Волчья тропа

В соседнем дворе испуганно завыла собака. Она чувствовала, что что-то не так, но всё не могла понять причины своего беспокойства. Непонятный страх заставлял её прятать хвост в будке. В ответ послышалась ругань разбуженного хозяина, плеск ночного горшка, раз уж всё одно проснулся. Эта ночь была полна невнятной тревоги, но никто не знал, откуда она взялась. Грешили на перемену погоды.

Небо который день было чистое и звёздное. Едва приметный ветерок ленился качать деревья и лишь робко шелестел листьями. Он тоже волновался.

Тихон был умён и понимал, что эти ночные посиделки – не просто разговор двух оборотней, соскучившихся по сородичам. И Серый знал, что старый волк давно раскусил его и просто не торопит с главным вопросом.

– Катакомбы в Городище целы? – наконец спросил Серый.

– С чего ты взял, что я знаю?

– Но ты ведь знаешь, – уверенные серые глаза встретились с хитрыми зелёными, почти мальчишескими, но окружёнными глубокими морщинами.

– Входы завалили как могли. Мало кто найдёт. Если не знает, где искать. Люди стараются не замечать того, что их пугает.

– А зелье?

– Я не могу сказать точно. Его мог забрать кто угодно.

– Невелика ценность, – хмыкнул Серый.

– Но ты же за ним идёшь через полмира. С чего ты взял, что нет другого такого дурака? – Тихон выловил из своего вина неуклюжего комара. Подумав, не стал давить. Аккуратно ссадил на край стола. – Юные оборотни не способны себя контролировать. А семью хотят все. И волки в том числе. Если у кого-то родится волчонок, нет другого способа сдержать его силы.

– Раньше как-то без зелья обходились, – недовольно заметил Серый, – меня им поили только один раз. И оно действовало недолго.

Тихон засмеялся тявкающим смехом старика:

– Ты всё-таки ещё совсем волчонок. Это зелье только помогало держать вас в узде. Вы, молодые, вечно рвётесь познать всё и сразу. Детей иначе не воспитаешь. Так вы, никак, решили завести волчонка? Не слишком ли… неподходящее время?

Серый замотал головой. Нет, его жена не была беременна. И ему не нужно с помощью давно позабытого рецепта оборотней воспитывать собственного ребёнка. У него совсем другой план. Опасный до глупости. Но столь же притягательный.

– Сколько нужно выпить взрослому волку?

Тихон закашлялся от неожиданности. А он-то считал, что Серый поумнел. Он подошёл к открытому окну, вдохнул ночной дурманящий запах травы.

– Это глупость, – сказал он не оборачиваясь.

– Я знаю.

– Кто защитит её?

– Я сумею позаботиться о безопасности жены, – Серый был спокоен и не собирался отступать. Главное Тихон уже подтвердил: зелье осталось. Хорошо бы выяснить детали, но и без них уже стоит рискнуть.

– Много, – нельзя сказать, что Тихону не приходила в голову подобная идея. Разом избавиться от сладких, но таких тягостных инстинктов. Перестать слышать перешёптывания постояльцев этажом ниже, не чуять сладкого запаха разлагающейся в подвале мыши… Стать почти человеком. Не видеть цветов, недоступных окружающим. Не быть больше частью давно забытого волшебного мира. – Я бы не хотел такого для себя.

– Но я хочу, – Серый умоляюще смотрел на матёрого волка, который знает куда больше, чем говорит, – я хочу этого для неё. Она заслуживает счастливую жизнь! Жизнь, в которой не надо будет убегать от охотников. Жизнь, которую она сможет провести рядом с семьёй, не боясь, что страшный злой волк загрызёт кого-нибудь к утру.

Молодые волки всегда упрямы. Впрочем, как и старые. Отговорить Серого от глупой затеи невозможно. Слишком долго он лелеял мечту о волшебном напитке, разом избавляющем от проблем. Если бы всё было так просто… Тихон решительно отвернулся от окна, быстро подошёл к столу и отпил большой глоток вина прямо из бутылки.

– Зелье есть. Я видел его. Не поручусь, что хватит. Не поручусь даже, что оно всё ещё там есть. Кто-то из прежней стаи мог вернуться домой и забрать его. Но ты можешь попытаться.

Глупый молодой волк.

Через седмицу Надея совсем освоился в «Весёлой вдове». Он уже не ронял испуганно тарелки при виде Агриппины, не переворачивал вверх дном кухню в попытке помочь кухаркам. Ещё ни в одном месте он не чувствовал себя так спокойно. И даже начинал надеяться, что гостиный двор может стать для него вторым домом. Агриппина с Тихоном были добры к нему и всё норовили хорошенько накормить, умилённо любуясь, как новый постоялец уплетает сахарные булочки.

Сегодня Надея колол дрова и почти не промахивался мимо поленец. Солнце нещадно палило спину, но бывший грабитель дал себе зарок уйти со двора не раньше, чем закончит работу. Успеть, правда, он должен был ещё пополудни, но вредные чурки так и норовили выскользнуть из рук. Пришлось задержаться.

Опытные горожане не томили себя работой на солнцепёке, предпочитая проводить урочное время в тени трактиров, потягивая ледяной напиток. Надея и сам бы с удовольствием последовал их примеру, тем более, что квас, который он приготовил собственноручно, доказывая радушным хозяевам, мол, не зря работника взяли, удался на славу. Главное, чтобы вон та компания уставших мужиков не приговорила все запасы.

А компания была заметная. На татей не сильно похожи, уж больно смело среди бела дня по городу вышагивают. Однако под крышей явно давно не ночевали: пыльные, одежда в пятнах, в волосах ветки. «Охотники», – догадался Надея. Небось ходили дичь искать, как раз сезон поспел. С самострелами. А быть может, и на кабана. Вона топоры у всех какие. Только мечи им зачем? От разбойников, не иначе.

– Эй, мужик, – обратился к Надее приземистый заросший щетиной охотник с хмурым взглядом дикого быка, – не знаешь, хозяйка у «Вдовы» прежняя? Всё тем же пойлом народ травит?

Спутники охотника бросили хмурый взгляд на трактир, но без разрешения главного с места не двинулись.

– Как же травит?! – возмутился Надея, – лучший квас в городе! А медовуха так с ног и валит. Вы заходите, заходите. Ещё и откушаете чего.

– А ты кто таков будешь? – набычившись, поинтересовался щетинистый.

– Работник я новый. Вот седмицу как наняли.

– Рожа у тебя что-то бандитская, – заметил ещё один мужик из толпы. Хоть и измаранный золой донельзя, видно, что писаный красавец – широкоплечий, голубоглазый. Такому девкам побрякушки продавать, а не по лесам шастать, – ты нашу Агриппину не обижаешь?

– Как можно?! Она меня приняла как родного! Встречаются добрые люди на свете. Кабы не они с Тихоном да не Серый с Фроськой, совсем бы пропал…

Главный мужик не изменился в лице. Никто со стороны даже не заметил, чтобы он дёрнулся. Только красавчик потянул его за рукав, но «бычок» лишь досадливо махнул головой.

– Хм… – неспешно протянул он, – Фроська и Серый. Никак это о наших старых друзьях ты говоришь? Там ещё мужик такой… низёхонький…

– Да нет, – засмеялся Надея, – наоборот, высокий и худой. Видать, вы не о том.

– Ну как низёхонький? Вот такой где-то, средний, – мужик отмерил ладонью воздух много выше своей головы, – волосы ещё будто седые. И баба тёмненькая така и глазищи огромные, карие.

– Ну точно, они, – обрадовался Надея, – они седмицу как уехали, по пути было с мужиком из Безречья.

– Вот же не свезло, – расстроился охотник, – почитай, три года с ними не виделись, а всё не встретимся! Может, нагоним ещё? Не говорили, куда путь держат?

Надея покачал головой:

– Не. Они путешествуют, вы же знаете.

– Конечно-конечно. Фроська всегда любила путешествовать, – закивал мужик.

– Ну так кто их знает, куда они теперь? До Безречья точно, а там ищи-свищи.

– Ну, не судьба видать, – равнодушно махнул рукой быкоподобный, – ничего, свидимся ещё. Пойдёмте-ка, ребята, квасу покамест хлебнём. Квас, говоришь, у вас шибко хороший?

Надея смотрел на удаляющиеся спины и искренне сожалел, что не смог помочь хорошим людям.

– Эй, мужики! Надеюсь, вы найдёте своих друзей!

– Ты даже не представляешь, насколько глупое чувство надежда, – ответил Гринька.

Глава 13

Многое случилось пять лет назад

Солнце ещё не показало умытое лицо, но разглядеть дорогу уже можно было без труда. Крохотные капли висели в воздухе, замерев в ожидании Хоорса⁴⁴, зорко следящего за порядком и готового загнать шаловливых ребятишек в снежные оковы до весны. Но пока ещё не ударили первые морозы – самое время собирать хрупкие опята, аппетитные маслёнки, кто знает, быть может, и белый гриб попадётся. Утренний туман лежал в низинах клоками мокрого льна. Того и гляди выскочит из лесу злая ведьма в ступе, пойдёт скручивать его в свёртки да припрятывать в закрома для зелий. А углядит мальчишку и девчонку, вприпрыжку несущихся к лесу, ещё и их ухватит. Да сожрёт – не подавится.

