, зачем сейчас затеяли «стройки коммунизма»? — как-то спросил отца за обедом Тёма. — Ведь и без того не хватает продовольствия, а при создании гигантских водохранилищ затапливаются богатейшие черноземы и пастбища. Разве не более важно проложить хорошие дороги? Наши деревни по-прежнему утопают в грязи!

— Поменьше болтай, студент, — недовольно поморщился Сергей Ильич. — Там, — он поднял глаза к небу, — виднее. Думаю, это дело политической важности. Сейчас, когда соревнуются две системы, необходимо показать всему миру грандиозность трудовых подвигов советского народа.

После того как вновь обрел партийный билет, Сергей Ильич вел себя очень осторожно — избегал даже дома критиковать политику государства и действия органов власти. Тёма умолк и больше вопросов не задавал. Знал: у отца большие неприятности на работе.

Сергей Ильич не без оснований опасался, что ему на днях могут объявить об увольнении. У него вышел конфликт с отдыхавшим в Малеевке знаменитым писателем. Этот выдающийся человек слишком много пил и во хмелю вел себя буйно. Отдыхать прибыл со своей пассией — известной поэтессой. Они с утра до вечера «не просыхали», а, напившись до обалдения, к ночи устраивали дебоши, мешая спать другим.

Наумов, привыкший наводить военный порядок, не выдержал и вежливо, но твердо потребовал вести себя подобающим образом. За что теперь и расплачивался. Великий писатель сначала оскорбил его всласть, поскольку, как литератор, обладал большим запасом матерных слов, а потом демонстративно покинул «Малеевку», громогласно заявив, что уберет «этого м….ка в одно касание». Все знали, что он любим первыми лицами государства и нисколько не сомневались, что так оно и будет.

— Напрасно ты с ним связался, Сережа, — огорчилась Анна Михеевна. — Я понимаю тебя, но, может, стоило бы потерпеть несколько дней. Ведь он-то приехал всего на неделю.

— Нельзя было терпеть! Они спать никому не давали. Меня замучили жалобами и потребовали принятия мер.

— Уж лучше бы все остальные на тебя пожаловались. Думаю, что никто бы, опасаясь его мести, никуда обращаться не стал.

— Ладно, чего уж теперь. Но в душе, Анечка, я все же удовлетворен, что поступил как должно. Это безобразие, что такие большие люди плюют на всех и ведут себя по-свински. Кто-то же должен им об этом сказать!

А через два дня Тёминого отца сняли с работы. Без всякого объяснения. Просто прислали принимать у него дела нового директора.

* * *

Тёма как раз сдал последний экзамен, когда состоялась свадьба Лели с Семеном Бандурским. У обоих это был уже не первый брак, и они, скромно расписавшись в загсе, устроили торжественный ужин дома для самых близких родственников и друзей. У Семена почти всех родных убили фашисты во время войны в Белоруссии. Поэтому со стороны жениха на свадьбе присутствовали лишь трое: родная сестра с мужем и его закадычный друг Леня. Все остальные гости были со стороны невесты.

Бандурский понравился всем родственникам Лели. Было шумно и весело. Инна, специально прилетела на свадьбу. Она пришла с Севой, красивым молодым человеком, которого представила как своего дальнего родственника. Инна была в ударе, всех смешила, играла на пианино, а ее Сева — на аккордеоне. Довольные гости разошлись по домам лишь заполночь, а наутро молодые отправились в свадебную поездку на курорт.

Сева оказался профессиональным музыкантом, пианистом эстрадного джаз-оркестра? выступавшего в одном из лучших московских ресторанов. Он обещал Тёме научить его играть на аккордеоне, и сдержал слово. Правда, заявлялся Сева всегда к обеду, и времени у него потом оставалось мало. Но все же он показал своему ученику много красивых аккордов, и Тёма вполне прилично исполнял популярные в то время вальсы, фокстроты и танго.

— Ты теперь можешь играть на танцплощадках, — вполне серьезно заявил он Тёме, довольный результатами. — У тебя получится, и «башлей» подхалтуришь.

— Так у меня же слишком куцый репертуар, — усомнился будущий халтурщик. — А что, если от меня потребуют исполнить что-нибудь другое? Это же скандал!

— Ничего страшного! — успокоил Сева. — На это у профессионалов есть испытанный прием.

Он с видом превосходства взглянул на Тёму и открыл секрет.

— Когда не знаешь того, что публика просит, надо, — Сева хитро усмехнулся, — кивать в знак согласия, но жать свое — пусть пляшут до упаду.

— Но повторять одно и то же, — продолжал сомневаться Тёма, — публике это быстро надоест!

— Не надоест, если будешь с умом чередовать свои шлягеры, — заверил его Сева. — Кроме того, используй доброхотов, умеющих играть на аккордеоне. Они всегда найдутся среди публики и охотно блеснут мастерством. Надо только это предложить, изобразив усталость.

Джазист оказался прав, и его советы ему очень пригодились. Запланированный летний отдых в Малеевке был сорван из-за увольнения отца, и он застрял в Москве. Целыми днями гонял на веломотоцикле, который у него появился, когда Сергей Ильич продал свой трофейный «оппель», так и не научившись управлять автомобилем. Но ездить по пыльному городу ему быстро наскучило, поэтому Тёма охотно согласился поехать аккордеонистом в дом отдыха близ городка Касимово, на Оке.

— Радуйся, Тёмка! Подвернулась подходящая халтура, — весело пропел Сева в трубку своим высоким тенорком. — Срочно нужен аккордеонист в касимовский дом отдыха, а наши лабухи сейчас все заняты. Может, рискнешь?

«А что я теряю? Как говорится, не боги горшки обжигают, — подбадривая себя, подумал Тёма. — Ну, в крайнем случае, меня выгонят. Не убьют же!»

* * *

Дом отдыха, где предстояло «лабухнуть» Тёме, расположился в старинном парке на крутом берегу Оки. Поселили его в небольшом служебном корпусе в одной комнате с профессиональным фотографом Борей, коренастым тридцатилетним здоровяком, который, ко всеобщему удивлению, оказался однофамильцем Тёмы.

Большинство отдыхающих составляла студенческая молодежь, сразу нашлось немало умельцев, стремившихся блеснуть своим мастерством. Так что Тёме пришлось лишь начинать и завершать танцевальные вечера. Затем он передавал аккордеон первому желающему и далее, сменяя друг друга, его работу выполняли юные таланты, а Тёма танцевал вместе со всеми.

Свободное время, а оно составляло фактически все дни, он проводил вместе с отдыхающими и был принят как равный в веселую молодежную компанию. Тёма быстро сходился с людьми и вскоре подружился с главными заводилами — Яном и Левкой. Оба они были красивыми парнями, студентами престижных вузов, инициативными и остроумными, но совершенно разными по интересам и складу характера.

Крупный, барственно холеный и самоуверенный Ян был студентом ВГИКа, будущим режиссером. Он сразу же принялся организовывать самодеятельность, предложив поставить пару скетчей, в которых, разумеется, ему принадлежала роль героя-любовника. К тому же и героиня нашлась сразу. Ею оказалась Майя, студентка университета, игравшая в театре-студии МГУ. Они с Яном уже были знакомы ранее. Тёма, вспомнив о своем давнем увлечении, тоже охотно принял участие в этой постановке.

Левка Чижевский был совершенно другим. Высокий и стройный, он очень походил на голливудского киногероя из популярного в то время трофейного фильма «В старом Чикаго». Студент факультета журналистики МИМО обладал богатой фантазией и был неутомим на выдумки, изобретая всякий раз новые развлечения для молодежной компании.

Тёма подружился и со своим соседом по комнате Борисом. Фотограф был значительно старше, однако, может быть, из-за однофамильства проявил расположение к своему молодому соседу, охотно выслушивал Тёму и давал скупые, но дельные советы.

Летний отдых (именно отдых, а не работа) в Касимове крепко запомнился Тёме также из-за короткого, но связанного с треволнениями увлечения Майей. Студентка МГУ была, пожалуй, самой красивой и привлекательной девушкой в их доме отдыха. Само собой, ее очаровательная улыбка и соблазнительная фигура не оставили Тёму равнодушным, если учесть то, что они каждый день были вместе на пляже, танцах, да еще репетировали на сцене.

Правда, поначалу казалось, что у нее завязался роман с героем-любовником. Злые языки утверждали, будто видели, как Майя уходила гулять с Яном и возвращалась в изрядно «помятом» состоянии. Тёму, который еще не вполне отошел от своих прежних любовных передряг, совсем не воодушевляла перспектива пережить еще одно разочарование. Потому он старался не реагировать на заигрывания Майи, хотя она ему очень нравилась и вполне откровенно призывала посоперничать с Яном.

В общем, Тёма решил не ссориться из-за нее с другом и обойтись на сей раз без любовных утех — хорошенько отдохнуть и набраться сил перед пятым курсом института.

* * *

Молодость и жажда любви берет свое. Когда стало очевидным то, что между Майей и Яном произошло охлаждение, Тёма не выдержал и откликнулся на немые призывы, светящиеся во взглядах, которыми она награждала его на репетициях. Вечером на танцах они уже составили неразлучную пару, а после отбоя впервые отправились на прогулку. Пылкость и темперамент Майи его просто ошеломил, так как на людях она вела себя достаточно сдержанно. Будь он понастойчивее, наверное, смог бы добиться близости в этот же вечер.

Но, как это ни парадоксально, ее неожиданная доступность охладила Тёму, поскольку сразу напомнила о том, что о ней болтали и что с самодовольной ухмылкой подтверждал Ян. «Она такая же, как Лора, а может, и того хуже, — с горечью думал он. — Только что крутила любовь с Яном, а теперь как ни в чем не бывало со мной». Вслух же, отстраняясь после долгого поцелуя, спросил:

— А что у тебя вышло с Яном? Поссорились из-за чего-то?

— Да не ссорились мы, — в ее ответе прозвучала досада. — Но что правда, то правда — ничего путного у нас с ним не вышло. — Она помолчала и, как-то загадочно глядя на Тёму, с горечью произнесла: — Он с виду и впрямь герой-любовник. Большой и красивый. Но, как говорят в народе: в ботву ушел. А к тебе, Тёмочка, — улыбнулась, — думаю, подходит другая поговорка: мал золотник, да дорог.

Майя на миг вновь прижалась к нему, но затем отстранилась и, снова став серьезной, со вздохом сказала:

— Уже поздно, и хватит для первого раза. Не то еще зазнаешься, — она лукаво взглянула на немного растерянного ухажера… — У нас с тобой еще есть время.

Расставшись с Майей, Тёма долго не мог заснуть, ругая себя за излишнюю щепетильность. «Ну что это на меня нашло? — недоумевал он. — Ведь не жениться же я на ней собираюсь».

Однако пересилить возникшее отчуждение не смог. Они после этого еще не раз уединялись, но Тёма все портил своими расспросами. Так вышло, когда он узнал, что Майя собирается выйти замуж.

— Не понимаю! — наивно удивился он. — Если ты любишь другого, зачем же тогда изменяешь ему?

— Дурачок ты, Тёмка, — беззлобно огрызнулась Майя. — Он намного старше, да и не люблю я его. — И со снисходительной улыбкой объяснила: — Он театральный режиссер, а я собираюсь сделать карьеру актрисы.

После подобных разговоров, их взаимный пыл угасал, и они расставались, так и не испытав желанной радости. И лишь перед самым отъездом произошло неизбежное.

— Да брось ты, Тёмка, переживать из-за моего замужества. Смотри на вещи проще. Хватит пустых разговоров! — заткнула ему рот жарким поцелуем Майя.

Они сидели в укромном уголке на берегу речки и, взяв инициативу в свои руки, она без лишних слов опрокинулась на спину, увлекая на себя желанного партнера. Без всякого стеснения помогла снять с себя трусики и дала наконец волю своему темпераменту. Когда насладились друг другом до изнеможения, Майя расслабленно произнесла:

— А ты — подходящий парнишка. Правду о тебе мне разведка донесла. Если захочешь, будем и в Москве встречаться. Муж что? Сам знаешь поговорку: муж объелся груш.

Ее цинизм покоробил Тёму. Встречаться с ней он больше не захотел.

* * *

С началом учебы время понеслось как на крыльях. Вновь приобщившись в Касимове к актерству, он и в институте вступил в театральную студию, и даже принял участие в постановке пьесы Симонова «Друзья остаются друзьями», которой руководил сам автор. Кроме этого, Тёма, решив пополнить свое музыкальное образование, купил абонемент на концерты в консерваторию. А поскольку и спорт не бросил, то нагрузки у него резко возросли. Тем не менее, набравшись летом силенок, он сумел управиться со всеми своими делами и сдал предпоследнюю, зимнюю сессию без единого «хвоста».

Возможно, успеху в делах способствовало то, что Тёме по-прежнему не везло в любви. За прошедшие месяцы ни одна девушка всерьез его так и не заинтересовала. Как-то на абонементном концерте серьезной музыки он познакомился с красивой блондинкой, оказавшейся студенткой консерватории по классу вокала.

Надо сказать, девушка не очень нравилась Тёме и он принимал ее приглашения на концерты и в компании изредка и лишь потому, что не было другой. Кира не могла не видеть, что ее спутник к ней равнодушен и все же с этим мирилась. Так шло до встречи Нового года в студенческой компании, когда случилась памятная и весьма неприятная для Тёмы история, которую он с удовольствием вычеркнул бы из своей памяти, но она осталась в ней навсегда.

В том году праздничную компанию, как обычно, организовал Юра Гордон. Квартиру предоставил Володя Коржанович, чьи родители отправились отдыхать в зимний санаторий. За исключением Тёмы и его певицы, компания состояла из студентов-медиков. В основном это были друзья Юры, но к ним присоединился также Марик Петляк со своей девушкой.

Программу увеселения составил, естественно, Юра со свойственным ему блеском. После проводов старого и встречи нового года застолье прерывалось для самодеятельного «смотра талантов» и танцев, после чего было запланировано гуляние по центру Москвы. А завершить праздник намеревались на балу в Доме ученых, куда их в два часа ночи должен был пропустить администратор — хороший знакомый Юриного отца.

То, что случилось, сорвало их радужные планы. Все дело было в ревности, обуявшей хозяина квартиры при виде того, как любезничают его девушка Софа и Тёма, которые, разговорившись, обнаружили родство душ. Чтобы разрушить их назревающий альянс, коварный Володька, наполняя рюмки гостей, каждый раз делал Тёме убойного «ерша» из водки с портвейном.

Результат превзошел все его ожидания. Вскоре после полуночи Тёма полностью «вырубился», но как! Сперва он перестал соображать и его начало мутить. Поскольку силы ему изменили, чтобы не испачкать квартиру, Тёму под ручки водили в туалет. Когда же это занятие всем надоело, там его и оставили, о чем вскоре пожалели, так как он каким-то образом заперся, и никто больше туда попасть не смог. В конце концов жертву интриги удалось-таки выманить, но Тёма тут же улегся на диван и уснул мертвецким сном.

Новогоднее веселье было безнадежно испорчено. Особенно жалкий вид был у Киры, которая как неприкаянная слонялась из угла в угол, не находя себе места. О ночном гулянии и походе в Дом ученых теперь никто уже и не помышлял. Все думали лишь о том, что делать с Темой и его несчастной подружкой.

— Вот уж не знал, что ты такой ревнивый осел, — расстроенно бросил Юра Коржановичу, когда тот открыл ему правду. — Все нам испортил! Теперь не до веселья. Надо расхлебывать заваренную тобой кашу!

— Сам вижу, что сглупил. Затмение на меня нашло, — виновато оправдывался Володька. — Я ведь на Софочке жениться хочу. Чего ж теперь делать?

— Чего-чего! Расхлебывать, вот чего, — зло ответил Юра. — Первым делом бери такси и отправь Киру домой. Разве не видишь, как она мучается? Ты профессорский сынок, чай не разоришься!

— Ладно, отправлю, — буркнул Коржанович. — А что делать с Тёмкой? Он, что же, — опасливо покосился на спящего соперника, — так и будет дрыхнуть у меня до утра?

Юра Гордон с усмешкой посмотрел на тщедушного маленького Володьку.

— Не бойся! Как немножко очухается, сразу отвезу его домой. А то он ведь, если допрет — от тебя мокрое место останется!

* * *

Не даром говорят, что жизнь — полосатая, как зебра. Пора любовного невезения у Тёмы неожиданно сменилась первым бурным романом, в котором «повинен» оказался его однофамилец фотограф Борис. Он заведовал небольшим фотоателье, и Тёма иногда заходил к нему, чтобы сфотографироваться или просто увидеться и поболтать, если находился поблизости.

Вот так, мимоходом, зайдя в ателье, он встретил там Веру. Высокая и худощавая, она не отличалась броской красотой. Но полная грудь, стройные ноги и веселые ямочки на щеках делали ее очень привлекательной.

— Эта моя подружка Вера, — сказал Борис. — Приехала из Хохляндии. Лимитчица. Снимает комнату в нашем доме.

Фотографу было за тридцать, а «подруге» на вид не более восемнадцати, и Тёма, хоть и знал, что убежденный холостяк Борис — отъявленный донжуан, все же с усмешкой подумал: «Стареешь, видать, приятель, раз на таких молоденьких тебя потянуло». А вслух весело заметил:

— Ну что ж, поздравляю! Надеюсь, Верочке удастся наконец тебя охомутать. Москвичкам это оказалось не под силу.

Тёме надо было сфотографироваться на удостоверение, и, пока Борис готовил свой аппарат к съемке, они с Верой перекинулись несколькими словами. Оказалось, она окончила техникум на Украине, а теперь работает на автозаводе, сначала жила в общежитии, но ушла на частную квартиру.