– Поймай сначала! – закричал Серый в ответ на очередное обещание его поколотить.

Я кинулась за парнем, подгоняемая пружинящей под ногами землёй. А он и не думал убегать – раскрыл руки мне на встречу. Я, с разбегу не успев остановиться, и друга сбила с ног, и сама упала, а он знай хохочет:

– Ну всё, всё! Грозная какая! Словила.

– Дурак, – я уже давно сделала этот вывод и сейчас только подтвердила, – земля же сырая. Смотри как изварзались оба.

– А ты хотела из леса в белёной рубашке вернуться? – беззаботно махнул рукой друг. – Всё одно, пока грибов наберём, с ног до головы уделаемся.

И то правда.

Серый закинул руки за голову, любуясь медленно светлеющим небом.

– Вставай, – буркнула я, – земля холодная.

– Заботишься? – скосил на меня глаз парень.

– Вот ещё. Сам заболеешь – потом меня заразишь. А у меня мама, знаешь, какая суровая, когда простуду лечит!

Серый мечтательно закрыл глаза:

– Ещё как знаю. В том году чихнул у вас, так она меня месяц малиной кормила. Прия-а-а-атно.

Я фыркнула. Ничего и не приятно. Возится с нами как с детьми малыми, дескать, без её заботы помрём тут все.

– Цени мать рОдную! – Серый поучительно поднял палец вверх. – Она у тебя умная, красивая и заботливая!

– Подлизываешься?

– А то!

– Так её рядом нет.

– Я, от греха подальше, всегда про неё только хорошее говорю, – Серый приподнялся на локтях, осмотрелся вокруг, задержав подозрительный взгляд на неприметном холмике, и, повысив голос, повторил ещё раз, – только хорошее! И говорю, и думаю!

Вот послали же рожаницы такого дурака в друзья!

– Ну пошли уже, – поторопила я его, подавляя зевоту, – а то все грибы без нас соберут.

– Кто? Тут, окромя нас, ненормальных не видно, – Серый хитро прищурился, отвернулся и снова с равнодушным видом уставился в небо, – и вообще, я оттягиваю неизбежность.

– Какую-такую неизбежность? – опешила я.

– А ты не боишься в лес идти?

– С чего вдруг? – я против воли вспомнила жуткую метель прошлой зимы, но с Серым и правда было не страшно.

– Ну как же, – противный мальчишка нарочно растягивал слова, – а вдруг там волки. Или оборотни.

Вот же вредный какой! Всё-таки напомнил, как я перепугалась, увидев обращающегося Тихона. Да любой бы перепугался! Кроме этого смельчака, конечно. Наверняка притворялся.

– Все уважающие себя оборотни, – с умным видом заявила я, – в такую рань дома сны досматривают.

– А вдруг один потащился в лес? – съехидничал друг.

– Ну тогда мы с ним познакомимся, поделимся грибами и вежливо попрощаемся.

– На тебя больше похоже «выпотрошим корзинку бедного оборотня, ещё и поколотим», – задумчиво заметил Серый, – нет, ты что, правда не боишься?

Я пожала плечами:

– Боюсь, конечно. Оборотень же. Ну как сожрёт? Но с тем же успехом мне соседка поленцем по голове даст. Или корова насмерть забодает. И такие случаи в Выселках бывали, а загрызенных волками покамест нет. А все мои знакомые оборотни – люди хорошие.

Серый резко сел и уставился на меня:

– Все твои знакомые?

– Ну это я так, для красного словца. Я о том, что Тихон человек, ну, то есть, волк… как правильно? В общем, он хороший. И от того, что он ночью в кого-то превращается, он хуже не становится. Мне, конечно, очень жалко тех троих, которых он… ну, ты понимаешь. Но они ведь его убить хотели. Так что, я думаю, от этого он злодеем не стал. Правда?

Серый смотрел на меня с восхищением. Будто истину великую открыла и ему задарма рассказала. Подался вперёд, но потом в лице переменился:

– Погоди. Ты, видно, не всё уразумела. Он ведь оборотень. Не человек – страшный зверь. И женат на Агриппине. Слабой и беззащитной.

– Это Рипка-то наша беззащитная? – хмыкнула я. – Ты, чай, забыл, как она того городничего приставучего уделала?

Серый глубоко вздохнул, недовольный моей беззаботностью.

– И всё равно. Она человек. А муж её – оборотень. Неужто не понимаешь? Как она живёт-то с ним? Вот ты бы так смогла?

Друг пытливо на меня уставился, а я всё никак не могла взять в толк, чего он такой озабоченный вдруг стал. Ну оборотень. Ну так и что? Не в порося же превращается. Да и то, ежели по совести, не страшно. Не так впечатляюще разве что. Я пожала плечами:

– Агриппина живёт. И выглядит счастливой. Значит, не так всё и плохо.

– Ну как ты так спокойно можешь?! Он ведь волк, соображаешь? Ты понятия не имеешь, о чём он думает! Хочет ли он ей горло перегрызть или…

– Или обнять и ватрушкой накормить? – подсказала я.

– Вот ведь дура наивная, – взвился Серый, – это же его суть! Он ведь, может, и хочет её поцеловать, а природа требует зубами вцепиться. Ему всё время себя держать в руках надо. А если однажды он не справится, сорвётся? Что тогда?

Я надула губы, обидевшись:

– Сам дурак. Я так считаю, если он её любит, то уж точно зла жене не сделает, будь он хоть волком хоть медведем. А если дурак, вон как тот же городничий, так и без когтей руку на женщину поднимет. Вот только, – я хихикнула, вспоминая боевую хозяйку трактира, – не всякая женщина терпеть станет.

– А если он случайно у всех на виду обратится?

– Будет, чем соседей стращать.

– По ночам в лес убегать станет?

– Главное, чтобы в лес, а не к другой бабе.

– Будет охотиться.

– И возвращаться с добычей – тоже дело полезное. Нынче шкуры дороги.

– А если цапнет во время перебранки?

– По носу получит.

Серый набрал в грудь ещё воздуха, нахмурил брови… но расплылся в улыбке и обнял меня.

– Фроська, ты чудо! Почему все не могут думать так же, как и ты?!

Мне бы ответить что умное, дескать, и я не лыком шита, но, как всегда бывает, в голову спросонья не шло ничего путного. Я только покрепче прижалась к другу, ёжась от поднявшегося ветра и уткнулась лбом в окрепшее, почти мужское, плечо. И кто придумал ходить по грибы ни свет ни заря? Я и не заметила, как начала дремать.

Ветер по-дружески потрепал макушки берёз, пробежался вокруг поля, потоптав увядшие травы, оберегая босые пятки, прокатился по стерне и спрятался в последнем несжатой ржаной полосе – Велесовой бороде⁴⁵. Не так давно мы всей деревней ходили вязать последний сноп. Жив ещё этот обряд. Надолго ли? Маму признали самой ловкой и крепкой, чтобы сплести косицу⁴⁶.

Бабка Бояна только зубами скрипела: зажинщицей которое лето была Любава⁴⁷. Даже Заряну первой в поле не пускали – рука у неё, может, и лёгкая, а ловкости недостаёт. А тут ещё и матери нашей такая честь. Никак старуха смириться не могла, что ей за всю жизнь ни разу не довелось срезать ни первый сноп (никогда она красавицей да любимицей деревни не была), ни последний (Боги детей не дали). Вот и оставалось только плеваться в спины, да пенять, мол не так всё делаете, как деды учили. А коли и не так, ну и что с того? Зато никто в урочный день с соседом не ругался, у всех дело спорилось – дело-то путное! И косицу из колосьев сплели, и алой нитью перевязали, чтобы жито было красное, цветы да монеты привесили и даже старый лапоть дед Нафаня притащил. Мало подобных верований осталось в деревне, но Велесову бороду вязали каждый год. Быть может, потому не было случая, чтобы голодали?

– Смотри, – Серый указал на клоки тумана, успевшие слиться в белёсое озеро за нашими спинами. Мне, сонной, оно помстилось живым.

Велесова борода дрожала, трещала, исполняя диковинную песню. И озеро шевелилось, приближаясь к полю, вытягивалась в тонкую полоску дороги, пока та не уткнулась аккурат в ржаную косицу. А из косицы, разбрасывая жаркие искры, выглянул седобородый старец. Дедушко⁴⁸ был махонький, с ладонь разве, да, стоило ему показаться, начал расти. Только что был ростом с крепкого мужика, а тут, погляди-ка, почти великан в три сажени!

Я прижалась к Серому, боясь шелохнуться, спугнуть волшебство, а и себя выдать опасалась, озлить полевого духа.

– Вот же… – чуть не выругался мальчишка, но я поспешно закрыла ему рот ладонью. Не хватало ещё бранным словом прогнать Полевика⁴⁹. Ну как и урожай с собой заберёт?

Хоть и сидели мы на окраине поля, у самой дороги, старика рассмотреть могли. Да как иначе? Тот уже сравнялся ростом с небольшое деревце. Я даже могла видеть рожки на голове и аккуратный хвостик, кокетливо выглядывающий из-под длинной, до пят, рубахи. В том месте, где хвостик касался стерни, падали искры-маленькие солнышки. Полевик поднёс пальцы ко рту и задорно свистнул – в ушах загудело! И снова ветер покатился по полю, разнося тихий звонкий смех. А смех становился громче, разноголосее. Огоньки покатились по полю, разрастаясь, становясь ярче, оживая. И вот уже дюжина, не меньше, тонких, прозрачных, девушек плясали по полю, не боясь исколоть ноги. Волосы лучами переливались, призывая солнце полюбоваться на танец полудниц⁵⁰. Взмахнёт одна белым рукавом, поманит подружек и запляшут весёлым хороводом, приветствуя утро.

Довольный полевик вразвалочку ходил между девицами, зорко следил, все ли на месте, нет ли какой лишней плясуньи, польстившейся перетанцевать полудниц и выманить богатое приданное. Да и кого сейчас в поле встретишь? Урожай убран и до следующего года можно отдыхать, спать, как медведь в берлоге. Разве пару раз за зиму выглянуть, запорошить снегом овраги да ямы, чтобы невдалый путник провалился, и то шутки ради. А весёлым полуночницам-полудницам нечего делать на земле в холода. Пора им на покой, греться в скупых лучах Хоорса, пока не сменит его на небе молодой сильный Ярило⁵¹, не выпустит из-под замка баловниц. И снова будут носиться по полю весёлые девы, подкрадываться и бить сзади рукоятью серпа задержавшихся в жару у межи работников, станут играть с детьми, заводить на край поля – ищи, молодая мать, пугайся! И ловить путников, пытать загадками вместе с сестрицами-полуночницами. Понравится молодец – отпустят, а могут и защекотать насмерть, а то и к себе в услужение утащить – развлекай.

Белая борода цепляла клочья тумана, тянущиеся за дедушкой тропкой, плела хитрый узор. А полевик знай любовался на внучек, посмеивался в усы. Пусть им, чего бы не поплясать в последние тёплые деньки?

Солнце показалось над землёй, узрело сонными глазами приветствующих его красавиц. А старик-полевой тряхнул бородой и точно молока пролил – нарисовал туманную тропку, уходящую по солнечным лучам, как по лесенке, на небо, в покои, где до поры полудницам почивать. Шаловливые девы знай отплясывали, по земле, по тропке из тумана, им-то, духам невесомым, всё едино. Тонкие фигуры одна за одной двигались по дорожке вверх, в объятия к тёплому Богу, взявшемуся оберегать их до весны. А дедушка-полевик грустно смотрел вслед внучкам, прощаясь на долгий срок. Холодно ему будет здесь зимой одному, скучно. Благо, есть божья борода. В убежище всяко теплее будет. Да и приятнее – позаботились люди, не забыли старика. Надо будет и на будущий год их урожай от ветров да града поберечь…

Я заворожённо глядела, как хозяин полей последний раз перед зимой осматривает владения, как поправляет несжатые колосья. Серый держал меня за руку и сам боялся вздохнуть. В Выселках осталось мало поверий. Почти никто не крутит для младенцев куколок-куваток, что берегут детский сон, гонят крикуш⁵², не вышивает одёжу оберегами рода-племени и девку в мужском платье не погонят вилами со двора. Но в Полевика ещё верили. И он каждый год платил нам добром за добро.

Перестанут люди одаривать полевого духа, и обидится, уйдёт старик, а то и вовсе сгинет, не найдя нового пристанища. Долго ли ещё проживёт поверье?

Мы с Серым зевнули, стряхивая утреннюю дремоту, молча вытащили нехитрую снедь, два варёных яйца и по куску хлеба с сыром, и аккуратно положили на краю поля.

Глава 14

В дороге и палка товарищ

– Боги, у меня жена – зануда, – в ужасе пролаял Серый.

– Именно так. И я буду продолжать ныть. И тащиться нога за ногу! И тебя пилить, – добавила я подумав.

Волк клацнул зубами, но из-за умоляющего взгляда угроза получилась не очень убедительной. Он бы меня, может, ещё сожрать пригрозил. Но мы оба знали, что от такой сварливой бабы, как я, у него как минимум будет несварение.

А настроение у меня и правда было хуже некуда. В Малом Торжке мы провели всего пару дней, а я-то уж размечталась целую седмицу питаться блинцами Агриппины и париться в баньке. Не тут-то было! Стоило понадеяться на прекрасное утро, как радостный муж прибежал сообщить, что нашёл нам попутчика до самых Бабенок. И там всего-то чуть раньше с телеги слезть, по лесам поплутать, да пару петель по торговым дорогам нарезать, путаясь в мелких деревеньках, в избытке разбросанных у столицы. А у меня ещё прежние мозоли не зажили. Конечно, я была зла!

Справедливости ради надо заметить, что попутчик оказался мужиком хорошим. Весёлый и говорливый, он готов был травить байки без устали. И про хитрого пушного зверя, которого его сын ездил промышлять в Морусию, да так там и осел, женившись, и про торговлю в Малом Торжке, которая идёт всё бойчее с каждым годом. И про тёщу его, которая («хотите побожусь?) что ни ночь вылетает в печную трубу на старой ивовой метле и плюёт на соседские огороды. И про кума, что по пьяни отплясывал с анчуткой⁵³ до зари. И особенно про странные слухи, ходящие среди бывавших в Городище купцов.

– Я в столицу нонче ни ногой, – веско заявил Деян, – вы сами-то в Городище бывали, нет? Вот и не ходите, – велел торговец, не дожидаясь ответа, – я человек не суеверный. Бабки много сказок сказывали. Их слушать, так и за порог выйти не моги. Так бы наш брат и вовсе с голодухи помер. Но в Городище иной раз такого насмотришься, что и поверишь в глупые россказни.

– Чего же вы насмотрелись такого страшного? – удивилась я. Столица была большой и шумной. Самой мне так и не довелось её посетить, но от людей слышала, мол, народу… видимо-невидимо. Торжок, тем паче наша деревня, рядом не стояли. Сказывали, что найти знакомца, не условившись заранее о встрече, лучше и не пытаться. А поскольку затеряться в толпе проще некуда (собственно, потому мы с мужем туда и направлялись), всякого разбойного люда там хватает. Особенно в последние годы.

Деян выглядел мужиком крепким. Не боялся один с полной телегой добра, а обратно с ярмарки так и с тугим кошелём ехать. Что ему разбойники, если он сам косая сажень в плечах? Но торговец заговорщицки понизил голос и зыркнул исподлобья, как есть мальчишка страшную сказку затеял:

– Лет десять назад это было. Ездил я на ярмарку в Городище со старшим братом. Он мужик хоть куда – кулаком поленца переламывал. Не чета мне, квёлому. Я, знаете, в семье самый меньшой уродился, болел всё детство. Благо, мать выходила, да братья в обиду слабенького не давали, – я оценила внушительное тулово «меньшого» и мысленно порадовалась, что с его братьями нам делить нечего. – Приехали мы, значит, в город. Думаем, надо засветло по холодку на лотке разложиться. Потом народ сыщется, станет по жаре пылить да браниться, устраиваясь. Кому ж эдакая торговля в радость? О то ж! Ну так перекладываю я, стало быть, капусту. А капуста в тот год добрая уродилась! Каждая с две моих головы, не меньше. Мамка такие щи из неё творила, век не забудешь. Знаете, ежели морковочки туда да лучку покрошить…

Прикинув размеры головы рассказчика, я позавидовала урожаю. Если кочаны были хоть в половину описанного размера, год и правда был хорошим.

– Так что там с ярмаркой? – прервала я сладкие грёзы купца.

Деян с явным сожалением отвлёкся от воспоминаний о материных щах:

– Да, щи, в общем, хороши были. А ярмарка… Что там с ней? А, ну перекладываю я капустку, а один кочан выпал да покатился. Я за ним – негоже разбрасываться, пусть и много выросло, – поднимаю, глядь… а передо мной волк!

– Волк?

– Самый что ни на есть!

– Собака небось, – лениво зевнул Серый. Он устроился у нагретого солнцем борта телеги, да ещё и узелок с моей одёжой под голову подложил. Будто для того я рубаху вышивала. Ну ладно, Любава мне рубаху вышивала. Но я её, между прочим, берегу!

– Да какая собака! – обиделся Деян. – Ты, друг, никак думаешь, я собаку с волком спутаю?

– Так темно же было, – пожал плечами Серый, – у страха глаза велики.

Деян подбоченился, оскорблённо уставившись на недоверчивого слушателя.

– Это я-то испугался? Да какого-то волка? Ну-тка, гляди сюда. Нет-нет, ты сюда гляди.

Сказочник неловко повернулся в телеге, заставив и без того замученную лишним весом лошадь недовольно захрапеть – она-то надеялась по пути с ярмарки вздохнуть спокойно, сторговали почти всё, что брали из дому. Деян даже собственную шапку умудрился продать за бесценок бродяжке. Купец согнул руку в кулаке, натягивая ноский льняной рукав. Побагровел маленько, напрягся изо всех сил… Рукав треснул, выпуская на волю крепкую мышцу.