— Плохо в общаге, слишком строгий режим, — объяснила она, поймав удивленный взгляд Тёмы. — Никаких условий для личной жизни.

— Но за комнату надо много платить, — сочувственно отозвался он. — Неужто тебе на это зарплаты хватает?

— Мне из дома присылают, — коротко ответила Вера и, подумав, добавила: — Отчим рад без памяти, что я от них за тридевять земель!

Пока Тёма фотографировался, она не спускала с него глаз, а когда Борис отлучился в свою лабораторию, протянула листочек с номером телефона.

— Вот, возьми на всякий случай, — быстро проговорила Вера. — А насчет «подружки» Боря тебе загнул. Мы с ним просто знакомы. Не принимай это всерьез.

Он позвонил Вере уже на следующий день, и их роман стал развиваться стремительными темпами. Раза два они сходили в кино и даже побывали в Третьяковке, где Вера преподнесла ему приятный сюрприз, показав, что неравнодушна к искусству. Но очень скоро молодая кровь и их взаимная страсть взяли свое. Вера пригласила его к себе, и он остался у нее на всю ночь.

Возлюбленная Тёмы оказалась намного опытнее его в любви, однако по темпераменту они были подстать друг другу. Познакомились они в феврале, и разгар их взаимной страсти пришелся на март. Вера снимала крошечную комнатку в коммуналке одного из старинных домов Зарядья, на самом верхнем этаже. В ее окне виднелись крыши спускающихся амфитеатром к Москве-реке трущоб. И те бессонные ночи их любви проходили под непрерывный «аккомпанемент» пронзительных криков мартовских котов.

— Давай, Тёмочка, поженимся, — разомлев, просила его Вера, когда под утро он собирался домой. — Тогда, милый, все дни будут наши! Ведь нам так хорошо вместе!

— А на что мы жить будем? — резонно возражал Тёма, которому жениться все же еще не хотелось. — Мне ведь надо сначала закончить институт и покрепче встать на ноги.

— Так тебе же только диплом остался, а я работаю, — ластясь к нему, настаивала Вера. — Вот увидишь, проживем нормально!

«А что? Может, и впрямь жениться? — все чаще задумывался Тёма, неохотно оставляя ее одну. — Вера хорошая хозяйка, умеет экономить. Проживем как-нибудь!»

* * *

Анна Михеевна долго мирилась с ночными похождениями сына, хотя ее это лишало нормального сна. Часто возвращаясь домой под утро, Тёма замечал, как в ее комнате гас свет, а иногда ему даже казалось, что он видит в окне лицо матери. Отлично понимая, что с ним происходит, она никак не решалась поговорить с сыном, но однажды ее все же прорвало.

Сергея Ильича не было дома. Поступив на работу врачом Госстраха, он почти все время проводил в командировках. И на этот раз участвовал в обязательном страховании горняков где-то на Урале. Позавтракав, Тёма уже собрался идти в институт, когда Анна Михеевна его задержала.

— Давай-ка присядем! У тебя еще в запасе есть время. Нам надо серьезно поговорить.

— Ну, чего так сразу, ма? — воспротивился Тёма, догадавшись, о чем пойдет речь, и не ожидая ничего хорошего. — Поговорим вечером.

— Вечером я тебя не увижу. Опять не придешь ночевать, — упрекнула его мать. — Поэтому хочу поговорить, пока не наделал глупостей!

Такой оборот даже заинтриговал Тёму. «Разумеется, она потребует порвать с Верой, — досадливо морщась, подумал он. — Он неохотно присел на диван, вопросительно глядя на мать.

— Если ты думаешь, что я буду «пилить» тебя за ночные отлучки, то напрасно, — сразу ошарашила его Анна Михеевна. — Конечно, я волнуюсь за тебя, однако хорошо понимаю, что ты уже взрослый мальчик. Думаю, ты и сам знаешь, какими тяжелыми последствиями чреваты в юном возрасте неразборчивые связи с женщинами. Ведь читал Вересаева? Но еще опаснее длительная связь. Такая, как у тебя сейчас.

— Ну и чем же, например? — сердито буркнул Тёма.

— А тем, что женщина может забеременеть и вынудить тебя жениться, — с горечью в голосе ответила мать. — Такой брак наверняка будет неудачным, и тогда пострадает ни в чем неповинный ребенок.

— Если я женюсь на Вере, наш брак будет удачным… — самоуверенно заявил Тёма. — Ведь нам, — он смущенно замялся, — хорошо вместе, мама.

— Постель — это еще не все, — спокойно возразила Анна Михеевна. — Горячая страсть уйдет, и прочность семьи будет зависеть от совместимости характеров, воспитания и общности интересов. Есть еще очень важное обстоятельство. Твоя карьера!

— Вот уж точно, женитьба на Вере карьеры мне не сулит, — беспечно махнул рукой Тёма. — Зато я люблю ее; мама!

— Она не единственная девушка, достойная любви. И ты скоро сам в этом убедишься.

— Ну, тогда не тяни, говори, на ком задумала меня женить, — рассердился Тёма. — Хотя мне не нравится, что ты отвергаешь Веру, совсем ее не зная.

— Зато я хорошо знаю, что Алла Скамейкина — очень хорошая и порядочная девушка, — настойчиво продолжала внушать ему мать. — И, женившись на дочери известного авиаконструктора, ты многого сумеешь добиться. А против твоей Веры у меня — ее распутство. Прости меня, сын, — строго, совсем как Дуняша, поджала губы, — но думаю, что ты у нее далеко не первый мужчина.

— Ну все! Больше ничего не хочу слушать, — вспылил Тёма. Однако одумался и сказал, уходя: — Но ты не беспокойся! Обещаю до получения диплома не жениться.

С дочкой знаменитого авиаконструктора Аллой по просьбе Анны Михеевны познакомила Тёму полгода назад ее старая приятельница Белла, учившая детей Скамейкина английскому языку. Алла была очень симпатичной, но немного неуклюжей, в своего отца-генерала. И совсем не умела кокетничать. Хотя Тёма ей очень понравился, увлечь его она так и не смогла.

Анна Михеевна не оставляла попыток устроить для сына этот выгодный брак и через Беллу, упорно добивалась новых приглашений Тёмы на роскошную дачу, где в летний сезон обитала семья авиаконструктора. Тёме неудобно было отказываться, но его выручили последняя летняя сессия и отъезд в Казань на преддипломную практику.

* * *

Летняя преддипломная практика подарила Тёме нового друга. С Генкой Олейниковым из их группы случилась беда. У него в трамвае вытащили кошелек с деньгами, а помочь было некому.

— Мы с мамой вдвоем живем. Она уборщицей работает, из сил выбивается. Отец нас бросил. Другую себе нашел. А с мамой они не были расписаны, потому и не помогал нам, — рассказывал Тёме новый друг то, чем никогда ни с кем не делился. — Она и так дала мне с собой все, что у нее было. А других родственников у меня нет.

— Что же ты будешь есть? — ужаснулся Тёма. — У нас у всех денег в обрез. Даже занять не у кого!

— Попробую посидеть на хлебе и воде. Может, хватит того, что оставалось в карманах, — уныло предположил Гена. — Вы за меня сделайте все на заводе, а я днем буду спать. Так вроде легче прожить без еды.

Разумеется, Тёма не мог попросить своих выслать ему еще денег, поскольку в семье их постоянно не хватало. Но он вместе с другими ребятами стал подкармливать Генку, сам порой недоедая. Они полностью «прикрыли» его и на заводе. В результате Олейников сумел продержаться весь срок и преддипломную практику ему с грехом пополам зачли.

На заводе, где стажировались будущие дипломники МАИ, строили дальние стратегические бомбардировщики. «Холодная война» между бывшими союзниками шла уже вовсю, и они вели гонку вооружений, боясь быть застигнутыми врасплох. Советский Союз сумел произвести свои атомные бомбы и в то время только дальняя стратегическая авиация могла их доставить к цели. Ни могучих ракет, ни подводных атомных крейсеров еще не было. Поэтому основной ударной силой в случае атомной войны должны были стать тяжелые бомбардировщики.

Наступила эра реактивной техники, а наша авиация, отлично зарекомендовавшая себя в войну, была оснащена поршневыми двигателями и срочно требовала усовершенствования. В связи с этим у Тёмы, как и у большинства его товарищей, дипломный проект ставил задачей реконструкцию самолетов под реактивные двигатели. Все студенты работали с большим увлечением и вскоре без особых трудностей получили дипломы инженеров.

Треволнения были связаны только с предстоящим распределением на работу. Самыми заветными фирмами, куда мечтало попасть большинство выпускников, были прославленные ЦАГИ, ЛИИ и ОКБ Главных конструкторов ракет и самолетов. Но мест там для всех не хватало, и остальных ожидало производство на авиационных заводах. И тут оказалось, что успехи в учебе отнюдь не главное, а все решает всесильный ЗИС, то есть знакомства и связи.

Потерпев неудачу в устройстве карьеры сына (Тёма побывал в гостях у Аллы всего пару раз и категорически отказался от этой идеи женитьбы), Анна Михеевна избрала иной путь. Она решила отыскать связи в авиационных «верхах», чтобы сына распределили на работу в перспективный научный институт.

— У Темечки фантазия бьет ключом, этот дар у него с детства, — заявила она мужу, когда он на пару дней заскочил домой. — Ему надо непременно попасть в ЦАГИ. Там лучше условия, чтобы проявить свой талант и стать хотя бы кандидатом наук.

— А по-моему, Анечка, с его изобретательностью, он полнее проявит себя в конструкторском бюро. Почему ты решила, что он должен стать ученым? Тут нужна усидчивость, а у Тёмы ее нет.

— Вот и проведет всю жизнь за чертежной доской. Там ему не пробиться, — возразила Анна Михеевна. — Мне говорили знающие люди. Ну, подтверди это отцу! Ну а ты что молчишь? — обернулась она к сыну.

Тёма в полуха слушал их разговор, торопясь на свидание с Верой. Он неохотно отозвался:

— Молчу потому, что ваш разговор бесполезный. Меня наверняка загонят на завод — и хорошо еще, если в Москве. Но, вообще-то, в ЦАГИ лучше всего.

Каково же было его удивление, когда он в вывешенных в деканате списках предварительного распределения нашел свою фамилию среди счастливчиков, направляемых в ЦАГИ. Лишь дома по большому секрету Тёма узнал от матери, что ей удалось отыскать хороших знакомых референта аж самого их министра. Референт попросил своего шефа, министр — ректора МАИ, тот дал указание декану факультета — и дело было сделано!

Само собой, сопутствующие этой удаче зависть и недоброжелательность тех, кому с распределением не повезло, в известной мере досаждали Тёме, ничто не могло омрачить его радости, поскольку он законно считал себя нисколько не хуже других товарищей, направленных вместе с ним в ЦАГИ.

* * *

Долго радоваться не пришлось. Произошло событие, перечеркнувшее не только его радужные планы, но и мечты очень многих студентов, пошедших в МАИ, чтобы стать инженерами-самолетостроителями. Перед самой защитой дипломов, как гром среди ясного неба, грянуло постановление правительства о направлении большей части их выпуска на работу в «Аэрофлот» инженерами по эксплуатации и ремонту авиационной техники. Мотивировалось это острым недостатком кадров на воздушном транспорте.

Снова пошел в ход ЗИС, но помогли связи лишь семейным, ибо имелось прямое указание сверху направить в ГВФ всех неженатых студентов. Естественно, среди них оказался Тёма, и на сей раз все усилия Анны Михеевны оказались тщетными. Ей удалось лишь добиться назначения его на авиаремонтный завод в областном сибирском городе, и она радовалась, так как очень многих разослали на аэродромы по всей необъятной территории страны, вплоть до самых отдаленных точек.

Разумеется, Тёму назначение в ГВФ и связанный с ним отъезд на целых три года из Москвы радовать не могли. Но все же ему повезло больше других. Крутое изменение выбранной судьбы и профессии обернулось для многих его товарищей трагедией. Был у них на курсе студент Ивченко — подлинный гений. Он «грыз науку» так глубоко, что своими вопросами ставил в тупик на лекциях известных профессоров, имевших свои учебники. Ивченко предварительно был распределен в престижный ЛИИ, но его загнали «к черту на рога» — в Бодайбо, где и аэродрома-то приличного не существовало.

— Ну вот, Тёмочка, за что боролись, на то напоролись! Сам виноват, — укоряла его Вера. — Послушал бы меня, женился и остался бы в Москве.

— Но чего об этом теперь толковать? Может, и правда нам стоит пожениться и махнуть в Сибирь вдвоем?

— Раньше надо было жениться, тогда не пришлось бы никуда уезжать, — бросила Вера. — Что же мне, потерять прописку? А для чего я тогда ишачила на заводе? Нетушки! Никуда из Москвы не поеду!

— Вот как? Ты же выйти за меня мечтала, — вспылил Тёма. — Значит, Москва для тебя дороже, чем я? И замуж уже не хочется?

— Хочется, но не за такого дурного, как ты, — в свою очередь рассвирепела Вера. — Чего это я не видела в Сибири? Там еще хуже, чем на Украине. — И взглянула на Тёму с торжествующей усмешкой. — А замуж я выйду, и очень скоро! На тебе свет клином не сошелся.

— Ну и ну! — он поглядел на нее так, словно видел впервые. — Когда ты успела?

— Это ведь Борис зовет меня замуж, — откровенно призналась Вера. — Говорит, оценил, когда потерял, — в ее глазах блеснула гордость. — Что ж, он мужик неплохой. Староват, правда.

Удар был очень силен, но сознание того, что и Вера для него потеряна, лишь добавило горечи в переживания Тёмы, связанные с неудачным распределением на работу и расставанием с родными и Москвой. «Надо поскорее выбросить ее из сердца и забыть, — мысленно велел он себе, решив гульнуть напоследок на полную катушку. — Без женской любви жить скучно, но и полностью доверять им нельзя. Глупо так переживать. Нужно проще смотреть на вещи!»

* * *

За месяц до отъезда мама достала ему путевку в дом отдыха, расположенный в живописной лесной глуши Владимирской области. Была середина июля, и стояла расчудесная погода, что способствовало веселому настроению отдыхающих. Вечером на танцплощадке призывно играла музыка. Женщин, как всегда, было больше, чем мужчин, и, когда объявили белый танец, Тёму пригласила красивая «стильная» молодая особа. Он ее приметил еще утром в столовой.

— Меня зовут Нонной, а тебя? — без обиняков завязала она знакомство. — Я приехала сюда развлечься, и, надеюсь, ты мне в этом поможешь.

Такая беззастенчивость в другое время оттолкнула бы Тёму. Но желание поскорее забыть Веру и привлекательность Нонны сделали свое дело. Они стали вместе проводить время и вскоре вспыхнула взаимная страсть. Но до интимных отношений дело не дошло: Нонна оказала неожиданное сопротивление.

— Не хочу вновь оказаться в дурах. Ты добьешься своего и бросишь меня, как тот подлец, который обещал жениться. Уступлю только мужу!

Она уже знала, что Тёма окончил институт, и он понял ее нехитрый замысел. А поскольку жениться не собирался и не считал Нонну подходящим объектом, то в пику ей выбрал на танцах другую партнершу — хорошенькую, аппетитную простушку, откровенно стрелявшую в него глазками. В разговоре это подтвердилось. Как оказалось, Зоя была из местных, работала в бухгалтерии и у нее был жених, который служил на флоте.

То, что ее интересовало, выяснилось в первый же вечер. После танцев Зоя предложила прогуляться и повела в поле к омету. Там, на свежем сене, они провели бессонную ночь любви. Деревенская партнерша поразила Тёму своим «бразильским» темпераментом и изобретательностью. Встречаясь с ним каждый день, чему только она его не научила!

— Видишь, как здорово у нас получается, когда сижу на низеньком пенечке? — со смешком бросила ему Зоя, возвращаясь из лесу, куда ходили за земляникой и, само собой, занимались любовью. — Этому меня мой Санька научил. Озорной он у меня. Не дождусь, когда вернется!

— А не боишься, что ему расскажут, как ты в его отсутствие… — хотел задать вопрос Тёма и запнулся, боясь ее обидеть.

— Путалась с другими мужиками? — нисколько не смутясь, добавила Зоя. — Отопрусь! Никто ведь за ноги не держал, — с веселым нахальством бросила она. — Санька слушать сплетни не станет. А лучше меня здесь никого не найдет!

Вскоре сдалась и Нонна. Видать, ее здорово «зацепило» то, что Тёма переключился на Зою. Она несколько раз пыталась объясниться, но лишь за день до отъезда ей это удалось. Вечером в столовой устроили прощальный ужин, и, хотя они сидели за разными столами, когда начались танцы, Нонна решительно им завладела и от себя не отпускала. А перед концом, горячо глядя ему в глаза, предложила:

— Пойдем погуляем по парку! Простимся как следует, Тёмочка, — многообещающе шепнула она. — Думаешь, я хуже твоей деревенской девчонки?

Разумеется, элегантную красавицу Нонну нельзя было и сравнить с простушкой Зоей, с которой у него было назначено прощальное свидание. Но Тёма остался верен своей подружке, хотя знал, что это у них последняя встреча. Сожалея об упускаемых им шансах испытать желанную близость с пылающей страстью Нонной и по-мужски испытывая неловкость из-за отказа, он промямлил:

— Ты, конечно, лучше, Нонночка, но я сегодня… не смогу. Давай лучше встретимся в Москве!

— Все ясно! Ты идешь к этой… — сразу как-то погаснув, презрительно бросила Нонна. — И чего ты в ней нашел? Не думаю, — обиженно надула губки, — что мне захочется тебя снова увидеть.