– А? – торжествующе воскликнул Деян. – А?!

– Ну дурак. Рубаху порвал, – заключил Серый, – что мамка дома скажет?

Торговец переменился в лице, серьёзно задумавшись. Складка на его лбу отображала то ли желание высадить без меры язвительного попутчика с телеги, а то и тумаков навешать, то ли искреннее беспокойство за реакцию матери. Складка разгладилась, Деян хлопнул себя по лбу и взялся аккуратно стягивать края ткани:

– И то правда. Мамка спасибо не скажет. Хорошую рубаху мне справила, а я, дурак такой, похвалиться захотел.

– Давайте я заштопаю, – вежливо предложила я. Шила я криво и косо, но иголка с ниткой, как у всякой бабы, при себе имелась. Правда служила для зашивания дырок в боках после неудачной охоты мужа.

Пока Деян тормозил тяжко вздыхающую лошадку, менял рубашку и бережно вручал мне порванную, пока Серый ехидничал, что жена я хоть куда: полузнакомому мужику рубашки штопаю, а он месяц в рваной ходит (ни слова же раньше про неё не говорил!), нашедший благодарных слушателей рассказчик не умолкал:

– Так волк-то был не простой! Шутка ли, среди города да мимо домов с собаками пробрался, никто и не заметил. Сразу видать, зверь неглупый. Уже боязно. И тут вижу, ударился зверь об землю, плюнул через плечо, обернулся трижды вокруг себя… И перекинулся добрым молодцем!

Я сцедила улыбку в кулак. Даже если Деян и правда видел оборотня, трактовка его превращения оказалась весьма вольной. Круглые глаза Серого тому подтверждение. Он даже поплевал через плечо, решив, видимо, что некие тайны волчьего сообщества от него ускользнули, но изменений не обнаружил.

– И тут ветер как дунет, видать, учуял меня нелюдь. Углядел, что я туточки у самого уголышка притаился. Зырк! Сверкнул глазами и был таков!

Деян замолчал, ожидая, видимо, восторженной реакции. Я постаралась сделать испуганное лицо:

– Ужас какой! Неужто эти двоедушники ещё и летать умеют?!

Серый зарылся лицом в узелок с тряпками, чтобы не захохотать в голос. Молча показал мне большой палец, продолжая сотрясаться всем телом.

– Может и умеют, – с авторитетным видом заметил Деян, – но я так думаю, что под землю он провалился. Наверняка сила нечистая его учуяла и в Навь утащила, к себе, значится.

– Смелый вы какой, – распиналась я, – я бы увидела оборотня, наверняка тут от страха бы и…

– Расплакалась? – подсказал наивный мужик.

– Ну или расплакалась бы.

– С этими нелюдями шутки плохи, – кивнул попутчик, – это я тогда слабым да трусливым мальчишкой был. Ныне бы увидел, сей же час оглоблей бы приложил! Ух, попадись они мне!

– Не сомневаюсь, – серьёзно согласился Серый, – бить их надо, иродов. А то развелось.

– Но в Городище я с тех пор не езжу, – закончил рассказ Деян, – и вам не советую. В Торжке оно поспокойнее.

Я улыбнулась, вспомнив весёлого Деяна. Долго же я благодаря его байкам буду мужу напоминать, как ему полагается через плечо плевать и под землю проваливаться. Быстро согнала улыбку с лица – я же сегодня недовольная жена.

– Хочешь, чтобы я шла молча? Забери сумку, – я протянула Серому поклажу. Не дело это, хрупкой женщине тяжести таскать.

Серый хромал на переднюю лапу, качался от любого мало-мальски сильного порыва ветра и вообще выглядел замученным и больным. Но подлечиться несколько дней в Торжке или хотя бы уменьшить длину дневного перехода отказывался. Приходилось вдалбливать мысль об отдыхе более грубыми методами.

– Как?! Волк с сумками? Ты их сверху, как на лошадь, навьючишь или в зубах нести?

– В зубах так в зубах, – согласилась я, – не все мужу масленица. Или мы можем устроить привал. Заодно и руку твою осмотрю.

– Никаких привалов. Нам ещё идти и идти. Ну зачем, зачем я на ней женился?! – воззвал зверь к безмолвствующим небесам, – Ах да, вспомнил! Ты же моим мнением и не поинтересовалась.

От возмущения я целых три сажени молчала. Краткая передышка для мужа, которого я решила довести до белого каления.

– Насколько я помню, ты передо мной на коленях ползал, умоляя стать твоей женой!

– Между прочим, – заметил Серый, – я стоял на коленях у умирающей и беззащитной девы. Меня никто не предупредил, что по выздоровлении она станет неугомонной и вредной бабой. И вообще, это уже после было.

– Но ведь на коленях! На коленях же! – восторжествовала я.

По дороге от Бабенок к Безречью шёл волк с навьюченными на него сумками. Волк постоянно обеспокоенно оглядывался, клацал зубами, рычал и иногда огрызался вполне по-человечески. Но лечиться всё равно отказывался. Следом медленно, демонстративно волоча ноги и спотыкаясь шла молодая женщина. Крохотный узелок, вкусно пахнущий ватрушками, она несла сама (столь ценную поклажу мужу кто ж доверит!), но с таким видом, будто весил он как грехи всего мира. Да, не каждый прохожий подобную картину воспримет спокойно. Если издалека волка ещё можно принять за собаку (хотя какой деревенский житель их среди бела дня спутает?), то его умение говорить человеческим языком никого не оставит равнодушным. Превращаться Серому я пока запретила. На волке полученные раны заживут куда как быстрее, а поскольку от лечения в человеческой форме он увиливал всеми возможными способами, выбора у нас не было. Ничего, подзатянутся шрамы, остальное и травками долечим. Идти через лес, прячась от прохожих, я отказалась. Ну как муж свалится и не встанет? Я же его не доволоку до помощи. На тракте как-то спокойнее. А волк, если что, и в кусты нырнуть может.

– Я устала, – ныла я, – почему мы не отдохнули ещё немного в Торжке? Руку бы твою не тревожили. Никто за нами не охотится. Кому мы нужны на другом конце страны?

– Следы хорошенько запутаем и можно будет передохнуть, – решил муж, – а на ночлег у озера. Тут скоро Синь должно быть.

На ночлег у озера! Опять комаров кормить. В «Весёлой вдове» в каждой комнате от кровопийц герань стояла. И постели мягкие. Справедливости ради, спать на наваленных поверх горячего кострища веток было не менее удобно. Даже, пожалуй, приятнее. Особенно, когда под боком большой пушистый и тёплый волк. А вот живность и правда донимала. Особенно блохи, в огромном количестве с этого самого волка скачущие. Но я злилась на мужа за скорый отъезд из Малого Торжка и за отказ лечиться. Знаю, что на нём все увечья заживают как на собаке. Ну так и он мне муж, а не пёс дворовый. Поэтому изображать вредную сварливую жену было особенно приятно. В конце концов, станет ценить меня в хорошие дни.

Когда до озера осталось рукой подать, даже я почувствовала запах воды. Стемнело уже почти полностью и мало что удавалось разобрать, но чёрная гладь, выглядывающая из-за деревьев, так и манила таинственностью. Где-то в камышах вопили на разные голоса лягушки – куда без них! А в идеально ровном блюдце отражались первые робкие и бледные звёзды. Серый не выдержал – первым побежал к озеру, распугивая квакающий хор, наклонился полакать воды.

– Фу! – возмущённо возопила я. – Она же грязная! Я потом с тобой целоваться не буду!

Муж возмущённо посмотрел на меня, стряхнул сумки на берегу и залез в озеро уже целиком, с удовольствием выполаскивая дневную пыль из шерсти. И, конечно, отряхиваться полез рядом со мной.

– Куда же ты, душа моя?! – взывал он, – не убегай! Обними суженого!

– Иди отряхивайся в другом месте, суженый! Я же сейчас с ног до головы мокрая буду-у-у-у!

Конечно, вредная псина улучила момент. Довольный расплатой за целый день причитаний Серый растянулся на берегу. Я отплёвывалась от грязной воды и шерсти, попутно продумывая план мести. Долго думать не пришлось.

– Ну уж нет, теперь обращайся в человека, – потребовала я перед ужином, – я тебя знаю – ты волком втрое больше съешь, а ватрушки я и сама люблю.

Серый вздохнул, но послушался. Тем более, что ватрушки Агриппины он и сам оценил, а инстинкты волка не давали ими наслаждаться, отвлекая на копошащихся неподалёку зайцев.

– А раз ты теперь человек, дай-ка заодно осмотрю твои раны, – торжествующе заявила я.

Серый убеждал меня, что полностью здоров, что ран не видно, да и были они лишь царапинками. Но я была непреклонна. «Царапинки» и правда основательно зажили. Человек бы так разве что за месяц оправился, а Серый за считанные дни пришёл в себя. Но зверобоем я их натирала с превеликим усердием. Оборотень морщился и сопел, всем своим видом показывая, что мужчины, может, и не плачут, но волкам позволено куда больше. Мазь я специально выбрала такую, какая уму-разуму учит. Почти все ненужные лекарства я продала в Торжке. Во «Вдове» как раз прижилась травница, искренне порадовавшаяся, что можно хоть с кем поговорить о редких настойках. А уж когда выяснилось, что у меня их можно ещё и купить, расцеловала в обе щёки. Дорогие мази и хрупкие склянки так и осели у этой щедрой женщины, но зверобой я приберегла как раз на случай вроде сегодняшнего. Из вредности. Сейчас бы ещё крапивой по заду! А что? Тоже вещь целебная. Имеет магические свойства, успокаивает и улучшает взаимопонимание в семье. Да и просто чтобы неповадно было в драку ввязываться. Но не стеганула. Жалко. Мой всё-таки.

– Ну чего ты рычишь? Чего? – я с удовольствием делала вид, что причины праведного негодования мужа не понимаю, – ну щиплет немного. Так это полезно! Значит, выздоравливаешь!

– Я уже здоровый! – скулил Серый.

– Значит, не щиплет, – резонно заявила я и плюхнула-таки ему пониже спины пригоршню вонючей дряни. Сама бы такой нипочём лечиться не стала.

Серый тихонько заскулил и снова помчался к озеру. Сказать ему, что после воды сильнее щипать будет? А, нет. Сам поймёт.

Глава 15

Три года назад

Уж замуж невтерпёж

– А что, детенько, ты замуж за Серого не собираешься? – огорошила меня мама вопросом.

– Ты что?! Фу! – возмутилась я. – Он же друг мне!

– Так и что что друг? А ежели он, к примеру, свататься захочет?

– Перехочет!

Мама только пожала плечами:

– Ну мало ли…

Папа прищёлкнул вишнёвую косточку и ловко запустил её в открытое окошко:

– Ерунда всё это. Не может девка с парнем дружить.

– С чего это не может? – удивилась мама. – Ещё как может! Вот Умил, например. Ещё бабки наши живы были, как мы с ним дружили.

Папа потянулся, загрёб ещё пригоршню вишен из припрятанного женой и благополучно найденного мужем лукошка и отсел чуть дальше от окна – чтобы сложнее косточки кидать было:

– Это тот, который, как напьётся, сопли по крыльцу возит, мол счастье своё упустил – замуж тебя отдал? Тьфу! – папа выразил своё мнение о старинном друге жены, заодно выплюнув целых пять косточек. И все метко.

– Ты ягод-то на компот оставь.

– Да я чуть, – отмахнулся Мирослав Фёдорович, – а этому твоему «другу» как-нибудь морду набью. Чтоб неповадно было.

Мама тут же встрепенулась:

– Не тронь болезного!

– Ну или уши пообрываю, – более миролюбиво согласился мужчина, – все вы, бабы, шибко сердобольные. Жалеете сирых и убогих, потом спасу от них нет. А влюблённых друзей привечаете – страх! У каждой по одному найдётся.

– У меня четверо! – гордо заметила с печки Любава.

– Во-во. Про запас держите. Главная забава у вас, баб, такая.

– Неправда! – хором возмутили мы с мамой.

Любава тактично промолчала.

Петухи за окном шумно боролись за главенство. Все прекрасно понимали, что в который раз победит чёрный любимец Глаши. Но каждое утро соседские предпринимали новые попытки. Не теряют надежды. В былые времена чёрный петух долго бы не прожил. Угодил бы в жертву одному из Богов. Ныне красавец цыганского окраса с ярким, кровавым гребешком, был Богам без надобности, и петух только присматривал за жёнами, не забывая иногда доказывать, что именно он самая бойкая птица в деревне. Будь я помладше, сама б, наверное, остерегалась крепкого клюва да глаз навыкате. Но теперь я взрослая и степенная. Семнадцать зим по снеженю⁵⁴ минёт. Надо делать вид, что и ум прорезался.

Я проснулась и сразу наткнулась взглядом на огромного упитанного паука на стене. Недолго думая, с размаху пришлёпнула его нащупанным под кроватью сапогом. Паук не успел возмутиться. Добропорядочная женщина вынесла бы тварь божью на улицу и отпустила на волю. Но тварь может вернуться, да ещё и родственников привести. Поэтому я лучше буду кровожадной злыдней, лицезреющей живописное пятно на подошве. Натянув сапог на ногу, я крепко задумалась.

Я тут прохлаждаюсь в кровати, а деревенские вовсю работают: пора заполнять вычищенные и высушенные за лето амбары хлебом да мёдом, перебирать от гнильцы последние снопы овса да пшеницы, проверять, не притаились ли где на зиму жадные до чужого добра мыши. Дел хватало и сейчас, когда урожай убран. Странно, что меня до сих пор не поднял зычный мамин голос. Не то что бы я не тороплюсь совершить какое-нибудь общественно-полезное деяние. Если тихонько вылезти в окно, можно сделать вид, что проснулась уже давненько и… ну, например, пошла кур покормить. А заодно можно к другу в гости заглянуть. Серый – пташка ранняя, наверняка всё указанное тёткой на день успел закончить и теперь ловко прикидывается, что шибко занят. Я огляделась, вспоминая, куда с вечера кинула удобные старенькие порты, и замерла. Уж не вчера ли мама пригрозила штаны выкинуть, чтобы я, как приличная девка, прыгнула уже в понёву⁵⁵? Фух. Либо пошутила, либо не успела выполнить угрозу – порты висели там, где я оставила, – на оконной раме. А уж почему я повесила их именно туда, того сама не знаю. Видать, не голова у меня, а решето.

За дверью завозились. Я узнала мамины шаги. Хитрая женщина и ходит так же: тихонько, короткими перебежками. Вот сзади подкрадётся и ка-а-а-ак… Я, словно маленькая, нырнула под одеяло, подтянув ногу в сапоге к груди, и запоздало сообразила, что штаны стоило на всякий случай припрятать. Мама заглянула в щёлочку, тихонько прошагала по скрипучим половицам (и как она это делает?!), на цыпочках пересекая комнату. Я негодующе засопела, сообразив, что вчерашняя угроза была не пустой. Женщина вздрогнула, сообразив – попалась, и кинулась к окну. Не допущу кощунства! Вскочила, схватила штаны, прижала к себе, как самое дорогое к жизни: не отдам, хоть режьте! Не стану, как девка, юбки таскать!

– Всё бери – штаны не трожь! – завопила я.

Мама тоже неробкого десятка – принялась выдёргивать из рук последнюю отраду.

– Девкам мужицкие порты носить негоже! – убеждала Настасья Гавриловна, – Тебя уже женихи чураются!

– Пущай чураются! Чтоб неповадно было! – чуть не плакала я.

Спор прекратил звонкий треск ткани. Хорошая ткань. Сносу не было. Я с ужасом уставилась на левую штанину.

– Вот и чудненько, – сразу подобрела мама, – вот и ладненько. Я тебе присмотрела кой-чего поприличнее. Выбирай, одевайся и выходи. У нас сегодня праздник.

Мама поцеловала меня в лоб и тихонько прикрыла за собой дверь, не забыв втащить в комнату ворох юбок и сарафанов. Наверняка у Любавы отобрала. Сестра небось причитает и заламывает руки – красоваться стало нечем. Или смекнула свою выгоду и требует новых тряпок.

– А что за праздник? – запоздало сообразила я.

– Смотрины у нас!

– К Любке опять сватаются?

Странно, раньше меня в подобные затеи не втягивали, позволяя шляться где ни попадя и не мозолить глаза несвойственным приличной девке видом.

Любава каждую осень выбирала достойных два-три ухажёра, отсеивая менее удачливых или откладывая их на будущий год. Тройке счастливчиков надобно выполнить необходимые хозяйственные работы, дабы доказать, руки растут из нужного места. Также женихи обязывались одарить Любаву, дескать, не будет она с ними бедствовать. И, конечно, традиционно поразгадывать загадки красавицы-невесты. Поскольку пока ни одного ухажёра, который бы и правда был мил сестре, не встретилось, последнее задание проваливали все. А ответов на вопросы, как выяснилось недавно, Любка не знала и сама. Впрочем, обижаться на улыбчивую красавицу никто не мог, да и угощение, коим заканчивалось каждое неудачное сватовство, поднимало настроение парням, многие из которых приезжали из соседних, а то и из дальних деревень больше из любопытства. После перегона баб даже городские стали захаживать. Те, правда, больше по угощению доки, чем по домашним хлопотам. Но мама, тем не менее, ежегодно оставалась с подправленным забором, перебранной свёклой и подновлённой крышей, так что не протестовала. Вот и повелось, что сватовство у Любки каждый год, а жениха толкового пока ни одного.

– К тебе сватаются, серденько!

Мольба о покупке новых портов застряла в горле.

– З-з-зачем?

– Как зачем? Вон дылда какая вымахала! Семнадцатую зиму, почитай, у нас с отцом на шее. Пора и на шею мужа пересесть, – рассмеялась мама.

– Так Любава же старшая, – нашлась и тут же повеселела я, – негоже меня сватать, покуда её со двора не свели!

Мама только рукой махнула.

– То когда было? Ныне времена другие. Никто и не смотрит первой али осьмой она замуж выскочила. А женихов Любава себе всегда найдёт. Токмо, чувствую, выбирать до старости будет.