— А я все же позвоню, — провожая ее на место, мягко произнес Тёма. — У нас с тобой, Нонночка, все впереди.

Однако до его отъезда они больше не увиделись, и их встреча состоялась намного позже. Любовные успехи сняли с Тёмы нервный стресс, помогли самоутвердиться, и он отправился к месту новой работы преисполненный надежды на лучшее.

Глава 16 За железным занавесом

Областной центр Западной Сибири встретил пасмурной погодой. Прямо с вокзала, оставив чемодан в камере хранения, Тёма оправился в центральный аэропорт, где располагался завод, на котором ему предстояло работать. Как оказалось, он был всего в получасе езды от центра, и от городской окраины его отделял глубокий овраг, склоны которого пестрели многочисленными жалкими домишками.

— Это наш «Шанхай», — с усмешкой объяснил Тёме сидящий рядом с ним в автобусе парень, заметив, с каким любопытством он смотрит на эти трущобы. — С жильем у нас по-прежнему хреново. Вот каждый и устраивается как сможет. Ты ведь приезжий? Сразу заметно.

— Москвич. Но приехал работать, — вежливо ответил Тёма.

— Да уж, до столицы нам далеко, — вздохнул парень, но с гордостью добавил: — Однако центр города очень красивый. Разве не так?

— Мне понравился, хоть видел его лишь мельком, — искренно отозвался Тёма. — Особенно ваш оперный театр.

Автобус прибыл в аэропорт, и Тёма сразу направился на завод, огромный ангар которого был виден издалека. В отделе кадров его долго не задержали и послали к главному инженеру, представительному мужчине средних лет с широким добродушным лицом.

— Зовут меня Иваном Ивановичем, — приветливо сказал он, бегло просмотрев документы. — А вас, Артем Сергеевич, мы ожидали и определили замом начальника в самолетный. Это наш главный цех, и вам оказано большое доверие!

— Смогу ли я его оправдать? — смутился Тёма. — В институте нас учили другому и мне надо еще освоить новый профиль работы.

— Не боги горшки обжигают! И не начальником тебя ставим, — сказал, как отрезал, Главный, перейдя по привычке на ты. — Нам сверху велено заменять инженеров-практиков, не имеющих высшего образования, дипломированными.

— Выходит, кого-то из-за меня снимут с работы? — озабоченно спросил Тёма. — Он что, не справлялся?

— Отчего же? Лозовский, бывший замом до тебя, отлично выполнял свои обязанности, — в голосе главного слышалось сожаление. — Опытный авиатехник. Мы перевели его старшим контрольным мастером в ОТК. — Главный ухмыльнулся. — Будет принимать у тебя самолеты после ремонта. Так что держись!

— Ну вот, — простодушно огорчился Тёма. — Он же придираться будет!

— Это пойдет на пользу делу, — весело возразил Иван Иванович. — Ну а если перегнет палку, не бойся, мы его поправим. Как член партии, должен понимать, что укрепление кадров, — он поднял вверх палец, — государственная политика!

Однако вид у Тёмы был обескураженный, и главный инженер по-отечески произнес:

— Ты, я вижу, Артем, еще совсем зеленый паренек, не прошедший суровой жизненной школы. Так что будь готов хлебнуть всего понемножку, — он строго посмотрел в глаза «новобранцу». — Пришла пора стать самостоятельным! С квартирой-то что решил? Общежития у завода нет. Этим и займись в первую очередь!

— У меня осталось немного от подъемных и пока остановлюсь в гостинице «Сибирь», — понуро ответил Тёма. — Там, мне сказали, есть дешевые номера.

— Нет, парень гостиница тебе не по карману. Ищи частную квартиру поближе к работе. Ну ладно, иди устраивайся, а завтра к девяти будь у меня! — напутствовал его Главный. — Представлю тебя начальнику и коллективу цеха.

Таким образом, еще не приступив к работе, в лице Лозовского, которого из-за него сместили с видной должности, Тёма получил непримиримого и сильного врага. Последствия не заставили себя ждать и вскоре привели к серьезной неприятности, послужившей ему уроком на всю жизнь.

* * *

Самолетный цех авиаремонтного завода помещался в самом большом и новом из всех ангаров, имевшихся на территории аэропорта. Этот ангар был возведен всего три года назад руками пленных немцев из готовых конструкций демонтированного в Германии огромного эллинга, построенного там в свое время для дирижаблей. Новый ангар завода был лишь одной из его частей, из которых возвели еще несколько ему подобных в других аэропортах Сибири и Дальнего Востока.

Постройка этих ангаров лишний раз показала ошибочность нашей политики в отношении репараций с побежденной Германии. В то время как западные союзники присвоили в счет репараций золотой запас фашистского рейха, мы согласились взять в счет компенсации то, что не только давно устарело, но даже не соответствовало нашим природным условиям. Так металл немецких эллингов оказался хладоломким и не выдерживал сибирских морозов. Фермы нового ангара, как и тех, что были поставлены в других местах, уже не раз пришлось ремонтировать.

Но изменить что-либо уже было нельзя. Бывшие союзники размежевались. Германия была разделена, даже Берлин разграничен на Западный и Восточный. Между англо-франко-американской и советской зонами оккупации возникла глухая стена отчужденности и о каком-либо изменении договоренности не было и речи. От капиталистического Запада Советский Союз на долгие годы отделил «железный занавес».

И все же немецкий ангар Тёме понравился. Он был настолько высоким и просторным, что ремонтируемые транспортные самолеты Ли-2 — отечественная модификация американских Дугласов, — смотрелись в нем словно игрушечные. Очень скоро новому заместителю начальника цеха выпало принять «крещение» как инженеру, что повысило его авторитет в коллективе.

Как всегда, горел план по выпуску самолетов из-за отсутствия запчастей. Их переставляли с поступивших в ремонт, но на последний не хватило одного дефицитного кронштейна. Чертежей этого силового узла не было, и Тёме пришлось сделать его эскиз прямо на самолете. Однако он доказал, что учился не зря. Выполнив прочностной расчет, сделал деталировку так точно, что изготовленный узел встал на место без подгонки.

Производственный план был успешно выполнен, но Лозовскому удалось все же устроить Тёме подлянку. Он подговорил своих друзей — мастеров цеха пригласить нового инженера отметить это событие обычным способом, то есть распитием спирта, который подносили бортмеханики, получавшие самолеты из ремонта.

Тёма еще никогда в жизни не пил чистый спирт, а для бывалых мастеров-ремонтников это было привычным делом. «Надо как-то отказаться. Опозорюсь еще, — с резонной опаской подумал он. — Ведь я и водку-то пить не умею. А тут еще и без закуски!»

— Вы, братцы, отмечайте без меня, — попытался увильнуть Тёма от этого мероприятия, когда компания обосновалась в кабине одного из самолетов. — Мне надо еще идти к Главному и, вообще, я к спиртянскому непривычен.

— Ничего, пора привыкать, Артем. Нельзя отрываться от коллектива, — в один голос запротестовали коварные мастера. — А к Иванычу мы тебя проводим. Он и сам уже небось заложил за воротник по такому случаю.

«А что? Надо попробовать, а то будут считать меня чужаком, — поддался на уговоры Тёма. — Не свалюсь же я от одной стопки?». И он на свою беду остался с ними, о чем потом горько сожалел.

Пили они фактически без закуски. На всех был лишь один бутерброд, пара помидоров и остатки кабачковой икры на дне банки. Мастера запивали спирт глотком воды из бидона, но их молодой начальник даже этого сделать не смог. Лихо осушив налитые ему полстакана, он задохнулся и несколько минут приходил в себя, выпучив глаза и открыв рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Потом, когда раздышался, на него напала хмельная бравада, он выпил еще и дальше уже ничего не помнил: ни что делал, ни как «вырубился». Очнулся в приемной главного инженера и, открыв глаза, увидел стоящего над ним Ивана Ивановича.

— Ну и ну! Очухался вроде, — укоризненно покачал головой Главный. — Хорош! Напоили тебя подлецы и привели ко мне на посмешище. Скажи спасибо, что народ уже по домам разошелся. Ну, я им покажу!

— Не надо, Иван Иваныч! Я сам во всем виноват, — слабым голосом попросил его Тёма. — Не должен был соглашаться. Не маленький!

— Ну да! Знаю я наших ребят. От них отобьешься, как же, — добродушно усмехнулся Иван Иванович. — Небось убедили, что это традиция? Хотел быть как все?

В ответ Тёма лишь молча кивнул и попытался встать, но не смог.

— Ладно, не дергайся! Ты идти сам не сможешь, — образумил его Главный. — Отдохни здесь еще часок, потом умойся холодной водой из-под крана и тогда топай домой. Сторожа я предупрежу. Но чтоб это было в последний раз!

* * *

В первые же месяцы своей самостоятельной жизни Тёма убедился, что профессия инженера прокормить его не в состоянии, и то, что он получает за свой труд, сулит жалкое существование. Заработная плата инженера ГВФ была вдвое ниже, чем у его товарищей, работавших в ОКБ. Ему было присвоено звание инженер-капитана, и он был обязан носить форму, правда красивую, но за нее вычитали деньги из скудного заработка. К тому же по-прежнему надо было подписываться на займы.

Если еще учесть, что Тёме пришлось вместе с сослуживцем товарищем по институту Толей Лыковым снимать комнату в одном из домишек «Шанхая», расположенного недалеко от аэропорта, оставшихся денег не хватало, чтобы свести концы с концами. До дня зарплаты Тёме и работавшим в аэропорту молодым инженерам ГВФ дотянуть не удавалось, и всех выручала лишь помощь из дому, да еще то, что получки у них были в разное время, и они могли одолжить денег друг у друга.

Лыков, окончивший экономический факультет МАИ на год раньше Тёмы, работал на заводе начальником планового отдела. Но получал не больше и в целях экономии разделил с ним снимаемое жилье. Толя был из тех, кто пришел учиться с фронта, у него была покалечена кисть левой руки, и все надежды на лучшую жизнь он связывал с матерью.

— Я коренной сибиряк, Тёмка. Мне здесь хорошо, — открыл он свои мечты другу. — Вот скоро мать продаст наш дом в Ачинске, переедет вместе с сестрой сюда, тогда заживем!

— Ну и что, будете снимать квартиру? И это ты называешь жизнью? — пожимал плечами Тёма. — Да и на твою зарплату не очень-то разгуляешься.

— Какая квартира? Мы здесь дом купим! — радовался будущему Толя. — Если захочешь, будешь с нами жить. И с деньгами легче будет. Огород нас прокормит!

— А тебе не обидно, Толич? Ты на фронте кровь проливал, работаешь честно, а денег не только на семью, на себя не хватает, — возмутился Тёма. — Где же плоды нашей победы?

— Да уж, несправедливо, — нахмурясь, согласился Лыков. — Не о такой жизни мы мечтали после войны! Но и такая жизнь краше смерти, Тёмка, — повеселев, заключил он, хлопнув друга по плечу. — Так что давай лучше пойдем пригласим Валечку на танцы!

С соседкой Валечкой они познакомились на автобусной остановке, откуда утром отправлялись на работу. Валя кокетничала с обоими, никому не отдавая предпочтения. Несколько раз они втроем ходили на танцы, поочередно ухаживая за ней, и уже хотели тянуть жребий, когда произошло событие, покончившее с этой историей.

Валечка пригласила их на свой день рождения. Дом, где жила ее семья, находился через две улицы. Родственников было немного, зато сибирской бражки на столе — в изобилии. Видно, хозяин был большой любитель, брага пилась легко и была вкусной. Тёма давно бы забыл эту историю, если бы не бражка и то, что у Валечки неожиданно обнаружился жених — здоровенный чубастый парень, который фальшиво бренчал на гитаре и с надрывом пел блатную песню:

…И шлю тебе, Валюха, черногазая

Самое последнее письмо,

Ты никому об этом не рассказывай —

Для тебя написано оно.

Никогда Тёма не пил столько браги. И пили они с Толей так много потому, что у Валечки уже назначена была свадьба. Она не отходила от жениха ни на шаг, отчего инженерам-капитанам ГВФ оставалось лишь утопить прежние надежды в хмельном напитке. И бражка сделала свое дело. Выпить-то ее можно много, но потом она разом валит с ног!

— Вышла я вечером во двор. Смотрю и глазам своим не верю, — рассказывала на другой день хозяйка. — Открывается калитка и в нее на четвереньках вползают — не поймешь кто. Чумазые, одежа вся в пыли. Только по погонам и поняла, что это вы, хлопцы. Это надо ж так надраться! Еле до постели вас дотащила. Таких бугаев!

— Как же мы свой дом нашли? — удивился Толя. — Ты что-нибудь помнишь, Тёмка? Я — ни хрена!

— Да что ты! Абсолютно ничего, — признался его товарищ по несчастью. — Это инстинкт самосохранения нас домой привел, а скорее всего наш ангел-хранитель. А еще говорят, что Бога нет!

Валечку они еще несколько раз встречали на остановке, но потом она куда-то исчезла. Скорее всего переехала жить к мужу.

* * *

Первая сибирская зима запомнилась Тёме напряженной работой с авралами в конце каждого месяца по выполнению плана, а также голодом и холодом. Морозы стояли ниже тридцати градусов, да еще с ветром. На аэродроме невозможно было работать без масок. Ветхий домик в «Шанхае» отапливался плохо, и под утро они замерзали. Друзья помогли хозяйке заготовить дров, но старая печурка дымила и плохо держала тепло.

— Нет! Ты как хочешь, а я перееду в город. Сниму комнату или угол в доме с центральным отоплением, — не выдержав, заявил Тёма. — Тебе, как сибиряку, может, такое привычно, но я не в силах вынести этот собачий холод!

— Потерпи еще немножко! Мать уже нашла покупателя, — успокаивал его Лыков. — Купим дом, не хуже ачинского. И тебе не придется тратиться на жилье.

— Все равно живем тут как в деревне. Приходим усталые и выбраться в центр города для нас проблема, — заупрямился Тёма. — Летом я все же что-нибудь там подыщу.

Единственно, что согревало его той зимой, в прямом и переносном смысле это редкое времяпровождение в дружеской компании у Валерки Колосова. Только ему одному из молодых специалистов аэропорта дали комнату в новом доме, и лишь потому, что он был строителем. Общительный Валерка зарабатывал больше всех, всегда готов был выручить их деньгами и по случаю собирал у себя молодежную компанию.

Постоянными членами его компании, кроме Тёмы, были два вновь прибывших выпускника Киевского института ГВФ, Ким Задунайко и Генка Хохлов. Они работали в мастерских аэропорта сменными инженерами.

Не в пример частным каморкам остальных, в комнате Валерки было светло и уютно. Закуски не отличались разнообразием, зато выпивки хватало. После полуночи, когда веселая компания устала танцевать и снова уселась за стол, все изрядно захмелели. И тут, кажется, Генка Хохлов отпустил остроту, задевшую самолюбие хозяина. Что тогда произошло!

Друзья не узнали веселого и добродушного Валерку. Он резко поднялся, с грохотом отодвинул от себя тарелки и, глядя налившимися кровью глазами на притихшего Хохлова, срывающимся голосом произнес:

— Да как смеешь ты меня оскорблять? Ты не представляешь… с кем говоришь!

— Да ну! И с кем же я говорю? — только и смог вымолвить опешивший Генка.

— С наследником российского престола! Вот с кем! — с непередаваемым комичным величием произнес маленький, тщедушный Валерка. Он пьяно икнул и это вызвало общий смех, так как никто не принял его слова всерьез.

— Ах, вот как! Вы не верите? Чего же еще ждать от плебеев, — окончательно разъярился Колосов. — А я вам сейчас докажу, что являюсь прямым потомком Екатерины Великой! Графом Бобринским!

С этими словами он бросился к своей тумбочке. Быстро достав старинную шкатулку, бережно вынул и показал, не выпуская из рук, довольно ветхую бумагу.

— Вот — смотрите! Это грамота, подписанная самой императрицей, — с важным видом объяснил Валерка. — А этот документ, — он вынул и показал красиво начерченную схему, заверенную гербовыми печатями, — сохранившаяся родословная нашего семейства. Моя мать — урожденная графиня Бобринская!

— Да успокойся, Валера, мы тебе верим, — серьезно заявил Генка Хохлов и все же не удержался от иронии: — Ваше сиятельство.

На следующий день, протрезвев, Колосов пожалел о своей откровенности и долго извинялся за высокомерную выходку. Однако друзья ему не спустили и с тех пор, обращаясь к нему, величали не иначе, как «вашим сиятельством».

* * *

Долгая сибирская зима сменилась дружной весной и жарким летом. Мать Толи Лыкова, маленькая энергичная женщина, совершенно сельского облика, к этому времени уже купила бревенчатую избушку с большим земельным участком неподалеку от аэропорта, но жить с ними Тёма не захотел.

«Надоело унылое деревенское прозябание, — объяснил он другу. — Подыщу себе что-нибудь в городе».

Исполнить свое желание ему помогло письмо, полученное от отца. В нем Сергей Ильич сообщил сыну, что случайно познакомился с коллегой — страховым врачом, который живет в этом городе и обещал помочь Тёме советом и делом. «У него большая отдельная квартира в самом центре и дочка Вита, студентка мединститута», — писал отец, подчеркнув последние три слова с явным намеком. Внизу был приписан адрес.

Летом отпуск Тёме не полагался, и он занялся поиском угла в городе, не забыв нанести визит новому знакомому отца. Страховой врач и правда жил на центральной улице в одном из стандартных корпусов постройки тридцатых годов. Это был тучный коротышка, тоже, как и Сергей Ильич, бывший фронтовик. Принял он Тёму очень приветливо вместе с женой, маленькой и круглой, как пончик, та сразу обрадовала гостя, что у них в доме есть подходящее жилье.