Вот обрадовали ни свет ни заря! Шутками тут и не пахнет. Кажется, мама и правда собралась выдавать меня замуж. Ох, а я-то, дура, и не подумала, с чего это она вчера ввечеру разговор о женитьбе затеяла?

Женщина продолжала расхваливать затею:

– Ну, Гринька, ясное дело, первым пришёл. Вы с ним сколько лет дружны были! Что-то я его у нас, кстати, давненько не видала. Ну да, и ладно. Главное, нынче явился. Сын головы! Ого-го какой жених станет! Двое из Пограничья к родственникам погостить приехали. И к нам заглянут. Я их бабке тебя ух как нахваливала! Даже Васька, Петров сын, собирался. Ну это который с мельницы. Ты его, небось, и не знаешь. А тоже зайти грозился. Статный мужик.

Мамины глаза мечтательно затуманились.

– Мам, я не хочу замуж, – осторожно протянула я.

– Ну так замуж тебя пока никто и не гонит, – всплеснула она руками, – так, смотрины. Ну и пусть Васька кривоват малость. Зато дом, дом у него какой! Давно пора тебе с хорошим мужиком дружбу завести.

– У меня Серый есть.

– Так я ж не на пустом месте спрашивала. Мы с отцом думали, дело к свадьбе и идёт. И не тревожили вас. А раз ты говоришь, вы просто дружите, то что бы и мужа не присмотреть? И вообще, ежели хочешь моё мнение…

– Настасья Гавриловна! Ежели вы хотите моё мнение, хотя вы его, конечно, не хотите, я замуж вовсе не пойду! Никогда!

– Да кто ж тебя спрашивает, несмышлёная? – искренне удивилась мама. – Пока себя покажешь, познакомишься, одуматься успеешь. Народ на смотрины соберётся, поглядит, как невеста у печи ловка, чисто ли в доме, хороша ли собой. Сестра вчера прибралась, с остальным сама крутись как хошь. Ну и не робей, выбирай, кто люб. А там и до свадебки недалеко.

Аж дыхание перехватило! Бабушка такие сказки сказывала. Девицу-красавицу неволят, родители-изуверы со свету сжить пытаются… то есть, тьфу, замуж выдать. А, всё одно. Хотя, с «красавицей» я, наверное, всё-таки хватила лишку.

– Замуж не пойду! – завопила я, для убедительности запустив в окно сапогом. А что ещё я мола сделать?

Мама не спорила. Погрозила напоследок: «Девка, не дури!» и вышла из комнаты. А она умела выходить из комнаты так, что я понимала: проигран и бой и война.

Снаружи отчётливо звякнула щеколда.

Всё, что можно было разбить, было разбито. Всё, что можно было раскидать, раскидано. Я угрюмо восседала на куче тряпья и задумчиво созерцала свою левую босую ступню, начиная жалеть, что швырнула сапог в окно. Юбку так и не надела. Не на ту напали! Поэтому моё праведное негодование гасилось забавным видом рубашки, едва прикрывающей срамное место.

Хоть чему бы порадоваться…

Сначала в открытое окно заглянул мой сапог. Пока я прикидывала, смог ли он добраться сюда самостоятельно, следом просунулась голова. У головы оказались любопытные серые глаза, шея, руки и другие, достаточно привлекательные части. Серый спрыгнул с подоконника и тихонько присвистнул, глядя на меня. Я даже не удосужилась прикрыть голые ноги.

– А я знаю, кого замуж выдать хотят! – подмигнул мне гость.

Я молча запустила в него скомканной юбкой. Серый расправил ее, деловито осмотрел и заявил:

– Не совсем твой цвет. Тебе б что-нибудь поярче. И пооткровеннее. может, порежем ее тут и тут?

– Не смешно, – буркнула я.

– Смешно! – запротестовал Серый. – Ты свое лицо видела?

Друг попытался изобразить хмурую, злобную, надутую девку. Я не выдержала и расхохоталась. Парень плюхнулся рядом на юбки и с удовольствием растянулся. Недовольно заворчал, встал, осмотрел ложе ещё раз и стащил меня за ноги с юбной кучи, бурча «разлягутся тут всякие, нормальному человеку сесть негде!».

– А меня к тебе не пускают, – пожаловался приятель, устраиваясь в одежде, как в норе, – всё утро ломлюсь. Один раз даже Настасья Гавриловна помои на меня выплеснула. А вроде раньше привечала… Заявила, мол, друзьям тут делать нечего – сегодня только женихов смотрим. Там, кстати, очередь собирается из желающих на тебя полюбоваться. Видная ты девка, – добавил он, многозначительно пытаясь заглянуть под рубаху, но, получив пинка, стал вести себя скромнее, – я ведь тоже к тебе посвататься пытался, – довольная ухмылка, – Настасья Гавриловна, правда, в меня после этого топором запустила (да так метко! на ладонь правее бы и все… вот кто б тебя тогда доводил?). Но, думаю, это она полюбовно, по-семейному. Нет, ну какая женщина! Жаль, твой папа меня опередил и на ней я жениться уже не смогу. Придётся на тебе. Хоть какая отрада.

– Я те дам! – пригрозила я.

– Ну, не без этого, – ухмыльнулся парень.

– А вот согласись она, что бы ты делал?

– Замуж? Ну, жили бы с ней у меня. Комнатка небольшая, но удобная.

Я отвесила другу затрещину. Понятно, почему среди моих потенциальных женихов нет Серого. И, главное, сама же ляпнула, мол, только друг он мне!

– Вот дурень! Если бы она тебя ко мне свататься пустила?

Серый передёрнулся:

– Да что она, изверг какой? Шутки должна понимать. Мне такого счастья и с приплатой не надо. Хотя, это смотря какая приплата. А невесту, вообще-то, и в омут можно. Ежели, конечно, потонет…

Серый как-то очень задумчиво на меня посмотрел. Нет, всё-таки хорошо, что у него на меня никаких видов.

– Ну чего надулась? Замуж шибко захотелось? Бежать, говорю, бум али не бум? – спросил, наконец, Серый.

– Так ты меня спасать собрался? – опешила я.

– Тьфу-тьфу! – Серый постучал по дощатому полу, а потом, видимо, для большей надёжности, себе по лбу, – тебя?! придумала! Женихов спасать. Они ж, бедные, не знают, какое сокровище им прочат. А мама-то тебя как расписала! Заслушался! Думал сначала, она о Любаве. Худенькая, как тростиночка (это, стало быть, намекает, что ешь немного), волос тёмный (дескать, на мыле сэкономите), ручки нежные (то бишь, по дому ничего сделать не заставишь), голос сладкий (скандалить будет – заслушаешься!) и, главное, характер – золотой! – серый уже катался по полу от смеха, – поко-о-о-орный! Ой, не могу! Может, не стоило тогда так же хохотать? Потому, наверное, Настасья Гавриловна в меня топором и запустила.

Икая от смеха, Серый отполз за кучу из юбок, прячась от гнева подруги. Мама в него топором, может, и не попала. Наверняка даже и не целилась. Так, припугнула, чтоб сватовству не мешал. Но от меня вполне может и прилететь.

– Ну всё-всё, молчу! Злая ты! Замужество на тебя неправильно действует! Ай!

Я потёрла ушибленную о непробиваемый лоб ладонь:

– Нет, я всё-таки тебя поколочу!

Не успела я изложить угрозу, как Серый первым скрутил меня так, чтобы я её точно не привела в действие, – носом в пол.

– Меня обижать не надо, – рассуждал он, – я здоровьем слаб и умом обижен. Меня вчера бешеная белка укусила.

– Бешеная корова тебя укусила, – пробурчала я доскам, – от тебя бешенством и заразилась.

– Такую догадливую замуж отдавать не хочется, – захохотал парень, – одевайся и пошли. Я под окно лестницу притащил.

Серый отпустил меня и сам на всякий случай передвинулся поближе к окну. Правильно. А то б прибила гада.

– Не могу, – промямлила я.

– Не можешь? Фрось, не пугай меня! Свобода никак надоела?

– Ой дура-а-а-ак… – вздохнула я, – одеваться я не могу.

Я уныло кивнула на одинокую штанину в углу – всё, что осталось от портков. Серый довольно осклабился и с поклоном подал одну из юбок. Выбрал специально самую дурацкую – с кружевными подъюбниками, оборочками да бантиками. Любкина любимая.

Мы посоревновались в умении строить недовольные рожицы. Победила дружба – Серый силой запихнул упрямицу в юбку. Довольно осмотрел получившуюся картину, героически сдержав очередной приступ хохота. Юбка оказалась набекрень, задом наперёд, да ещё и наизнанку. Недруг пожал плечами, вздохнул "не хуже, чем обычно", вручил второй сапог и вылез в окно.

– Долго ты там копаться будешь? – послышался недовольный шёпот, который вполне можно было услышать на другом конце дома.

Тоже мне, шутник. Не так это просто – я в который раз пыталась перекинуть ногу через подоконник. Юбки, видимо, придумали специально для того, чтобы избежать казусов со сбежавшими из окон невестами. С третьей попытки раму я всё-таки оседлала, выругалась, пожелав Серому на досуге ещё разок переодеться в красотку-Эсмеральду, дабы оценить все преимущества подобного наряда для бегства, и демонстративно повернулась к окну спиной.

Ой зря…

За годы нашего знакомства ростом Серый стал повыше. В плечах пошире и руками покрепче. А вот ума так и не набрался.

Он, недолго думая, подхватил меня под мышки и потащил наружу. После недолгих, но громких препираний, с лестницы мы навернулись оба.

Уже восседая верхом на спине друга и прикидывая, а не пнуть ли его, как лошадку, каблуками в бока, я заметила толпу моих женихов во главе с Гринькой, ошалело наблюдающих за происходящим. И, хотя выражение их лиц доставило мне истинное удовольствие, вопль бывшего приятеля "Куда?! Держи-и-и-и!!" заставил запаниковать.

Серый же, будучи сообразительным малым, завопил в ответ:

– Невесты падают! Лови-и-и! – и прописал мне смачного пинка, благодаря которому я благополучно сбила с ног всю ораву. Поскольку зубы и ногти я тоже пустила в ход, решив, что живой не дамся, парням оставалось только уворачиться, защищая глаза, да грязно ругаться. А ещё в женихи набивались. Тьфу! Правда, я и сама не без крепкого словца летела и, по-моему, именно этим напугала большую часть гостей.

Серый безошибочно найдя в куче копошащихся рук мою, выдернул подругу и, неприлично придерживая за талию, припустил через огороды к лесу. Ох и поколочу я его! Если убежим.

Глава 16

На чужой каравай

Первым делом утром я завизжала. Точнее, в унисон ответила на визг тощего бледного паренька, катающегося по земле и придерживающего окровавленную ногу. Волк сидел тут же. С довольным видом вылавливал из лапы блоху и терпеливо ждал, когда незваный гость, наконец, уймётся и уберётся восвояси.

Я отдышалась, набрала в грудь побольше воздуха и снова завизжала. Теперь уже матом. Потрясённый подобным количеством зрителей паренёк вскочил на обе ноги, словно и не был покусан, и умчался вдоль озера, оставив нам память о тощих незагорелых ногах и удочку.

Я, дождавшись, пока муж примет человеческий облик, испытующе заглянула ему в глаза и собралась сказать, как перепугалась. Но вместо этого заехала кулаком в живот.

– М-м-мать… – прохрипел Серый, согнувшись, – твоя хорошая женщина. Жена, ты, никак, озверела? Давно ли?

Я возмущённо указала на алеющую лужицу у кострища. Совершенно невинные круглые глаза мужа подтвердили, чьих это лап дело.

– А я что? Я ничего… – неуверенно начал Серый.

– Я совсем дура по-твоему?

Серый тактично промолчал, но очень многозначительно ухмыльнулся. За что поплатился ещё одной оплеухой. Правда, от этой увернулся, предугадав дальнейшие попытки мужевредительства.

– Я ничего дурного не делал, – оправдывался оборотень, – просто вежливо объяснил рыбачку, что обворовывать спящих нехорошо. Умник нашёлся. Решил помимо рыбёшки ещё чего ценного прихватить.

Я отвесила мужу поклон.

– Спасибо, любимый! Защитник! Душегубчик ты мой ненаглядный!

Серый поразмышлял, обидеться за «душегубчика» или принять благодарность за чистую монету. Не решил, поэтому просто показал мне язык и с достоинством удалился, напрочь игнорируя обещания подсыпать ему в кашу льняного семени и подложить на лежак ёжика.

Теперь на доброе сегодняшнее утро не тянуло. Хоть я и не испытывала ни малейшего сочувствия к падким до чужих вещей проходимцам, перед пареньком было стыдно. Зная Серого, он вполне мог взревновать и устроить драку на пустом месте, решив, что рыбачок слишком близко ко мне подошёл. А тот, может, помощь хотел предложить.

В год, что мы провели в Ельниках, ко мне частенько захаживал тамошний мельник. Мужик был охочий до разговоров. Рассказывал, что, став вдовцом, растерял последних друзей, как оказалось, больше ценящих внимание его жены, чем его самого. А поскольку всем известно, что мельник водится с нечистой силой, заводить с ним близкую дружбу и раньше никто особо не спешил. Вот и жил мужик, хоть и нестарый ещё, да весёлый, бобылём. А я что? Мне нечистая сила не страшна, сама с такой вожусь, а Ладислав вечно приходил то с медовым пряником, то со свежей булкой. Знамо дело, мельники безбедно живут. А мне и чаю ему заварить не жалко и разговор поддержать. Тем более, что иных друзей у меня тоже не случилось, а Серый частенько уходил в леса на день-два, проверяя, не ищет ли нас кто. Именно благодаря тёплым рассказам мельника о покойной жене-травнице я и сама взялась готовить хитрые снадобья. Бабушка мне много чего про тайные свойства растений говорила, да что-то никак у меня не выходило эти свойства к делу приспособить. А тут наново взглянула: найду цветок ароматный, сразу в дом тащу, обнюхиваю, раздумываю, где пригодиться может. И снадобья да мази выходили как по волшебству.

Мужу не нравился чужой запах в доме, но ворчал он больше для порядка. Да и сообразительный мельник лишний раз глаза ему не мозолил. И всё бы ничего, если бы Ладислав однажды не перебрал самогона и не завалился к нам среди ночи, заявив, что Серый обязан ему меня уступить. Пьяного мужика кто же не видал? Оно и страшного ничего, вытолкала бы за порог и вся недолга. К утру, небось, сам бы о подвиге не вспомнил. Но случился в ту ночь Серый дома. Как ни просила я не обижать глупого, как ни уговаривала мужа, а по шее он ему дал. Мельник был мужиком не самым слабым в деревне и очень удивился, когда огрёб от худого болезненного на вид парня, но, к его чести, обиду не затаил. Извинился и был таков. Больше в гости ко мне Ладислав не заходил. Только пряники иногда передавал. Зато с Серым, как назло, сдружился. Что ни вечер, сидели за деревянным столиком под липами да баб обсуждали. И всё-то у них выходило, что это мы дуры, а не они ревнивцы.

Правду сказать, в добрые намерения сегодняшнего воришки я не верила. Да и куснул его муж больше для порядка, легонько. Но алые бусы укоризненно выглядывали из травы, лишний раз напоминая, сколько нехорошего мы натворили по дороге, спасая собственные жизни. Изменится ли что, если мы осядем на новом месте или так и станем приносить несчастья всем встречным-поперечным?

– А что вообще мы будем делать в Городище? – задала я мужу давно интересующий меня вопрос.

Отдохнувший и подлечившийся Серый бойко вышагивал по дороге, уже почти перестав принюхиваться к ветру – сразу видать, сильнее себя почувствовал. Защитник. Летняя сухая дорога запылила сапоги, окрасив почти в такой же цвет, что и волосы мужа. Оборотень сбился с шага, подняв недовольное облачко с колеи, а я задорно прыгнула в кучку мелкого песка, создавая для него друзей.

– Не ужились в лесной глуши, затеряемся в шумном городе, – уверенно повторил он брошенную когда-то фразу.

Я терпеливо вздохнула, всматриваясь в дрожащую от жары дорогу. Она упиралась в самый край земли и мне подумалось, что блуждать по лесу волчьими тропами всё-таки лучше. Там под каждым деревом можно присесть, поваляться в тени, и не видать тебя. А тут иди вперёд, стирая пятки, не отдохнуть спокойно.

– Я помню. Но что конкретно мы будем там делать? – не унималась я.

Вот ведь мужики! Не понимают, что бабам не дано сходу в омут с головой. Нам нужно всё наперёд знать и заранее решить, что за омут, насколько грязный да холодный. Ну или хотя бы, где на ночлег остаться, а где в трактире кружку кваса выпить. Хотя не на это ли подписывалась, убегая из дома с оборотнем? Не сама ли выбрала путь без конца и края? Не сама ли предпочла не знать, где буду завтра, вместо тёплого дома, который, кажется, вечность стоял на своём месте и ещё столько же простоит?

Сероволосый сосредоточенно принюхивался к приближающемуся селению. Нос морщился, как от горького лекарства, а руки сами собой прижимались к телу, точно зверь припал к земле.

Некого винить. Я его выбрала. И ни на мгновение об этом не пожалела.

– Муж! А у тебя в Городище семья или друзья остались?

– Никого, – сухо мотнул головой Серый.

– А как город выглядит? Какие ремёсла там? А жильё сложно найти? У нас деньги-то кой-какие есть, но в столице же всё втридорога…

Серый обнял меня за талию, приблизил губы к уху и нежно шепнул:

– Вообще-то я собирался продать тебя в рабство и безбедно жить до появления следующей супруги.

Вот вечно он сам на оплеуху напросится!