Однако радость Тёмы померкла, когда явилась их дочь, точная копия отца. Работая в аэропорту и не видя привлекательных девушек, кроме стюардесс и официанток, он ожидал встречи с Витой не без тайной надежды. Но она не оправдалась. Некрасивая коротышка не вызвала у него никакого интереса, хотя чувствовалось, что дочка хозяев добра и хорошо воспитана. А по тому, как вспыхнули ее глаза, Тёма понял, что понравился, и ему стало неловко.

— В нашем доме живет очень хорошая, тихая женщина. Она одна растит дочь и хочет пустить к себе постояльца, так как мало зарабатывает и им не хватает на жизнь. Комната у нее большая, можно отгородить удобное место для ночлега, — подробно проинформировала Тёму мать Виты. — Да и мы будем «под боком». Ну как — устраивает? — вопросительно взглянула она, ожидая ответа.

— Вы не беспокойтесь, мне ведь нужна лишь койка, чтобы переночевать. Мы и в выходные часто работаем, — с ходу согласился Тёма и поспешно добавил: — Если, конечно, хозяйка не заломит большую цену.

— Не должна, — успокоила его мать Виты. — Ей очень нужен жилец, а пустить кого попало не может. У нее дочь — школьница. Мы же тебя ей рекомендуем.

— А когда можно будет познакомиться с ней и посмотреть? — спросил Тёма.

— Хоть сейчас. По-моему, она дома, с дежурства вернулась.

Тёма поднялся с места, но, подумав, снова сел.

— Хотелось бы немного узнать о хозяйке, прежде чем смотреть и вести с ней переговоры, — объяснил он. — Что она за человек? Где работает?

— Разведенка. Муж вроде был военный, — коротко сообщила мать Виты. — Дочери, Любочке, десять лет. Сама Оксана откуда-то с Западной Украины. Работает медсестрой. Живут тихо, никого не беспокоят.

— Так она же замуж может выйти, — обеспокоился Тёма, — и тогда меня сразу вытурит!

— Все, конечно, возможно, — резонно заметила мать Виты, — но не похоже на это. Ходит к ней уже второй год один приятель. Но только днем. Скорей всего семейный. Если бы что-то было серьезное, не искала бы жильца.

Квартира Оксаны Григорьевны оказалась на той же лестничной площадке. Хозяйка понравилась Тёме с первого взгляда. Невысокая и худенькая, она была очень хорошо сложена и одета скромно, но со вкусом. Черты лица были правильными, но не яркими, волосы гладко зачесаны назад. Большие зеленые глаза, казалось, хранили какую-то тайну. На вид ей нельзя было дать и тридцати, но морщины вокруг глаз выдавали возраст.

Назвав вполне приемлемую цену, хозяйка предложила:

— Если пожелаете, я могу готовить и на вас завтрак и ужин. Оплатите это деньгами или продуктами, — добавила она. Тёма понял, что соседка успела сообщить и о посылках, получаемых им из дома.

— Меня это очень даже устроит, — охотно согласился он, — обедаю я на работе, а по выходным — где-нибудь, с друзьями.

Тёма поселился в просторной и уютной комнате вместе с Оксаной Григорьевной и ее дочкой Любой. Так начался новый этап его самостоятельной жизни вдали от Москвы.

* * *

Сибирская осень была недолгой — в октябре лег снег. Тёма встречал зиму во всеоружии: быт у него был вполне налажен. Мама где-то достала и прислала ему подержанную летную куртку на меху, а сам он купил недорого у отставного пилота «английские» унты, отличающиеся от обычных тем, что были сделаны в виде хромовых сапог с верхом из дубленой кожи. Теперь морозы ему были не страшны.

Не прошло и месяца с того дня, как он поселился на новой квартире, как между ним и его хозяйкой возникла любовная связь. Произошло это просто и по инициативе Оксаны. За ужином она объявила, что у нее именины, они прилично выпили, и, когда ночью она пришла к нему в постель, Тёма ничего не имел против. По правде сказать, он соскучился по женской ласке. Моральных угрызений тоже не испытывал, так как ее друг, которого он застал у нее однажды, жил со своей семьей и к тому же был стар.

Худенькая тихая Оксана оказалась на редкость темпераментной женщиной, и их «супружеские ночи» полностью гасили его сексуальные потребности. Правда, ему редко удавалось как следует выспаться, но зато он мог всего себя отдавать работе.

— Конечно, тяжело жить одной с ребенком, но я так натерпелась от мужа, что не хочу повторить это снова. Хорошего человека найти трудно, — открывала она душу Тёме. — Найти бы милого друга, такого сладенького, как ты!

— Но ведь ты теряешь со мной время, — совестливо замечал ей «сладенький». — Я скоро вернусь в Москву. Неужели не понимаешь, что мы с тобой даже не можем жить открыто?

— Ну конечно, понимаю. Знаю, что я тебе не пара, — целуя, заверяла она его и ласково шептала: — А времени я с тобой не теряю. Мне так хорошо, будто снова двадцать лет. Это — счастье, пусть ненадолго!

— Тогда почему ты не предохраняешься? — высказал Тёма то, что заботило его давно, но никак не решался спросить. — Ведь ребенок нас все равно не свяжет, а второго тебе не вытянуть!

— Напрасно беспокоишься, милый, — успокоила его Оксана. — Я же медик и знаю, что надо делать. И у меня плохое здоровье, рожать мне противопоказано.

Энергии у Тёмы всегда было столько, хоть отбавляй. Он и работал хорошо, и выпускал комсомольскую стенгазету, а когда секретаря заводского комитета забрали в райком, Тёму выбрали на его место. Ему довелось даже участвовать в совещании секретарей комитетов комсомола территориального управления ГВФ, о чем у него осталась групповая фотография на память. Не забыл Тёма и о своем увлечении спортом — участвовал в лыжных соревнованиях гарнизона и даже завоевал призовое место.

Находилось время и для развлечений. Соседская Вита не оставляла его своим вниманием, и он вскоре влился в компанию студентов-медиков, что было ему не в новинку. Оксана не выказывала ни недовольства, ни ревности, и он проводил с ними все выходные дни, посещая театры, концерты или просто гуляя по городу. Именно в компании Виты Тёма познакомился с Ирой.

* * *

Ира Проскурина училась в одной группе с Витой и была старшей дочерью профессора, известного всему городу тем, что у него была частная коллекция русских мастеров живописи. Внешне она выглядела как тургеневская героиня — стройная, элегантная, со строгой прической, очень шедшей к ее ясным, серым глазам. Ира чем-то напомнила Тёме Аллу из Малеевки и, может быть, именно поэтому сразу завоевала его сердце.

Встречаясь с ней в компании, Тёма вскоре убедился, что Ира тоже к нему неравнодушна. Это было видно по задумчивым внимательным взглядам, на него устремленным, и по тому, как неумело кокетничала она во время танцев. В свои девятнадцать лет Ира была еще совсем неопытной девушкой.

Они с Темой долго не решались завязать более тесные отношения и, как ни странно, первой на это отважилась Ира.

— А ты знаешь, Тёма, тобой заинтересовались мои домашние, — преодолевая застенчивость, сказала она ему, когда они танцевали на вечеринке у Виты. — Приглашают тебя на обед в воскресенье. Хотят расспросить о Москве. У нас там младшая, Катенька, учится.

— Я не прочь познакомиться с твоими предками, — не стал жеманиться Тёма. — И очень люблю живопись. Говорят, профессор собирает русских художников?

— Да, и у нас есть подлинники Репина и Поленова, — с гордостью подтвердила Ира. — Значит, придешь? — радостно улыбнулась она. — Адрес наш знаешь?

— Мне показывали ваш дом. Он примечательный, — улыбнулся в ответ Тёма. — Деревянный особняк в центре города среди многоэтажных домов.

— Отцу много раз предлагали большую квартиру в новостройках, даже две, — открыла секрет Ира. — Но там негде разместить папину коллекцию, поэтому мы остаемся в этом доме, который построил еще мой дедушка.

Тёма был отлично принят родителями Иры. Видно, он им сразу понравился, так как во время обеда на столе появился графин с водкой и строгие на вид профессор с супругой слишком уж подробно расспрашивали его о работе и родителях. «Похоже, они это делают с дальним прицелом, — сообразил Тёма. — А что? Если жениться, лучше Иры не найти, — подумал он, чувствуя, как его охватывает волнение. — Может, и впрямь, судьба велит мне остаться в Сибири?»

Дальнейшие события разворачивались в том же направлении. Тёма стал частым гостем в доме профессора, и редкий воскресный обед обходился без него. Ира приобщила его к концертам в филармонии, и он пополнил свое музыкальное образование, начатое еще в Москве. Не было стоящей постановки в оперном и драматическом театрах, которую они бы не посетили вместе. Но проявления пылкой страсти с его стороны, по понятной причине, не последовало, что, должно быть, смущало девушку, но она этого не показывала.

Ухаживания Тёмы за профессорской дочкой не остались незамеченными и не могли не отразиться на его отношениях с Оксаной. Их «супружеские» ночи стали значительно реже, его ласки прохладнее, да он и не стал скрывать от нее своего увлечения Ирой. А когда, не выдержав, она его упрекнула в холодности, Тёма решил объясниться начистоту.

— Ты ведь отлично понимаешь, что судьба связала нас временно, — мягко сказал он ей, надеясь покончить с их связью миром. — Я тебе благодарен за все, но дай мне возможность нормально устроить свою жизнь.

— И ты согласен пойти в богатый дом примаком? По-твоему, так устроишь себе хорошую жизнь? — мужественно сопротивлялась Оксана. — Ошибаешься! Ты не понимаешь, на что себя обрекаешь.

— На что же? Объясни мне, несмышленому, — с иронией отозвался Тёма.

— Тебе будет очень плохо, когда почувствуешь себя нахлебником, и хорошо еще, если тебя не станут упрекать, — с горечью объяснила Оксана. — Да и в постели будет не лучше, когда убедишься, что девчонке до меня далеко!

Но Тёма уже все для себя решил.

— Может, будет так, а может, и нет, — тихо, но твердо заключил он. — Все равно наши отношения пора кончать. Ты знаешь, что нам на двоих с начальником техотдела завода выделили комнату в новом доме. Туда я и перееду.

— Поступай, как знаешь, — отступила Оксана. — Но ты все равно ко мне прибежишь. Я знаю!

* * *

Комната, которую выделили Тёме на двоих с Федором Купалой, сорокалетним холостяком, давно ожидавшим обещанной ему жилплощади, не только не принесла им обоим радости, но, наоборот, породила непримиримый конфликт.

— Ты должен был отказаться в мою пользу, — не скрывая злости, заявил ему начальник технического отдела. — Я уже пять лет стою на очереди, и из-за этого не могу завести семью!

— Но и у меня такие же планы, — возразил Тёма. — И ты знаешь, что мне, как молодому специалисту, жилье положено вне очереди.

— А совесть у тебя где? — сорвался на крик Купала. — Ты же уедешь! Только и думаешь, как поскорее свалить в свою в Москву!

— Вот и не угадал, — тоже разозлившись, бросил Тёма. — Я собираюсь жениться и остаться здесь. Претензии предъявляй начальству, обещавшему тебе жилье!

Однако в том, что хочет жениться, Тёма был далеко не так уверен, как можно было судить по его словам. Мрачное пророчество Оксаны запало ему в душу и породило серьезные сомнения. «А ведь она правду сказала, — удрученно думал он. — Жить самостоятельно мы с Ирой не сможем, положение примака мне тоже противно. Да и люблю ли я ее по-настоящему?»

И Тёма затосковал по дому, по Москве. Его вдруг с новой силой потянуло к старым друзьям, к яркой и насыщенной столичной жизни. Подошло время очередного отпуска, и он решил провести его среди родных, а заодно проверить свои чувства и посоветоваться с мамой.

В Москву Тёма прибыл накануне Первомая. Отца дома не застал, зато обнаружил там большие перемены. В основном это касалось новых приобретений — холодильника, телевизора и других полезных и дорогостоящих предметов.

— Наш папочка стал очень хорошо зарабатывать, — объяснила Анна Михеевна, заметив его восхищенный взгляд. — Вот все уже готовятся к празднику, а он снова в командировке. Участвует в страховании рабочих-металлургов. — И не удержалась, пожаловалась Тёме: — Даже когда приезжает, до поздней ночи оформляет какие-то документы. Работает на износ. Здоровья-то у него пока хватает. Но на долго ли? Тогда ведь ничего этого, — кивнула на телевизор, — не надо!

Забежал Тёма и повидаться с сестрой. Леля немного пополнела, выглядела отлично, а Викочку он даже не узнал — так она выросла.

— Сеню уже сделали завотделом информации, — похвасталась Леля, — и мы скоро переезжаем на новую квартиру.

— Неужто дали отдельную? — обрадовался Тёма.

— К сожалению, только две комнаты в малонаселенной квартире — с одним соседом. Но зато в прекрасном «сталинском» доме. В общем, мы довольны.

С друзьями отпраздновал Первое Мая. Явился в парадной форме, и все отметили, что она ему идет, но чувствовалось отчуждение. Среди сугубо цивильных медиков офицерские погоны делали его «белой вороной». И, кроме того, все основные парочки, если еще не переженились, уже были близки к этому, а он по-прежнему оставался холостым.

Больше всего разочаровали встречи с Верой и Нонной. Ему неудержимо захотелось узнать, как они живут, и он позвонил обеим. Нонну с первого раза не застал, а Вера ему очень обрадовалась.

— А я, Тёмка, часто тебя вспоминаю, — в голосе ее зазвучали интимные нотки. — Ведь хорошо нам было тогда вместе. Разве не так?

— Что, плохо живется? — поинтересовался Тёма, чувствуя, как в нем вновь заговорила былая страсть. — Борис обижает?

— Да вроде бы грех жаловаться, — честно призналась Вера. — Боря пошел в гору. Стал фотокорреспондентом и сейчас в командировке. И ко мне относится по-прежнему, но, — замялась, — поистрепался, по бабам бегая. Ты бы приехал, Тёмочка! Я сейчас дома одна, — Вера шумно вздохнула. — Вот и… поговорим.

Тёме так сильно захотелось ее немедленно увидеть, что уговаривать его не пришлось. Оставив записку, что, возможно, не придет ночевать, он выбежал на улицу, купил цветы, бутылку вина и помчался к Вере. Она его уже ждала и выглядела потрясающе! Стол ломился от угощения, но им было не до еды. Обменявшись несколькими, ничего не значившими фразами и выпив всего по рюмке, они повалились на постель и жадно занялись любовью.

Вдали от Москвы Тёма вспоминал период своих встреч с Верой, как подарок судьбы, как неповторимую сказку. Тогда ему, неопытному юнцу, она казалась женщиной, знающей толк в сексе. И хотя Вера была так же горяча и активна, он с удивлением отметил, что Оксана даст ей сто очков вперед. Теперь то, что она делала, казалось ему бесстыдным и грубым.

«Наверное, все дело в том, что у меня к ней нет больше любви, — удрученно подумал Тёма, когда, насытившись ласками, они почувствовали голод и решили подкрепиться. — Без любви к женщине секс не дает настоящего наслаждения». Поэтому, как ни уговаривала его Вера, он отказался остаться у нее на ночь, сославшись на то, что утром уже улетает. И больше никогда с ней не встречался.

* * *

После свидания с Верой, принесшего ему больше горечи, чем удовольствия, Тёма не слишком рвался увидеться с Нонной, но воспоминание о ней, превосходящей своей яркой красотой и статью скромную, бледную Иру побудило его все же позвонить еще раз, незадолго до отъезда. Она взяла трубку.

— Ну, как поживаешь? Замуж за меня идти не передумала? — весело сказал он, отметив про себя, что Нонна рада его звонку.

— Выходит, ты не нашел там себе подходящую сибирячку? — в тон ему ответила она и простодушно добавила: — Ты что, всерьез решил женихаться? За тем и приехал?

— А то! Это моя главная задача, — в том же тоне продолжал Тёма. — Плохо там одному, а таких, как ты, в Сибири не делают. Ну, что на это скажешь?

— Пожалуй, это можно обсудить. Я за Москву не держусь, — весело ответила Нонна. — Давай сходим в «Эрмитаж», там и поговорим. Погода чудесная!

«Видать, засиделась в девках. Эка рвется замуж, — скептически думал он, направляясь на встречу с Нонной. — Но уж очень хороша собой, и это вполне нормально, что женщина мечтает о семейной жизни».

Нонна была просто ослепительно красива и элегантна. Работая в министерстве легкой промышленности, она могла приобрести такие вещи, о которых простым смертным оставалось только мечтать. Сидя на лавочке в аллее «Эрмитажа», Тёма, не слишком кривя душой, поведал ей о том, что задумал жениться.

— Чувствую, что пришла пора, но никак не могу решиться, — честно признался он. — Есть там у меня на примете одна, но уж очень скромная и не так красива, как ты. Захотелось с тобой увидеться и узнать, помнишь ли обо мне?

— Помню, но у меня тоже есть жених Яша. В одном отделе со мной работает, — в свою очередь «открыла карты» Нонна. — Но он мне не очень по душе. Ну как, ты не очень там истаскался в Сибири? — она лукаво смотрела на Тёму. — Говори правду!

— Я думаю, это лучше проверить, — находчиво предложил он и по ее расширившимся зрачкам понял, что его предложение принято.

— Тогда не будем терять времени, — деловито сказала Нонна, беря его под руку. — Махнем ко мне! Моя мать на курорте, а отчим придет еще не скоро.

Когда вошли в ее большую коммунальную квартиру, Нонна, приставив палец к губам, бесшумно провела его по длинному коридору в смежные комнаты, занимаемые ее семьей. Затем в своей маленькой спальне, быстро разобрала постель и они, скинув с себя одежду, забрались под одеяло и заключили друг друга в объятия. Разумеется, одеяло скоро полетело на пол, и парочка с молодой энергией отдалась утолению своей страсти. Но в самый разгар их любовных конвульсий, раздался стук в дверь, и грубый мужской голос приказал:

— Нонна! Прекрати это безобразие и скажи своему хахалю, чтобы немедленно оделся и вышел ко мне! Мне надо с ним цо-мужски поговорить.

Весь их пыл мгновенно погас, и они несколько мгновений лежали молча, не зная, как выйти из неприятного положения. Но находчивую Нонну осенила подходящая идея.

— Знаешь что, Тёмка! Видать, Боженька не на нашей стороне. Сделаем так. Ты сейчас выйдешь и представишься отчиму моим женихом Яшей. Он его еще не видел и примет все за чистую монету. И что бы он ни говорил — молчи!

— Но ведь обман все равно откроется, — усомнился Тёма. — Ты этого не боишься?

— А чего бояться? — усмехнулась Нонна. — Когда дойдет до свадьбы, отчим меня не выдаст!

Так и сделали. Ее отчим, огромного роста тучный мужик, полчаса терзал Тёму нравоучениями, сводившимися к тому, что нельзя этим заниматься до брака, но потом отпустил его восвояси. «Как хорошо, что я не женился ни на ней, ни на Вере, — думал Тёма, в троллейбусе возвращаясь домой, на Покровку. — Обе, конечно, очень хороши, но уж больно распутные. И мне бы наставляли рога! А Ирочка — порядочная девушка. Она совсем другая!»

Он рассказал матери о ней и ее семье, и Анна Михеевна, к удивлению Тёмы, совершенно спокойно отнеслась к тому, что останется жить в Сибири.

— Я вижу, что Ира достойная девушка и из очень хорошей семьи. Это, сын, самое главное! Мы с твоим папой тоже не всегда жили в Москве и были очень счастливы. Но все-таки, — она потрепала его по волосам, — не спеши! Дай нам возможность с ней познакомиться прежде, чем женишься.

Таким образом, Тёма, возвращаясь из отпуска, фактически получил благословение родителей на свой брак с Ирой.

* * *

Само собой, по возвращении Тёма не замедлил сообщить Ире о желании мамы поближе с ней познакомиться. И это знакомство очень скоро состоялось. Профессор принял приглашение на какой-то научный симпозиум в Москве, прибыл с дочерью и, созвонившись, нанес визит Наумовым. Вернулись они с Ирой очень довольные.

— У тебя очень приятные отец и мать. Ирочке они тоже понравились, и я не против с вами породниться, — объявил профессор во время очередного воскресного обеда. — Если вы с Ирочкой поженитесь, тебя ждет здесь прекрасное будущее. — Он выдержал паузу и с важным видом добавил: — Думаю, что тебе пора подумать об аспирантуре. Ректор Политехнического мой друг, так что поступишь без проблем.

В том, что желание породниться у их родителей взаимное, Тёма убедился, прочитав письмо матери. О Проскуриных она отозвалась одобрительно:

«…Мне очень понравилась Ирочка. Чистая, неиспорченная девушка, таких теперь не часто встретишь. А то, что она бледная, так это после замужества пройдет. С ее отцом же тебе просто повезло! У него там большая частная практика, и у вас не будет материальных забот, что немаловажно для твоей успешной работы…»

И постаралась его приободрить:

«…Насчет Москвы не горюй. Лучше быть первым на селе, чем последним в городе. А когда сумеешь достойно себя проявить, переберешься в столицу…»

Казалось бы, дела шли наилучшим образом, и уже Проскурины готовились объявить о помолвке старшей дочери, когда разразился скандал, и все разом рухнуло. Позвонив ему на работу, Оксана сообщила, что беременна и аборта делать не будет.

— Прости меня, Тёма, за то, что подвела! — сказала она своим ровным тихим голосом и решительно добавила: — Но аборт я делать не буду. Врачи мне это запретили. Придется рожать.

Тёма был совершенно обескуражен.

Не зная, как поступить, он лишь пробормотал:

— Это нечестно! Мы так не договаривались. — Он вдруг почувствовал, как в глубине души поднимается волна обиды, недоверия и злобы. — А чем ты можешь доказать, что забеременела от меня? Прошло много времени, как мы расстались. И мне известно, что к тебе стал захаживать старый приятель.

— Любая женщина знает, от кого у нее ребенок, и доказывать я ничего не собираюсь, — так же тихо сказала Оксана — Я же ничего от тебя не требую. Только ставлю в известность. Чего ты так испугался?

— Будто не знаешь чего! — не сдержался Тёма. — Всем известно, что я женюсь. Но теперь все рухнуло!

— Отчего же? Если вы с ней, конечно, любите друг друга, — со злой иронией произнесла Оксана. — Быль молодцу не в укор.

— Брось лицемерить! Прекрасно понимаешь, что у нее за семья, — вспылил Тёма. — Разрушила ты мою жизнь, Ксана, особенно если ребенек и правда мой. Но я в это не верю!

Он растерянно умолк, мысленно оплакивая крах своих планов, и, не зная, что же теперь делать. Его захлестнула волна горечи и обиды.

— Не ожидал, что ты так со мной поступишь, Ксана, — сдавленным голосом наконец произнес он. — Расхлебывай теперь сама кашу, которую заварила. Меня больше не увидишь!

Приняв это жесткое решение, Тёма долго сидел за столом, бессильно уронив голову на руки, но потом все же встряхнулся и написал Ире прощальное письмо.

Дорогая Ирочка!

Ты не представляешь, как тяжело мне писать эти строки. Правильнее было бы встретиться и лично все объяснить, но мне теперь невыносимо стыдно смотреть тебе в глаза. Я понимаю, какие неприятности причиняю всем вам, отказываясь от нашего брака, но позора и горя будет куда больше, если скрою то, что узнал только сегодня.

Женщина, с которой был некоторое время в близких отношениях, но давно их порвал, сообщила мне, что ждет от меня ребенка. Я ей не вполне верю, но все равно моя жизнь испорчена, и я не имею права тащить тебя за собой в эту грязь. Ты замечательная девушка, а я — не тот, кто тебя достоин. Не сомневаюсь, что устроишь свою жизнь и будешь счастлива с другим.

Еще раз прости, и не поминай лихом. Не суждено нам быть вместе!

Тёма успел запечатать письмо, когда пришел Федор Купала. Он вернулся с партийного собрания и кипел от негодования.

— Это надо же, каким предателем оказался Броз-Тито! Ведь наш выкормыш. В Коминтерне сколько лет кантовался и потом с нашей помощью Югославию возглавил. А теперь капиталистам продался! Ты понимаешь?

— Понимаю, — буркнул Тёма, думая о своем.

— Да ничего ты не понимаешь, — Федору надо было «выпустить пар». — Если сейчас югославов отпустим, то и весь Коминформ от нас разбежится. И останемся мы за «железным занавесом» в одиночестве!

— Вот и передо мной опустился «железный занавес», — глядя перед собой, грустно произнес Тёма. — И остался я за ним — один-одинешенек!

— Чего ты несешь? — не понял Купала.

Но Тёма не стал ему ничего объяснять и пошел на почту, чтобы отправить свое письмо.

Глава 17 Фетиш мирового коммунизма

Неудача с женитьбой и сознание, что у него может родиться внебрачный ребенок, морально надломили Тёму. Ему необходимо было рассеяться, и он ударился в загул. В этом ему «помог» товарищ по несчастью Лыков. За это время Толя уже успел жениться и развестись. Невесту ему привезла мать из Ачинска, но сразу же после свадьбы выяснилось, что вслед за его женой прибыл и поселился по соседству ее любовник, с которым она в наглую продолжала встречаться. Толя ее выгнал и теперь вместе с другом восстанавливал душевное равновесие.

Они с Темой топили свое горе в вине и, естественно, потом оказывались в обществе женщин, которым приглянулись молодые инженеры-капитаны. Это были и официантки, и искательницы приключений из кафе и ресторанов, куда часто заглядывали горемыки. Трудно сказать, чем бы это для Тёмы кончилось, не случись беда с невезучим Лыковым, вмиг отрезвившая его.

А вышло так, что, когда они с Толей выпивали в одном из кафе, к ним за столик подсели две веселые женщины. В разговоре выяснилось, что они живут вдвоем, работают на авиазаводе, и там сегодня была получка. Слово за слово, и дамы предложили отметить это у них дома. «Сегодня мы вас угощаем, а в свою получку — вы нас. Договорились?»

Тёма с Толей уже пропустили по сто грамм и были вполне готовы ухаживать за дамами. По дороге к ним взяли еще вина и закуски и, когда все это выпили и съели, во время танцев образовали нежные пары, лелеявшие друг друга в тесных объятиях. К Тёме прилипла маленькая блондинка, а Толю не отпускала от себя брюнетка.

Ближе к полуночи, когда страсти уже накалились и дамы недвусмысленно стали расстилать постели, Толя отвел Тёму в сторонку и неожиданно заявил:

— Как хочешь, а я с этой здоровущей не смогу. Мне нравится блондиночка.

— Да я-то не прочь. Люблю больших баб, — согласился Тёма. — Но как они сами на это посмотрят? — обеспокоился он. — Вдруг выпрут на ночь глядя?

— Меня точно прогонит большая, если я с ней лягу, так что делать нечего, — пожал плечами Толя и, подскочив сзади к блондинке, стал помогать ей разбирать постель.

Неизвестно, что он ей говорил, но та отвечала хохотом и было похоже, что они поладили. Высокая брюнетка недоуменно взирала на эту сцену, но Тёма не растерялся и, приобняв, сказал:

— Анатолий — очень верный мой друг. Я ему признался, что хочу быть только с тобой, и он уступил. Не обижайся, — жарко прошептал он ей на ушко, — ты не проиграешь!

Видно, это утешило брюнетку, потому что она с большой охотой занялась с ним любовью… А через несколько дней обнаружилось, что Тёме крупно повезло. Судьба вновь зло подшутила над Лыковым, так как со своей малышкой он подцепил дурную болезнь. Это происшествие послужило для Тёмы уроком: излечило от бездумных связей и сделало осторожней.

Его легкомысленное поведение не осталось без последствий: Тёму не переизбрали в комитет комсомола и понизили в должности — перевели из цеха в технический отдел. Теперь его поддерживала лишь одна мечта — поскорее вернуться домой в родную Москву.

* * *

Молодые специалисты, окончившие институт, были обязаны отработать по месту назначения три года. Однако третья зима далась Тёме особенно тяжело. К подавленному настроению из-за постигших его личных неудач добавился обострившийся конфликт со своим непосредственным начальником Купалой, жившим с ним в одной комнате.

У Тёмы с детства были два крупных недостатка: рассеянность и на редкость крепкий сон — разбудить его утром было сверхсложной задачей. Чтобы не проспать на работу, ему приходилось ставить два будильника, но и это не всегда помогало, так как он умудрялся, еще не проснувшись, их выключить. Два года его выручали, сначала Лыков, потом Оксана. Но Купала этого не делал и уходил на работу, не разбудив.

Обычно Тёму спасали соседи. Но он частенько опаздывал, и подлый Купала подавал начальству рапорты на своего подчиненного, собрав целый букет взысканий. Терпеть это было невмоготу, и Тёма написал слезное письмо маме, прося помочь с переводом в Москву. В нем он сообщил о невыносимой обстановке на службе, но о разрыве с Ирой упомянул лишь мельком, обещав все объяснить ей лично.

Анна Михеевна со свойственной ей энергией добралась до самого высокого начальства ГВФ и из Москвы на Тёму пришел запрос. Для перевода требовалось лишь согласие директора завода Бутенко. Но тот отказал, мотивируя тем, что не может отпустить ценного специалиста, без которого заводу не обойтись. Как Тёма ни доказывал, что он неисправимый нарушитель дисциплины и всем будет лучше, когда уедет, директор уперся.

Из Москвы пришла новая директива, требующая командировать на полгода одного инженера на авиаремонтный завод во Внуково в состав группы, создаваемой для разработки новой технологии. Дипломированных инженеров, кроме Главного и начальников основных цехов, было только двое — Купала и Наумов. И это Тёму спасло. Судьба наконец ему улыбнулась!

— Ну, что? Кто был прав? — самодовольно усмехнулся Бутенко, подписывая командировку. — Кого бы мы послали, если б я тогда тебя отпустил? А так, я и задание выполню, и от тебя избавлюсь. Уж больно вы с Купалой мне надоели!

— Значит, мне можно не возвращаться? — с надеждой спросил Тёма. — Через полгода все равно положенный срок у меня закончится.

— Считай вопрос решенным. Сам понимаешь, что дальше жить вам вместе с Купалой нельзя, а другого жилья у меня нет. Ты только сделай там свое дело хорошо, а повторный запрос я подпишу и дам тебе самую лучшую характеристику.

Не веря своему счастью, Тёма пошел собирать свои вещи и прощаться с друзьями. Так просто его не отпустили и накануне отъезда у «его сиятельства» графа Бобринского-Колосова были устроены торжественные проводы, на которую ушла почти половина подъемных. Но Тёму это не смутило. Ведь он ехал домой!

* * *

Авиаремонтное производство находилось на обочине технического прогресса. Не существовало даже технологии ремонта самолетов. И группа инженеров ГВФ, которую собрали со всех заводов в Москве, должна была ее впервые создать. Правда, базировалась она не во Внуково, а в Быково, и Тёма каждый день ездил туда на электричке. Руководил группой инженер-майор Липский, опытнейший авиаремонтник с Внуковского завода.

Дома «блудного сына» встретили очень тепло, однако крупного разговора избежать не удалось. Пришлось честно поведать родителям обо всем, что произошло, опустив лишь амурные похождения в период морального упадка.

— А я ведь тебя предупреждала, такие связи с женщинами до добра не доводят, — не столько корила, сколько огорчалась Анна Михеевна. — Она на десять с лишком лет старше и в жены тебе не годится!

И тут же озабоченно спросила:

— Ты уверен, что она забеременела от тебя?

— Да вовсе не уверен! Даже когда мы с ней жили вместе, она не порывала со старым приятелем, а когда переехал, у нее появился новый дружок, — растерянно ответил Тёма. — Но Оксана говорит, что знает, что забеременела от меня.

— В таком случае ты не должен признавать ребенка! — сурово нахмурив брови, заявила мать. — Даже если будет настаивать и осаждать письмами. Займи твердую позицию, и она от тебя отстанет.

— Не ожидал, что ты окажешься таким легкомысленным в отношениях с женщинами. Надо же думать о последствиях! — в голосе отца слышались осуждающие нотки. — Молодость — не оправдание! Где же была твоя голова?

— А где была твоя голова в молодости? Ты уже все забыл? — набросилась на него Анна Михеевна, встав на защиту сына. — Не очень-то ты думал, выбирая любовниц, и из-за этого тоже погорел!

Сергею Ильичу крыть было нечем, и он сконфуженно умолк.

Мать оказалась права. От Оксаны вскоре стали приходить письма, но Анна Михеевна выбрасывала их, не читая, и они прекратились.

Поддержка матери и увлекательная работа по созданию технологии ремонта самолетов помогли ему воспрянуть духом и освободиться от тяжести горьких воспоминаний. Он вновь почувствовал себя свободным и способным добиться успеха в жизни.

В свободное время скучать тоже не приходилось. От старой компании медиков он отошел, так как все они переженились, в том числе и Марк Петляк, ставший рентгенологом. Юра Гордон, блестяще закончив институт, женился на своей подружке из одной с ним группы и был уже аспирантом. Но у Тёмы, легко сходящемся с людьми, появились новые друзья, в том числе закадычный — Симка Нехода. Вместе с родителями он только недавно переселился в столицу из Одессы и других товарищей еще не завел.

Красивый и общительный, как все одесситы, «стильный» Симка понравился Тёме, они стали часто бывать друг у друга. Родители Симки приняли Тёму очень радушно, несмотря на то, что жили в большой тесноте — в одной комнате с сыном и чужой старухой. Они взяли над ней опеку, благодаря чему и переселились в Москву. Глава семьи торговал в керосиновой лавке и имел «левые» доходы. Тёма это понял, когда во время обеда заперли дверь, чтобы соседи не видели, как хорошо Неходы питаются.

Симка прекрасно по тем временам одевался, покупая все втридорога у спекулянтов. Он щеголял в таких модных вещах, что иногда и Тёме, чтобы не слишком отстать, приходилось на них разоряться. Так криком мужской моды были туфли, которые делал единственный в Москве мастер-армянин, заменяя подошву на рифленую «платформу». Пришлось приобрести и туфли, и модную болгарскую дубленку, переплатив почти вдвое. В то время хорошие вещи были доступны лишь высоким чинам и спекулянтам.

Таким образом, новый друг помог Тёме очень быстро обрести «стильный» московский облик, и они оба имели успех всюду, где бывали, легко заводя знакомства с приглянувшимися девушками. Но Тёму после всех любовных передряг больше не прельщал «спортивный интерес», а по-настоящему ни одной из девушек он пока не увлекся.

* * *

После бедного культурными развлечениями провинциального бытия Тёма с жадностью приобщился к кипучей театральной жизни столицы. Не было нового эстрадного концерта или премьеры, на которых они бы с Симкой не побывали. Но особенно хороши были концерты и «капустники» в одном из самых элитарных клубов — Центральном Доме работников искусств. Туда и повсюду доступ они имели благодаря Леле, а вернее, ее мужу Бандурскому, который стал ответственным секретарем популярной московской газеты.

Международная обстановка все более накалялась. Сталин старался вернуть Югославию в ряды коммунистического альянса. С помощью противников Броз-Тито, внутри страны была организована попытка военного переворота, однако югославский лидер потопил ее в крови, после чего откололся от Коминформа окончательно. Естественно, вся жизнь, и в том числе искусство, были пронизаны политикой. В прессе, литературе и на эстраде, клеймили капитализм и его сторонников, особенно Тито. Популярный куплетист Набатов так и пел:

Тра-та-ти-та, тра-та-ти-та,

посмотрите-ка на Тито.

Он дошел до Уолл-стрита.

Дальше некуда идти-то!

Чтобы компенсировать неудачу, Сталиным был сделан политический крен в сторону Китая. Капиталистическому Западу был противопоставлен союз двух коммунистических гигантов. Москву наводнили одинаковые, как мундиры, синие костюмы китайцев. С утра до вечера назойливо звучала из репродукторов песня «Москва — Пекин», настойчиво убеждавшая советских граждан, что «русский с китайцем — братья навек». Как известно, вскоре две системы померились силами в корейской войне. Никто не победил, и противники довольствовались ничьей.

— Не пойму, зачем это нам было надо? На кой нам Корея? Уйму средств там загубили, а сами ходим с голым задом, — возмущался Илья, зашедший к старшему брату объявить, что решил наконец жениться. — Эта борьба за мировой коммунизм нам ни к чему. Лучше бы своему народу жизнь сделали краше!

— Поменьше болтай, говорун, — не вступая в спор, одернул его Сергей Ильич, — Сам знаешь, чем это может кончиться. — Вместо женитьбы получишь лесоповал! Не посмотрят, что инвалид войны и вся грудь в орденах!

— Но разве за такую жизнь мы на фронте кровь проливали? — никак не мог успокоиться Илья. — Зарплата мизерная, в магазинах ничего нет!

— Вот и хорошо, что покупать нечего. До получки денег хватает, — отшутился старший брат. — Расскажи лучше, на ком женишься, и когда нам ее покажешь. А вся твоя критика — в пользу бедных.

К этому времени Илья Ильич основательно поправил свое здоровье и работал в Торговой палате экспертом по радиотехнике.

— Галя работает вместе со мной, товароведом. Собственно, мы фактически давно женаты, но привести домой я ее не мог из-за мамы. Теперь — другое дело.

— А что изменилось? — не понял Сергей Ильич.

— Сам знаешь, мама очень плоха, почти не встает. Она понимает, что дни ее сочтены, и не возражает, чтобы я привел в дом новую хозяйку.

Вскоре, когда Тёма зашел к ним в Кривоколенный, он застал там черненькую симпатичную женщину, хлопотавшую на кухне. Она была моложе дяди Ильи и у нее уже заметно выпирал животик. Вместо свадьбы был устроен семейный ужин. Собралась вся их родня, и даже баба Ада поднялась с постели, чтобы выпить рюмочку за счастье молодых. Но протянула после этого недолго. Проводить ее в последний путь Тёме не довелось. Он был в дальней командировке уже в качестве работника Быковского авиаремонтного завода.

* * *

Тёма был зачислен на Быковский завод старшим мастером ОТК по ремонту транспортного биплана Ан-2, и ему тут же поручили расследовать рекламации, предъявленные эксплуатационными службами аэропортов Еревана и Тбилиси. Если бы не смерть бабушки Ады, эта замечательная командировка осталась бы в его памяти, как наиболее яркое впечатление того времени.

Был конец апреля, погода в Москве была на редкость скверная. То и дело шел холодный дождь и весной даже не пахло. А когда Тёма прибыл в Ереван, там уже царило жаркое лето. По пути очень низко летели над Севаном, и ему на всю жизнь запомнилась дивная красота этого необычного озера. Если в столице Армении стояла августовская жара, то в Тбилиси он окунулся в тепло конца мая. Зелень, в которой утопал этот чудесный город, была по весеннему свежей, и нарядно одетые люди гуляли по празднично украшенным улицам. Когда возвращались в Москву, самолет обходил край грозового облака и Тёме впервые довелось видеть, какая бушует в нем огненная стихия.

Вернулся на завод «на коне», так как отбился от обеих рекламаций, и был назначен ведущим инженером по самолету Ан-2, поскольку его предшественник перешел в главк. У Тёмы началась полоса везения. Китай заказал для высокого руководства переоборудование нескольких самолетов в комфортабельный пассажирский вариант. Вот когда ему пригодилось то, чему учили в МАИ! Вместе с главным инженером завода они с честью справились с этой задачей, получив авторские свидетельства.

Успех пробудил в Тёме творческую жилку. За короткое время ему удалось сконструировать ряд необходимых производству образцов оборудования, которые потом служили заводу еще долгие годы. Особенно важное значение имела диагностика объектов ремонта, а оснащена она была слабо. Тёма обобщил полученный опыт и написал об этом книгу. Называлась она «Дефектация самолетов».

— Я всегда говорила, что у Тёмочки есть способности к научной работе. Он умеет обобщать и пишет хорошо, — заявила Анна Михеевна. — Если бы он тогда попал в ЦАГИ, был бы уже кандидатом.

— А что? Вполне с тобой согласен, — поддакнул ей Сергей Ильич и, бросив любящий взгляд на сына, добавил: — Книжку ты написал здорово, осилишь и диссертацию. Думаю, что пришла пора поступать в аспирантуру.

— В МАИ очень большой конкурс, — неуверенно ответил Тёма. — Принимают тех, кого знают. Мне не пробиться!

— А ты не дрейфь, рискни! — мягко посоветовал Сергей Ильич. — Возможно, с первого раза и не пройдешь, зато, если напишешь стоящий реферат, тебя они оценят и в следующий раз примут. В твоем активе книга и изобретения.

— Отец дело тебе советует, — решительно поддержала его Анна Михеевна. — У тебя, Тёмочка, хорошие шансы! Они там, на кафедре технологии, это оценят. И я попробую нащупать какие-нибудь связи, — она была верна себе. — Министра-то еще не сменили, и референт у него тот же. — Она вдруг рассмеялась. — Кому же, как не тебе, быть ученым! Ведь ты у нас с детства рассеянный, как профессор. Непременно академиком станешь!

И Тёма рискнул. Всерьез занялся подготовкой в аспирантуру. Обложившись научной литературой и сделав несколько переводов из иностранных журналов, он написал реферат о технологических методах повышения гладкости обшивки современных скоростных самолетов. Затем, собрав все необходимые документы, подал их в свой родной институт. Однако на этом счастливая полоса и закончилась.

* * *

Вот когда Тёма столкнулся с пресловутым «пятым пунктом» анкеты! Раньше ему никогда не приходилось испытывать на себе дискриминацию, связанную с его смешанным происхождением и недостаточной «национальной «чистотой»». Считалось, что нацизм — это отвратительное и преступное проявлением фашизма. Однако в стране, где власть принадлежала коммунистам, исповедующим интернационализм, всеобщее равенство и братство, черносотенный шовинизм все же процветал и осуществлялся на практике в государственных учреждениях.

Узнав еще до объявления результатов конкурса, что Тёму не приняли в аспирантуру, Анна Михеевна одной ей известными путями выяснила, в чем причина неудачи сына.

— Ну и мерзавцы! А еще называют себя коммунистами и партбилеты в карманах носят! — возмущалась она. — Двурушники и лицемеры.

— Да ты успокойся, Анечка. Никакой трагедии ведь нет. Рассказывай! — мягко попросил ее Сергей Ильич. — Тёма туда не слишком-то и рвался.

— Но очень обидно, что такое творится, когда мы победили фашизм, — уже спокойнее сказала она. — Я точно узнала, что наш сын был признан лучшим, но его отвели, так как в анкете указано, что отец — еврей. — Она перевела дыхание и требовательно взглянула на мужа: — Объясни мне, что творится? Ты же член партии!

— А чего тут объяснять? Разве мало антисемитов среди наших коммунистов? — хмуро ответил Сергей Ильич. — Конечно, таких надо гнать из партии!

— Хочешь сказать, что Тёма напоролся там на черносотенцев? Напрасно ты сводишь это к частному случаю, — горячо возразила жена. — А как тогда объяснить «дело врачей», которое сейчас раздувает официальная пропаганда? Ведь поносят и клеймят, как врагов и предателей, одних профессоров-евреев! — Сергей Ильич ничего не ответил, и она гневно продолжала: — Даже царский режим был более человечен и справедлив! Преследовали евреев как иноверцев, а те, кто принимал христианство, считались равными. Не случайно в метриках и паспортах указывалась не национальность, а только вероисповедание. Твой отец никогда ни в чем не был ущемлен! — Муж продолжал удрученно молчать, и Анна Михеевна упрекнула: — Все ты отлично понимаешь, Сережа, но тебе, как члену партии, стыдно признаться. Это сознательная подлая политическая игра с целью найти «козла отпущения» на кого можно натравить недовольный народ, свалив свою вину за плохое руководство страной и его тяжелую жизнь. Это продолжение кампании против «безродного космополитизма», в еще более отвратительной форме!

— Но ведь врач Тимошук, написавшая донос на профессоров-отравителей, привела факты, — неуверенно возразил Сергей Ильич. — Уж очень громкий вышел скандал.

— Не лицемерь! Отлично понимаешь, что это — провокация, — вспылила Анна Михеевна. — Арестованные профессора — медицинские светила, люди с мировым именем. Они не способны на такое!

— Ладно, уйду от греха подальше, — буркнул Сергей Ильич, вставая. — Обожду, пока успокоишься. А ты, сын, не паникуй! Аспирантура от тебя никуда не денется. Способные люди науке нужны!

Он ушел в спальню, и Тёма, молчавший во время спора родителей, с сомнением произнес:

— А не может так быть, что тебе все наврали? На каждой кафедре найдутся склочники и интриганы.

— Все верно, сынок! И досадно то, что у самих-то этих мерзавцев в жилах неизвестно, какая кровь. Сколько нашествий пережила Россия! А твоя бабушка Вера — столбовая дворянка и окончила Смольный институт благородных девиц. Я от всех скрывала, так как это было не в чести и могло нам навредить.

— Ладно, мамочка, не переживай! Теперь-то уж я обязательно поступлю в аспирантуру, — заверил ее Тёма, желая поскорее успокоить. — Всем мерзавцам наперекор!

Говоря это, он в душе сильно сомневался в том, что выполнит данное ей обещание, и уж совсем не предполагал, что сумеет достичь вершин науки.

* * *

Потерпев неудачу с аспирантурой, Тёма решил взять тайм-аут, чтобы дать отдохновение душе и усладу телу. К этому времени у них с Симкой появился новый друг Жора, у которого была своя комната, и создались самые благоприятные условия для интимных развлечений с девушками у него «на хате». Жоре «хата» досталась от матери, которая вышла замуж за капитана рыболовного сейнера и уехала жить на Камчатку. С Жорой Симка тесно сошелся в Плехановском институте после перевода из Одесского университета.

Там, на студенческой вечеринке, Тёма познакомился с Зиной. Ее нельзя было назвать красавицей, но огненноволосая, худощавая и гибкая, как кошка, с кошачьими зелеными глазами, она была необычайно сексапильна и Тёме, давно уже не знавшему женской ласки, казалась пределом мечтаний. Он пригласил ее танцевать сразу, как увидел, и потом не отпускал от себя ни на шаг. Зоя была податлива в танце, аж трепетала, когда он тесно прижимал ее к себе, и охотно согласилась поехать с ними «на хату», чтобы отпраздновать знакомство.

Отоварившись по дороге в гастрономе, пешком отправились к Жоре, благо он жил совсем рядом, в районе Серпуховки. По дороге Зина откровенно призналась Тёме, что уже год как замужем за офицером, который служит на границе, в Хабаровском крае. Живет она в общежитии, заканчивает институт, и скоро отправится к нему насовсем.

— Но зачем тебе это, раз ты его не любишь? — удивился Тёма.

— А почему ты так решил? — прищурив кошачьи глаза, взглянула на него Зина. — Потому, что пошла с тобой? — Она немного помолчала, как бы решая, стоит ли объяснять, но все же сказала: — Ты плохо знаешь женщин. Я люблю своего лейтенанта, но не могу жить без мужчин. Видно, такой уродилась.

Тёме казалось, что он повидал уже страстных женщин, но такой, как Зина, не встречал. Она была неутомима и возбуждала желание, говоря ласковые слова и комплименты. А испытав высшее блаженство, благодарила его и покрывала поцелуями. Когда он утром собрался идти на работу — все еще отсыпались — Зина, прощаясь, прошептала:

— Мне хорошо с тобой, Тёмочка. Может, до моего отъезда снимем комнату?

— Я тебе позвоню, — бросил он на ходу, уклонившись от прямого ответа.

«Хороша, ничего не скажешь, — думал о ней Тёма, трясясь в электричке по дороге в Быково. — Но уж больно ненасытна. Если снимем комнату, она меня до смерти загонит, — мысленно усмехнулся он. — Нет уж! Будем встречаться время от времени. А не захочет, не велика беда! Все равно скоро к своему лейтенанту укатит».

Зина охотно продолжала с ним встречаться и разговора о комнате не возобновляла. Они по-прежнему проводили ночи компанией у Жоры, только друзья Тёмы меняли партнерш, а у него была постоянная. Если это случалось в субботу, утром ехали на пляж. В будни он отправлялся на работу, а остальные продолжали спать. И вот однажды ему позвонил Жора и сказал:

— Нам надо поговорить, но не по телефону.

— Вот-те раз! О чем же? — поразился Тёма. — Что за секреты?

— Встретимся, узнаешь, — коротко ответил Жора. — Жду тебя в пивном баре на Пушкинской.

Когда Тёма туда прибыл, приятель его уже ждал.

— Ты будешь неприятно удивлен, но скрывать это больше я не могу, — сказал Жора, отводя глаза. — Тёма молча ждал объяснений. — Давай по-дружески договоримся! Мне очень нравится Зина и я хочу, чтобы она жила у меня.

— Ты это серьезно? Хочешь, чтобы я тебе ее уступил? — поразился Тёма. — А она, думаешь, согласится?

Тогда Жора сообщил ему сногсшибательную новость.

— Прости меня, Тёмка, но мы с ней… — он замялся, — в общем, с первого дня, когда ты уехал на работу. Я всех выпроводил, а она осталась. Не знал ведь, что станешь с ней постоянно встречаться.

— Ну и ну! Дела-а, — растерянно протянул Тёма, не зная, что делать и как на это реагировать. — А чего ей тогда от меня надо? Не говорила?

— Говорила, — потупился Жора. — Нравишься ты ей больно.

— Но тогда зачем же она… с тобой? — непонимающе воззрился на него Тёма.

— Наверное, у нее… болезнь… такая. Все время хочет, — пожал плечами Жора. — Бешенство матки называется. А мне только этого и надо! — усмехнулся он. — Такую охочую чувиху! — Он просительно посмотрел на Тёму. — Ну как, не жаль тебе ее будет? Может, продолжать так, как есть? Поверь, Зинке и нас двоих мало.

Но Тёма уже все решил.

— Можешь взять ее себе. Я групповухи не признаю, ты знаешь.

На том и порешили, однако Зину у Жорки он не встречал и о ней разговора у них больше не было. А вскоре их холостяцкий триумвират распался. Отдыхая в Хосте, Симка познакомился с семнадцатилетней Мариной и так в нее влюбился, что совершенно серьезно заявил, что женится. У Марины была своя веселая компания, и Симка втянул в нее Тёму.

— Примыкай к нам, не пожалеешь, — агитировал он. — Жору не зову — его только шлюхи устраивают, — а подружки Марины — порядочные девчонки, а не подстилки. Тебе же, как и мне, — подмигнул он, — пора бросить якорь и остепениться.

Анна Михеевна давно уже «обрабатывала» сына в этом направлении.

— Не знаю, о чем ты думаешь! Есть ли вообще у тебя голова на плечах? — выговаривала она Тёме после ночных похождений. — Хочешь истаскаться и к тридцати годам стать импотентом? Какой жене ты тогда будешь нужен? — И неизменно требовала: — Все, сынок! Погулял и будет. Пора тебе заводить семью!

«А что, пожалуй, она права, — все чаще задумывался Тёма. — Наверное, пора мне жениться и по-настоящему заняться делом. Как знать, быть может, у Марины найдется и для меня подходящая подружка?» Потеряв такую шикарную любовницу, как Зина, он и не думал о ее замене.

Ну что ж, решил он наконец — надо подыскать себе подходящую жену.

Глава 18 Кто же победитель?

Решение жениться заставило Тёму всерьез задуматься о своем будущем. Становясь главой семьи, он обязан был обеспечить ей достойное существование.

Работа на заводе ему нравилась, там он был на виду. Но на свою зарплату содержать семью не мог, да и жить было негде. На первых порах Тёма, конечно, мог привести жену к себе домой, но это был лишь временный выход из положения.

— Вот ты все время твердишь мне: женись! Плешь проела, — упрекнул он мать, когда та в очередной раз навалилась на него с нравоучениями и потребовала остепениться. — А на какие шиши и где жить прикажешь? Сесть к вам с отцом на шею? Вам одного меня мало?

— Очень рада, что ты задал мне эти вопросы, Тёма, — на удивление спокойно отреагировала Анна Михеевна. — Теперь вижу, что ты и впрямь всерьез задумал жениться. — Она сделала паузу, как бы взвешивая то, что собиралась сказать. — О материальной стороне не беспокойся. Пока сами твердо не встанете на ноги — мы с отцом поможем. Поступай в аспирантуру — ученая степень позволит тебе содержать семью. Более трудный вопрос с жильем. Ты прав — двум семьям у нас нет места. Конечно, лучше всего, если у твоей жены будет своя площадь. А если нет — то вместе с ее родными подумаем, как вас устроить, пока не получишь жилье.

— Ну да, будто это так просто, — скептически заметил Тёма.

— Очень даже не просто, и все же это не главное, — заключила Анна Михеевна. — Ищи порядочную девушку. Такую, как Ира. Такую, которая будет тебе верным другом не только в радости, но и в горе.

Тёма мрачно усмехнулся.

— А как узнаешь наперед? Ведь правильно говорится: все девушки — ангелы, но откуда берутся ведьмы-жены?

— Это верно! — заулыбалась Анна Михеевна. — Поэтому присмотрись получше! Поспешная женитьба тоже ни к чему.

— Есть еще один вопрос, мама, — сказал Тёма, немного замявшись. — Я очень рассчитываю встретить подходящую девушку среди подруг невесты Симки. Уж больно он их нахваливал. Но не спешу знакомиться, потому что возникает проблема, — он умолк, как бы сомневаясь, стоит ли продолжать дальше.

— И какая же? Говори, не стесняйся! — приказала мать. — Денежная, что ли?

— В общем-то да, — кивнул Тёма, — хотя дело не в деньгах, а в том, что мне срочно требуется приодеться. По словам Симки, у подруг Марины родители — состоятельные люди, а у нас, как известно, встречают по одежке.

Лицо Анны Михеевны приняло озабоченное выражение.

— С деньгами нет вопроса. Твой отец зарабатывает достаточно. Но ведь сам знаешь, что достать хорошие вещи в магазинах невозможно, а блата у нас нет. Хотя ты прав. Раз уж надумал жениться, надо предстать перед невестой и ее родителями в самом лучшем виде!

Они задумались, напряженно соображая, как быстрее решить эту трудную проблему. А подумать было над чем. Жилось по-прежнему тяжело. Легкая промышленность работала плохо. Хороших товаров выпускалось мало и купить их в магазинах было практически невозможно. Даже «из-под прилавка» с большой переплатой. Заграничное можно было приобрести втридорога у спекулянтов, и то не без труда.

Было невыносимо обидно, что прошло столько лет после войны, а в СССР, по сравнению с Европой, не говоря уже об Америке, люди одевались как нищие. Лишь граждане, которым повезло работать за границей, покупали там роскошные вещи, и им все завидовали. Молодые ловкачи, прозванные «фарцовщиками», приставали к иностранцам, чтобы те продали им хотя бы мелочи. Это было позором и роняло престиж страны.

Все же с помощью энергичной и находчивой матери Тёме удалось решить эту проблему. Обувь и рубашки он сам достал у фарцовщиков и в комиссионных магазинах. А Анна Михеевна сумела тем же путем раздобыть шевиотовый отрез и у хорошего портного сшить ему отличный костюм. Удалось купить и модный в то время светлый габардиновый макинтош.

Теперь Тёма был вполне готов влиться в компанию «золотой молодежи».

* * *

На первой же вечеринке в доме у Марины Тёма убедился, что ожидания его не обманули. Невеста Симки не произвела на него впечатления. Маленького роста, чернявая и кругленькая, как колобок, рядом со стройным белокурым красавцем Симкой она выглядела довольно невзрачно, но его друг души в ней не чаял. Ее подруги — Надя и Света были намного интереснее.

Стройная голубоглазая Светлана, с золотистыми волосами и отличной фигурой, была немногословной и обладала мягкими манерами. Дочь крупного дипломата, она выглядела очень элегантно во всем заграничном и видно было, что изрядно избалована своими родителями. Тёма сразу «положил на нее глаз», поскольку ему всегда больше нравились блондинки.

Надежда была совершенно иной. Она была не так идеально сложена, как Света, но красота и весь ее облик были куда более яркими. Надины темно-русые волосы отливали медью, большие карие глаза смотрели насмешливо, одета она была не так дорого, зато более броско и «стильно». Но самое главное, Надя была инициативной и остроумной, так что в ее присутствии обе подруги выглядели бледновато.

В новой компании Тёма, как говорится, пришелся ко двору. Кто родители Марины он так и не понял, но дом у них был полной чашей, а дочь и старший сын Гриша ни в чем не знали отказа. Кроме Гриши, в их компанию входил его двоюродный брат, долговязый Эдик, покоритель женских сердец. По словам Симки, Надя и Света были влюблены в Эдика, но по тому, как обе наперебой кокетничали с Темой, он решил, что если это и было, то в прошлом. Однако намеки на интимные отношения подруг с Эдиком сделали Тёму смелее, и, поскольку обе девушки откровенно его соблазняли, он решил не упускать возможности познакомиться с ними поближе и узнать, так ли это на самом деле. К сожалению, все оказалось правдой. И первое разочарование принесли встречи со Светланой, так как вначале Тёма отдал ей предпочтение из-за милой его сердцу «масти».

Света пригласила его на эстрадный концерт, а когда проводил ее до дома на Котельнической набережной, предложила познакомить с родителями. На вечеринках у Марины они не раз, после распития крепких напитков и танцев обнимались в темном углу, невзирая на ревнивые взгляды Нади. Света была очень нежна, нравилась ему, и Тёму интересовали ее родители. Поэтому он охотно согласился.

Отец и мать Светы приняли его настолько радушно, насколько позволила их чванливость, и показались малосимпатичными. Квартира была большая, в высотном доме. После чая, к которому по-русски была подана выпивка и закуска, Света повела его в свою комнату. Комната была большой и прекрасно обставленной. Широкая тахта покрыта от потолка персидским ковром. У окна письменный стол с книжными шкафами по стенам, а напротив — шифоньер с зеркалом, большая радиола и магнитофон.

Всегда молчаливая, Света неожиданно разговорилась. Она потянула Тёму за руку к тахте и, когда они, обнявшись, уселись рядом, горячо зашептала на ухо:

— Правда у меня хорошо? Нам ведь удобно будет здесь жить, если… поладим с тобой, Тёмочка? Маме ты понравился. — И Света впилась в его губы долгим поцелуем.

Охваченная страстью, она проворно разделась. Ничуть не стесняясь своей наготы, заперла дверь, увлекла его на тахту. У нее, тихонькой и инфантильной на вид, обнаружился не только бурный темперамент, но и неприятная изощренность. Это и отвратило Тёму, твердо решившего порвать с ней, невзирая на радужные перспективы совместной жизни. После «первого тура» он мягко высвободился из ее объятий и, не объясняясь, стал одеваться.

— Ты что, уходишь? Мало же тебе надо, — обиженно проворчала Светлана, но тоже встала и оделась.

Она отперла дверь, выглянула в коридор и, понимая, что отношения у них не сложились, тихо, чтобы не услышали родители, выпроводила его из квартиры. «Неужели и Надя такая же испорченная? — с горечью думал Тёма, возвращаясь на метро домой. — Вот тебе и девушки из порядочных семей!» Его не столько разочаровало то, что у Светы уже кто-то был, как ее сексуальная распущенность. Это вызывало отвращение и уважать, а тем более по-настоящему любить такую женщину он не мог.

И все же, «забраковав» Светлану, Тёма решил проверить, что являет собой Надя, и переключился на нее, благо у получившей отставку хватило ума сделать вид, будто ничего не произошло.

Что касается Нади, то она была не глупа и лишних вопросов не задавала, ибо ее это устраивало.

* * *

С новой подругой было куда интереснее, чем со Светой. Надя не только оказалась остроумнее и начитаннее, но и умела рассказывать любопытные истории. Задолго до личного знакомства с ее родителями Тёма узнал многое об их необычно сложившихся отношениях.

— Мой отец — выдающийся человек, у него совершенно уникальная биография, — доверительно поведала она Тёме, и это еще больше их сблизило. — Он сейчас возглавляет крупное издательство, но мог бы занимать высшие посты, если бы его карьеру, — она грустно вздохнула, — не испортила мать.

— А что у них произошло? Почему разошлись? Мать давно живет с отчимом? — забросал ее вопросами Тёма.

— Это такая удивительная история, что о ней можно написать толстый роман, — ответила Надя. — Мне очень жаль папу, и я осуждаю мать. — Начала она свой рассказ. — Мама моя выросла в семье музыканта, а отец — простой парень из рязанской деревни. Но очень способный — сумел окончить Ленинградский институт востоковедения. Прекрасно владеет персидским языком.

— А что в этом необычного? — отозвался Тёма. — В то время многие простые парни окончили красные вузы. Им отдавали предпочтение.

— Ты слушай, не перебивай, — мягко одернула его Надя. — Папа был активным партийцем и в Ленинграде его избрали в горком. Он видный мужчина и очень обаятельный. Сам убедишься, когда я вас познакомлю, — бросила на него ласковый взгляд. — И он очень понравился «кадровику» ЦК партии Маленкову.

— Ну и что, его взяли на работу в ЦК? — полюбопытствовал Тёма.

— Произошло другое. Было сфабриковано знаменитое «Ленинградское дело», и все руководство Ленинградского горкома было расстреляно. Уцелел только мой отец.

— Да ну! — поразился Тёма. — Как же это вышло?

— Спас его Маленков. Он-то все знал заранее и срочно накануне арестов вызвал папу в Москву на прием к самому Сталину за новым назначением на ответственную работу. Папе тогда не исполнилось и тридцати.

— Неужели он видел самого Сталина и говорил с ним? — невольно вырвалось у Тёмы.

— Вот как мы сейчас с тобой, — с гордостью подтвердила Надя. — Сталин беседовал с ним один на один за накрытым столом, назначил его первым секретарем в Хорог и даже выпил бокал вина за его успехи. Но это уже другая история. Добавлю только, что за работу на Памире отец получил орден Ленина.

— Ну а что у него вышло с твоей мамой? — напомнил ей Тёма.

— Мама с ним встретилась, когда его перевели в аппарат ЦК партии. У него было высокое положение, а ее даже в институт не приняли из-за буржуазного происхождения. Но когда за него вышла, — Надя скупо усмехнулась, — то тут же поступила в Педагогический. Сейчас заведует там кафедрой.

— Так почему же они расстались? Не сошлись характерами?

— Просто не любила она его, и все! Даже выйдя, продолжала встречаться тайком с другом детства, — нахмурилась Надя. — Он-то и есть мой отчим.

— Ну и что? Такова жизнь, — пожал плечами Тёма. — Не за что ее осуждать!

— Есть за что, — поморщилась Надя. — Тогда еще мать поступила довольно честно, разведясь с ним. Хотя уже родилась я, и она отцу испортила жизнь. Но потом сделала то, чего я ей никогда не прощу!

— Да что же она такого сделала? — нетерпеливо воскликнул Тёма.

— Началась война, и отчима сразу забрали на фронт. У них с мамой уже рос мой младший брат. А отца назначили Генеральным консулом СССР в Иране. Он был одинок и, зная, что матери с двумя детьми приходится туго, предложил ей поехать вместе с ним. И, как ты думаешь, в качестве кого? — возмущенно взглянула на Тёму. — В качестве законной супруги!

— А она знала, что отчим жив? Или опять развелась?

— Да в том-то и дело, что не разводилась она с ним. Как-то оформили документы. Даже братишка считался сыном советского консула. Но самое противное то, что пробыв с папой всю войну в Иране, мать, когда приехали в Москву с полными чемоданами барахла, сразу же, подхватив нас с братом, бросила папу и перебежала к отчиму, вернувшемуся с фронта живым и невредимым. Теперь ты понимаешь, почему я не люблю свою мать, а папу жалею и обожаю? Ведь он так больше и не женился. И несмотря ни на что, нам помогает.

Разумеется, Тёме все было ясно и ему очень захотелось посмотреть на родителей и отчима Нади.

* * *

Собираясь жениться, Тёма пришел к выводу, что с работой на заводе в Быково ему придется расстаться. Поездки в оба конца занимали слишком много времени, чтобы он мог справиться с семейными обязанностями, да еще учиться заочно в аспирантуре. Надо было подыскать новое место, где бы легче все это совмещать.

И судьба пошла ему навстречу в лице молодого инженера из НИИ ГВФ Коли Иванова. Голубоглазый коренастый паренек с широкой симпатичной улыбкой появился на заводе, когда узнал, что в агрегатном цехе осуществляют проект поточной линии ремонта, разработанный Темой. Иванов готовился к защите кандидатской диссертации, посвященной поточным методам ремонта самолетов, и обобщал положительный опыт заводов.

Почти ровесники, они быстро сошлись, и Николай, не только помог Тёме ценными советами, но и убедил, что разработанный им новый метод организации ремонта агрегатов, который дал заводу внушительный экономический эффект, вполне может стать основой его кандидатской диссертации.

— Переходи на работу к нам в НИИ. Я тебе подсоблю, — предложил он Тёме. — Поговорю с начальником отдела, и он организует твой перевод. У нас ты быстрее сможешь написать диссертацию без отрыва от основной работы.

— С переводом вряд ли получится, — усомнился Тёма. — На заводе не отпустят. Придется увольняться, но тогда мне лучше перейти на работу в авиационную промышленность. Я ведь окончил МАИ.

— Наш институт — головной в отрасли, мы можем добиться твоего перевода через министерство. Нам не хватает толковых и инициативных инженеров. Тем более, — он улыбнулся, — будущих кандидатов наук.

Закончив дела на заводе, Иванов отбыл и больше не появлялся, но, как показали дальнейшие события, о своем обещании не забыл. Вскоре из ГосНИИ ГВФ пришел официальный запрос, предлагавший директору завода откомандировать ведущего инженера Наумова в головной институт отрасли в связи с «острой нехваткой научных кадров». Тёму вызвал к себе директор Ханов.

— Изменяешь нам? Разве не мы тебя с периферии вытащили? — обрушился он на своего ведущего инженера. — Такова твоя благодарность? И какой же ты «научный кадр»? — насмешливо ткнул пальцем в запрос: — Вот производственник ты хороший, что правда, то правда! Не отпущу!

— Да не изменяю я заводу, Иван Семенович, — решительно возразил Тёма. — И разве не отплатил я добром за вашу помощь? А учеными не рождаются! Вот и я хочу стать кандидатом наук. В ГосНИИ ГВФ для этого лучше условия! — Немного замявшись, решил «открыть карты»: — Я жениться собрался, Иван Семенович. А там за степень буду получать!

— Ну, это другое дело, — проворчал директор, смягчаясь. — За кандидатскую на заводе и правда ничего не получишь. А что? — его широкое лицо тронула улыбка. — У тебя, Наумов, думаю, все получится. Раз книжки пишешь, накропаешь и диссертацию. — Директор откинулся в кресле: — Ладно, отпущу, но только не сразу. Через полгода, как закончим переоборудование нового агрегатного цеха. Это будет внедрением твоей диссертации. И то при условии, — хитро подмигнул он, — если женишься!

* * *

Мать Нади оказалась крупной женщиной, очень речистой, с диктаторскими замашками. Отчим, напротив, был тихий и молчаливый, во всем ей поддакивал, и Тёма справедливо решил, что он у жены прочно «под каблуком». Квартирка была в самом центре: в двух комнатах теснились Надя с младшей сестрой и братом, родители и еще домработница, бывшая детям чем-то вроде второй матери. Правда, для старшей дочери, часть комнаты с окном отделили тонкой перегородкой. Помещались там лишь кровать, письменный стол и книжные полки.

В этом закутке, за звукопроницаемой перегородкой произошла у них первая интимная встреча. Кроме вечеринок у Марины, Тёма с Надей несколько раз ходил в театры и на выставки. Расставаясь, они целовались и пылали взаимной страстью, но была зима и удовлетворить ее им было негде. Наконец, когда стало невмоготу, и в подъезде уже почти дошло до этого, Надя воспротивилась и, тяжело дыша, предложила:

— Нет уж! Давай лучше рискнем у меня дома, в моей комнатке.

— Но из-за перегородки все слышно. Скандал выйдет! — усомнился Тёма. — В комнате всегда кто-то есть.

— Не робей, Тёмка! — спокойно сказала Надя. — Дверь запирается, а если что и услышат, никто ничего не скажет. Я знаю!

— А что, у тебя уже есть опыт? — ревниво спросил Тёма. Он уже остыл и сразу сообразил, почему она так уверена.

— Ну а если и так? — Надя смело подняла на него глаза. — Разве у тебя не было до меня девушек? Я ведь на третьем курсе университета и мне уже двадцать лет.

— Да я не о том, — смешался Тёма. — Конечно, мы уже не дети. Просто скандал нам ни к чему. Вот и хорошо, что честно об этом сказала. И я вижу, что можно не опасаться.

Надя бросила на него пристальный взгляд и тихо сказала:

— Наверное, ты должен знать. Был у меня один парень. Очень мне нравился. Борец, мастер спорта. Хотел на мне жениться, сделал предложение, но мои родители — ни в какую! Потому что — еврей.

— А ведь и я, по отцу, тоже, — напомнил ей Тёма. — Выходит, и у нас не выйдет, если захотим пожениться.

— У нас-то выйдет! — уверенно сказала Надя. — У мамы тоже неладно по этой части, и с тобой — другое дело.

— Но как же твоя мать может себя вести как антисемитка, если в ней самой еврейская кровь? — возмутился Тёма.

— Никакая она не антисемитка, и отец тоже, — спокойно объяснила Надя. — Отказали ему, заботясь о моем благополучии. Посчитали, что такой рядовой спортсмен, да еще еврей, ничего не добьется в жизни. У отца и матери большие связи, но пятый пункт анкеты все портит.

— Меня тоже не приняли в аспирантуру. Из-за отца, — честно признался Тёма.

— Ну, это не слишком большое препятствие. Думаю, — Надя вдруг повеселела, — твоя кандидатура пройдет, ежели посватаешься. Не оставаться же мне старой девой?

И вот, в один из последующих дней у нее в комнатке произошло их первое любовное свидание. Они хотели было устроиться на узкой скрипучей кровати, но убоявшись, что их услышат не только свои за перегородкой, но и соседи, передумали. Тёма, вспомнив о пеньках, посадил Надю на край письменного стола, и они с упоением предались своей страсти. Было не очень удобно, он старался тише дышать, а партнерша искусала губы, чтобы не издать ни звука, но все же они смогли ее утолить и расстались довольные друг другом.

С этого дня встречи у нее в комнате стали частыми. Первой о замужестве заговорила Надя.

— А почему бы, Тёмочка, нам с тобой не начать жить по-людски? — осторожно начала она, когда они, отдыхая после бурного секса, лежали, тесно прижавшись на узкой кровати в ее маленькой комнатке. Был редкий день, когда в квартире никого из домочадцев Нади не было.

— Это ты называешь «по-людски» — жить в таком закутке? — скептически отозвался Тёма. — Здесь даже нормальную кровать не поставишь, а уж принять друзей и вовсе невозможно. Сама ведь не выдержишь!

— С тобой все выдержу, — ластясь к нему, заверила Надя. — И потом, мы здесь поживем только на первых порах.

— А потом? — недоверчиво посмотрел на нее Тёма.

— Потом переедем жить к моей бабушке, — неожиданно объявила Надя. — У нее две комнаты. Я уже с ней говорила, она согласна.

Тёма был озадачен. Такой вариант даже не приходил ему в голову. Бабушка Нади по матери жила не одна. У нее после развода поселился Андрей Иванович, отец Нади.

— А куда вы денете отца? — удивленно спросил он.

— Папа переедет жить к женщине, с которой давно встречается. Он сказал, что сделает это только ради меня.

— Он и правда у тебя замечательный! — восхитился Тёма. — Выходит, ты и с ним успела поговорить?

— Выходит, так. А ты что, недоволен? — тесно прижалась к нему Надя. — В чем-то еще сомневаешься?

— Сомневаюсь, смогу ли обеспечить тебе жизнь, к которой ты привыкла, — серьезно ответил ее Тёма. — Ты избалована, привыкла получать все, что хочешь. А я простой инженеришка с мизерной зарплатой. — Он помолчал и, вздохнув, добавил: — Придется нам обождать, пока не защищусь или хотя бы поступлю в аспирантуру. Тогда, — усмехнулся, — будет надежда, что ты меня не бросишь.

— Напрасно считаешь меня белоручкой, — заверила его Надя. — Я ведь все умею: и постирать, и полы помыть. Трудности меня не пугают, но они нам и не грозят. Папа обещал каждый месяц давать мне четверть зарплаты. Ему это не в тягость.

Совесть Тёмы заставила его еще немного посопротивляться, но перспектива рисовалась неплохая, и он принял решение познакомить Надю с мамой.

* * *

Но прежде чем заговорить с матерью о женитьбе, Тёма решил получше узнать родного отца Нади, так как она уже с ним обо всем договорилась. Ведь это он должен был уступить им ту комнату у бабушки и оказывать материальную помощь. Желая познакомиться, Андрей Иванович однажды уже приглашал его на обед, но эта встреча не состоялась из-за смерти «вождя всех народов».

За годы сталинского правления советских людей приучили, что вождь неусыпно заботится и думает за них, и потому охватившая страну скорбь была воистину всенародной. Сотни тысяч москвичей горевали так, словно настал конец света и со смертью вождя утрачены их надежды на светлое будущее. Дикая давка в толпе тех, кто пришел проводить его в последний путь, привела к массовым жертвам и напоминала знаменитую трагедию на Ходынском поле во время коронации Николая Второго.

Многие, в том числе и Тёма, искренне оплакивали его, а Андрей Иванович, у которого со Сталиным были связаны самые лучшие воспоминания, ушел в очередной запой. Больше месяца он лежал пластом, не выходя из квартиры, опекаемый лишь бабкой, которая, несмотря на алкоголизм бывшего зятя, души в нем не чаяла. Другого бы за такую «болезнь» непременно выгнали с работы. Но все еще всесилен был Маленков, и это делало отца Нади «непотопляемым», несмотря на пренебрежение служебными обязанностями.

Когда наконец состоялось его знакомство с Темой, Андрей Иванович еще не вышел на работу, но уже заканчивал «курс лечения», значительно уменьшив дозу. Им все еще владели переживания из-за смерти Сталина, и поначалу он мог говорить только об этом.

— Без него мы пропадем! Только он был настолько мудр, чтобы привести нас к победе коммунизма, — убежденно заявил он Тёме, опрокинув полную стопку и почти не закусывая.

— Да. Среди других вождей нет ему равного, — поддакнул Тёма. — Но никто не вечен! И все равно кому-нибудь пришлось бы его заменить.

— Он мог еще многое сделать! Кавказцы живут долго, — хмуро сказал Андрей Иванович и, налив еще по одной, с горечью добавил: — Но его погубили перерожденцы, рвущиеся к власти. — И с хмельной откровенностью пояснил: — Коль входишь в нашу семью, скажу тебе по секрету то, что знаю оттуда, — он сделал выразительную паузу, — с самого верха. Это — дело рук Берии! Только он мог пойти на такое, дабы узурпировать власть. И правильно его уничтожили!

— Но ведь Берию в этом не обвиняют, — удивился Тёма. — Почему?

— Нельзя народу знать, что в верхах непорядок. Тогда никому верить не будут, — объяснил Андрей Иванович. — Теперь вся надежда на молодежь. Кстати, — он жестко посмотрел на жениха. — Почему ты не в партии? Тебя не приняли?

— Напротив, не раз предлагали, — ответил Тёма. — Но я не считал себя готовым вступить в партию. Вот когда стану семейным человеком — тогда другое дело.

— Ну что ж, это говорит в твою пользу, — одобрительно заметил отец Нади. — Ты ответственно относишься к званию члена партии, а не примазываешься ради карьеры.

Андрей Иванович, стараясь побольше узнать о женихе дочери, все расспрашивал и расспрашивал. И в свою очередь, рассказал о себе многое, что раскрыло Тёме его жизнь, и очень их сблизило. В разговорах будущий тесть подтвердил, что сам он принял решение жениться лишь из необходимости создать условия — для них, молодых.

Это укрепило уверенность Тёмы в том, что они с Надей хорошо начнут свою семейную жизнь и будут счастливы. Собравшись с духом, он объявил матери, что собирается жениться и хочет познакомить ее со своей невестой.

* * *

Несмотря на то что Анна Михеевна давно мечтала о женитьбе сына, после двух встреч с Надей она настроилась к ней сугубо отрицательно. А забраковав невесту по причине, видимо объясняемой материнским инстинктом, для того, чтобы оттолкнуть от нее Тёму, применила чисто женский прием. Надя была красива и хорошо сложена, но она, строго поджав губы, ее критиковала:

— Твоя невеста слишком коротконога. У тебя испортился вкус. Ты же всегда любил высоких и стройных.

— Ты к ней несправедлива. У Надюши хорошая фигура, — возражал Тёма. — Уж лучше скажи прямо: что тебе в ней не нравится.

— Это ты сейчас необъективен. А когда опомнишься, будет поздно, — стояла на своем мать. — Ну, и кроме того, сразу видно, что это «стиляга». Гонится за последним криком моды. Ты не сможешь столько заработать, сколько ей нужно, и она тебя бросит.

— Ну, это уже слишком, мама! Надюша не такая, она готова переносить трудности, — защищал невесту Тёма. — И ведь знаешь, что Андрей Иванович обещал давать ей столько, сколько я еще не скоро смогу зарабатывать.

— Вот-вот, надейся «на дядю»! И потом, это будет постоянно унижать тебя в ее глазах.

— А ты хочешь, чтобы я вообще никогда не женился? Ты у всех найдешь уйму недостатков, — горячился Тёма.

На это Анне Михеевне возразить было нечего, но у нее неожиданно обнаружился союзник в лице Симки Неходы.

— Ты делаешь ошибку, приятель, — решительно заявил он Тёме, узнав, что тот собирается жениться на Наде. — Пока ты с ней крутил шуры-муры, это было одно, а жениться на такой… — он выругался, — никак нельзя!

— Полегче в выражениях. Я тебе этого не спущу! — вспылил Тёма. — Чем тогда твоя Марина лучше?

— Не горячись! Ведь жениться собрался, — осадил его Симка. — Во-первых, Марина, в отличие от Светки и Нади, еще девушка, и этим многое сказано. Но дело даже не в том, что ее подруги «стреляные воробушки». Света и то лучше, потому что Надька — подлая!

— Ну что же! Видно, нашей дружбе пришел конец, — рассвирепел Тёма. — Мне бы не надо тебя и слушать, но раз уж начал, выкладывай — что тебе о ней наплела Марина. Вот они какие, эти подруги!

— Между прочим, я тебе не навязываюсь. А как друг молчать не имею права! — сердито сказал Симка. — Встречаясь с Эдиком, Надька старалась его окрутить, но параллельно «клеила» у себя в университете одного румына. Узнав это, Эдик ее бросил и переключился на Светку. А Надька со зла вылила на подругу потоки грязи. Светка, какая бы она ни была, никогда бы так не поступила!

— Не верю я этому! Неужто не видишь, какова цена женской дружбы? Все они завистливы, — возмущенно отмахнулся Тёма. — В том числе и твоя Маринка.

Это их окончательно рассорило, и они расстались на долгие годы. А мать Тёмы, когда окончательно убедилась, что он все-таки женится на Наде, сдалась — и с ней произошли удивительные метаморфозы. Анна Михеевна перестала отговаривать сына и так сблизилась с будущей невесткой, что при всех разногласиях всегда принимала ее сторону. «Она это делает ради меня, — благодарно думал Тёма, разгадав мудрую тактику матери. — Хочет привязать к себе Надю с целью укрепления нашего брака».

Таким образом, его женитьба стала делом решенным и началась активная подготовка к свадьбе.

* * *

Этот год — год десятилетия после окончания войны — он не забудет никогда. Тёме пришлось пережить два судьбоносных события: одно — радостное, другое — трагическое.

В июне наконец сыграли их свадьбу с Надей. Праздничное застолье устроили на Покровке у Наумовых, где в маленькой комнате на первых порах должны были жить молодые, пока Андрей Иванович не оформит свой новый брак, и не переедет к жене. При подготовке к свадьбе не обошлось без нервотрепки. Мать Нади, профессорша, категорически отказалась прийти на свадьбу без супруга.

— Он растил Надюшу с малых лет, а не Андрей, — убеждала она Тёминых родителей. — Водил в школу, проверял ее тетрадки. Сами знаете — не тот отец, кто зачал, а тот, кто вырастил.

— А куда прикажете девать Андрея Ивановича? — с укоризной взглянула на сватью Анна Михеевна. — Разве он был плохим отцом? Разве материально не помогал? Будет несправедливо, если его место на свадьбе дочери займет ваш муж!

— Вы хотите, чтобы на свадьбе мы сидели рядом, как ни в чем не бывало? — рассердилась профессорша. — Какая нелепость! Кому нужна эта комедия?

— В первую очередь вашей дочери, которая любит отца, — доказывала ей Анна Михеевна. — У вас с мужем еще двое детей, а у вашего бывшего супруга — только она одна. Будьте же к нему справедливы, потерпите один вечерок!

— Но таком случае пусть не будет на свадьбе и его сожительницы, — потребовала мать Нади. — А то получится настоящий фарс.

— Само собой, — постарался успокоить ее Сергей Ильич. — Мы ведь с ней даже не знакомы, так же как и с вашим супругом. Сразу после свадьбы милости просим к нам, вместе с ним, чтобы еще раз поздравить молодых в узком семейном кругу.

— Тёма с Надюшей отправятся на юг на следующей неделе. Вот мы и успеем за эти дни укрепить родственные связи, — поддержала мужа Анна Михеевна. — Кстати, — не преминула подчеркнуть она, — это ведь Андрей Иванович заказал для них и оплатил за две недели номер в гостинице «Гагрипш».

На свадьбе отец и мать Нади восседали на положенном месте рядом, и все прошло наилучшим образом. Большинство гостей было приглашено женихом. У невесты родственников было мало, и никого из компании Марины она, естественно, тоже не позвала. Свидетелями бракосочетания были — у Нади ее подруга по университету Валентина, а у Тёмы — двоюродный брат Лешка.

Свадебная поездка к морю поначалу доставила много радости. Гагра, одна из жемчужин Черноморского побережья Абхазии, поразила своей субтропической красотой. Горы Главного Кавказского хребта там подходят к самому морю, и окна номера, доставшегося молодоженам, смотрели прямо на обрыв скалы. Однако это нисколько их не смущало, так как, естественно, в медовый месяц любоваться видом из окна было недосуг. Лишь несколько часов в день они проводили на пляже, купаясь и загорая.

Этот чудесный отдых был прерван неожиданным звонком из Москвы. Тёма узнал густой голос соседа Самойлова, и сердце у него упало. Он понял, что дома стряслась беда.

— Вот что, Артем, — медленно произнес Георгий Иванович, заметно волнуясь. — Тебе надо срочно вернуться. Сегодня ночью скоропостижно скончалась Анна Михеевна. Выезжай немедленно, иначе не успеешь на похороны…

— А что… с ней… случилось? — спросил Тёма прерывающимся голосом.

— Врачи говорят — инсульт, — коротко ответил Самойлов. — Ну, так что передать? Ты приедешь?

— Да, — подтвердим Тёма неожиданно севшим голосом, и связь оборвалась.

Сосед позвонил утром, и Надя принимала ванну. Ничего ей не говоря, Тёма побежал покупать авиабилеты. Конечно, молодая жена была расстроена из-за смерти свекрови и срыва их медового месяца, но не сказала ни слова упрека.

Дома они застали траур. Сергей Ильич и Леля были убиты горем и недееспособны. Все хлопоты по похоронам взяли на себя дядья Борис и Илья, но больше всех — муж Лели, Бандурский: это он помог получить место на уютном Преображенском кладбище.

Похоронили Анну Михеевну в солнечный летний день. Тёма и в детстве-то мало плакал, а тут впервые слезы лились, и он ничего не мог с собой поделать. Боль от безвозвратной утраты была невыносимой. Он не только сознавал, что потерял единственного в мире человека, который его беззаветно любил, но вдобавок испытывал муки совести из-за того, что не успел, хоть частично, отплатить матери добром.

* * *

На поминки собрались все родственники и сослуживцы Анны Михеевны по Текстильному институту, где она долгие годы преподавала английский. Вскоре, когда были произнесены надлежащие застольные речи, коллеги и родные Нади разошлись, и за столом остались самые близкие.

— Плохо все же мы живем, — с горечью сказала Римма. — Слишком слаба наша медицина. Ведь если бы врач «скорой» сразу верно поставил диагноз, то Анечку можно было бы спасти! А он решил, что это отравление грибами и ей сделали промывание желудка в то время, когда требовался полный покой. — И возмущенно добавила: — Вот в Америке такого бы не произошло. Вадик пишет, что медицина там на грани фантастики!

— Что верно, то верно, — поддержал ее Борис Ильич, недавно вернувшийся из служебной поездки в Чехословакию, Польшу и Восточную Германию. — Здорово мы еще отстаем от Запада и от наших союзников в Европе. Даже у побежденных немцев медицинская техника шагнула намного дальше нашей!

— И сколько же это будет продолжаться? — посетовал Илья Ильич. — Нам же после войны обещали прекрасную жизнь… А получается, что даже побежденные немцы живут лучше нас! Что скажете, товарищи партийцы? — остро взглянул он на старших братьев и Инну.

— Сам знаешь, что страна в войну была разрушена, а потом с Германии мы получили шиш. Союзники забрали себе весь золотой запас гитлеровского рейха, а нам кинули кости с барского стола, — хмуро ответил Борис Ильич. — Теперь же все деньги уходят на создание коммунистического блока против США и их сообщников по Североатлантическому альянсу.

— Да и остальные средства расходуются бездарно, — вторила ему Инна. — Мне это особенно хорошо видно на «стройке коммунизма». Никто там не заботится о простых людях. Живут в условиях полного бездорожья, ютятся в бараках, зарплата маленькая, в магазинах ничего нет.

— А мне кажется, что там наверху, — Илья Ильич поднял глаза к небу, — в наглую обманывают народ! Обещают манну небесную, а ничего и не думают делать. Сами-то создали себе шикарные условия и сейчас живут уже, как при коммунизме!

Все с опаской посмотрели на Сергея Ильича, который всегда пресекал такие речи, но убитый горем хозяин на это не отреагировал, и инвалид войны мрачно заключил:

— Что ни говори, а Западные союзники и партийные бонзы украли у нашего народа плоды его великой победы! Где бы все они были, если бы не огромные жертвы, которые он ради нее принес? Какая черная неблагодарность! Нет, простым людям не приходится ждать ничего хорошего!

Тёма слушал все эти речи и понимал, что бывший фронтовик совершенно прав. Пережив тяжелые потрясения, он реально оценивал происходящее и уже знал, что ждать от судьбы сплошного праздника слишком наивно. И хотя надеялся на лучшее, ясно сознавал, что у него начинается чреватый сплошными испытаниями этап семейной жизни и становления, как ученого.

Самое трудное и интересное ждало его впереди.


Конец первой книги

Загрузка...