К вечеру на пути показалось Безречье. Деревенька была немаленькая и я очень удивилась, когда она внезапно вынырнула сразу за поворотом. О её приближении нас не предупредила ни более глубокая колея, ни обычные дорожные потери: битый горшок на обочине или сломанная ось. Поселение вынырнуло навстречу из глубин леса, встретив звонким собачьим лаем. Псица лениво вылизывалась в тени у самых ворот, а три пухлых лопоухих щенка носились вокруг, охотясь за выискивающей вечернее тепло мошкарой. Завидев нас, малыши кинулись навстречу, грозя, если не сожрать, то заоблизывать до полусмерти. Степенная мать принюхалась и заметно напряглась, не узнавая запах незнакомцев, а тем паче беспокоясь из-за странного сероглазого мужчины. Но оборотень был в благостном настроении и пах исключительно человеком. Разве что опытный собрат мог унюхать волка. Дворовая собака так и не поняла причин своего беспокойства, но, на всякий случай, рыкнула на малышей, уже вовсю подставляющих пузики для ласки.

Помимо собак у ворот никто в Безречье нами не заинтересовался. Чем ближе к столице, тем равнодушнее люди и тем незаметнее можно стать в их безымянной толпе. Радоваться этому или пугаться?

Поскольку, по большому счёту, всем жителям деревни было глубоко плевать на путников и, я не сомневалась, они забудут наши лица через день, таиться мы не стали. Вошли под видом скромной семейной пары: изверг-муж и послушная жена. Я, конечно, предлагала Серому более правдоподобную маскировку, например, грозной женщины и мужа-подкаблучника, но он заявил, что не сможет войти в роль, потому что и так целыми днями из нее не выходит.

На ночлег нас не без скрипа пустила местная ведунья с такой бандитской физиономией, что, будь я жителем Безречья, предпочла бы скончаться от насморка, чем отдать себя ей на заклание. На дом травницы не без смешка указали морщинистые, как печёные яблоки, старушки, усевшиеся бдеть на нагретой за день лавочке. Пройти мимо них незамеченными всё одно бы не получилось, старухи скорее приметят невежливых прохожих, чем радостно здоровающихся путешественников. Ежели пара самая обычная, то про них и рассказывать нечего, а значит, можно вскоре выбросить из головы. Одна из бабулек широко улыбнулась редкими зубами и честно призналась, что народ в Безречье до денег жадный и за бесплатно на ночлег никто не пустит. Зато знахарка живёт безбедно и больше охоча до развлечений, чем до заработка, так что к ней можно и попроситься.

– Думается мне, она вам не откажет, – прошамкала бабка и ехидно захихикала, шушукаясь с подружками. Те согласно закивали.

Дом травницы и правда выделялся на фоне соседей: в целых три этажа, подновлённый свежей морилкой, с расписанными дорогущей красной краской окнами. Хозяйка такого дома не обеднеет, пустив пару путников.

– На ночлег говорите? А кто таковы будете? – грозно вопросила она, перекрывая вход массивной грудью.

Я открыла рот ответить, но тётка прервала меня повелительным жестом:

– Пущай мужик говорит.

– Из Бабенок мы. Идём в Городище, родственников навестить, – почти не соврал Серый. Придумывать более запутанную историю рискованно: единственная дорога из Безречья вела как раз в столицу, а с противоположной стороны мы, собственно, пришли сами.

– Неча там делать, – веско заявила тётка и, сплюнув на тропинку, глянула с таким угрожающим видом, что стало страшно ей перечить.

– Как скажете, – буркнула я и потянула мужа за рукав – искать более гостеприимный дом. Или хотя бы дом, готовый продать гостеприимство за несколько монет.

Мы даже повернулись уйти, но ведунья углядела в наших спинах нечто, ей одной известное, и велела:

– Заходите. Ужином накормлю, а дальше посмотрим.

Женщина была неопределённых лет и таких внушительных размеров, что я опасалась, как бы она не придавила меня, проходя мимо. Вдобавок, я заметила, что на моего мужа она смотрит с таким нездоровым интересом, что не по себе становилось даже тощей облезлой кошке, шкерящейся под лавкой.

Ведунью звали Баженой. Желанная, значит. Боязно за мужика, возжелавшего сию красавицу. Нет, женщина, если подумать, и правда красивая. И фигуристая, и крепкая, и волосы пышные, хоть и заплетённые в тугую косицу, обёрнутую вокруг головы. Но в каждом движении её, в каждом слове была такая властность, что хотелось спрятаться под лавку к кошке.

Зато Серого она обласкала: усадила за чистый стол, выставила сочный кусок мяса, несказанно обрадовавшись, когда я отказалась, поделилась рыбным пирогом, щедро навалила в мису пареной репы, не поленилась залезть в погреб за творогом и даже пива принесла.

Сделав вид, что тощую уставшую бабу и вовсе не заметила, Бажена уселась между мной и мужем, притиснув Серого к стенке. Серый захрипел, но смолчал.

– А что, милый, у вас с сестрицей дела в столице неотложные? – с придыханием спросила она.

– С женой, – с трудом вдохнул воздуха мужчина, – и мы очень торопимся. Завтра с самого утра дальше пойдём.

– Прямо с рассветом! – влезла я в разговор.

Ведунья покрутила головой, дескать, не может рассмотреть, кто это голос подал. Конечно, не может! Меня за её грудью и не видать!

– Ох, как нехорошо, что вы торопитесь! – посетовала она, ненароком коснувшись бедра собеседника.

– Да-да, очень торопимся! – бойко закивал Серый.

Но Бажена перед трудностями не робела. Тяжко вздохнув, она потянулась поправить тарелку Серого, попутно приобняв мужчину. Закончив ненужное действо, доверительно взяла его за руку и сообщила:

– А у меня-то и мужика в доме нет. Вон, даже стол починить некому.

Женщина ухватилась крепкой ладонью за столешницу и дёрнула вверх. Стол затрещал, но выдержал. Бажена поднатужилась. Стол печально хрустнул – крайняя доска отошла.

– И вот по всему дому так! То одно, то другое сломается. Мужской руки нам не хватает! – женщина провела ладонью по рельефной фигуре, демонстрируя, где именно ей этой руки не хватает, – а кровать так и разваливается на глазах, – закончила она с намёком.

«Немудрено, что она у тебя разваливается, если ты каждого мужика так привечаешь», – злобно подумала я, но вслух тактично закашлялась, перетягивая внимание:

– Кхе-кхе, уважаемая, вы тут, стало быть, ведуньей? И как? Хватает ли работы?

Бажена недовольно отвлеклась, княжеским движением поправила толстую косу и с высоты своего самомнения ответствовала:

– Хватает, деточка. Ко мне со всех окрестных деревень ходят.

«Ну ещё бы!», – ухмыльнулась я.

Серый, довольный краткой передышкой, за обе щёки уплетал творог и делал мне рукой знаки, чтобы я и дальше занимала хозяйку разговором. Ничего, я лучше голодная посижу, чем у меня на глазах мужа охмурять станут. Лучше бы и правда монетку за ночлег заплатили, чем такое «гостеприимство»!

– А дом у вас красивый какой, – восхитилась я, – большой! Как вы одна с ним управляетесь?

– Дом мне от мужа достался. Он мужик работящий был, безбедно жили.

– А где сам муж? – невинно поинтересовалась я.

– Помер, – Бажена зловеще наклонилась к уху соперницы, – во сне задохнулся. Глупая смерть.

– И правда, – я судорожно сглотнула, пожалев покойного. Даже если жена и не сама его порешила, с такой жизнь всё одно не сахар.

– А хочешь, я тебе комнаты покажу? – расплылась в улыбке Бажена.

Я отрицательно замотала головой, но тётка уже встала и подняла меня за шкирку. Я умоляюще посмотрела на Серого, но тот только пожал плечами и ещё раз приложился к кружке с пивом.

– Ты глянь, какие сени у меня просторные! – Бажена под ручку вывела меня в холодное и обвела рукой увешанные травами стены. Я невольно залюбовалась – не каждое растение в наших краях найти можно, а уж правильно сготовить… Мак, мяту и борвинок я узнала сразу. А вот хитрые жёлтые листочки с красной окоёмкой и травку цвета аметиста рассматривала с интересом. Кабы не мой Ельницкий знакомец, я бы про такие и не слыхала, но он про редкие травки, что жена покупала на больших ярмарках, говорил. А тут на тебе – висят, засушенные в доме сельской ведуньи. В богатом, кстати, доме. И живёт Бажена явно хорошо. Я по опыту знала, что, хоть помощь травниц и ценят, как до дела дойдёт, лишний раз стараются к ним не обращаться. Травница из Торжка едва концы с концами сводила: во всём городе пациентов днём с огнём не сыщешь. А тут деревенька. И довольная жизнью тётка.

А травы-то все на одно лицо. Фиалка, лаванда, гвоздика, маргаритка…

Все они используются в приворотных зельях.

Так вот почему у бедной травницы отбою нет от заказчиков! Вот откуда взялся богатый муж! И вот почему она так рьяно кормит моего мужа ужином, от которого отказалась я.

Я обернулась слишком поздно. Дверь в дом была аккуратно прикрыта и, конечно, заперта. Вот же хитрая тварь! Один раз меня заперли внутри дома, а теперь, стало быть, оставили снаружи, пока благоверного зельями опаивают. Не бывать этому!

Я для порядка поколотила в дверь, но ответа, конечно, не дождалась. Выбежала на улицу. Вечер обжог лицо прохладой, на голую шею радостно накинулись комары. Я обежала двор и подпрыгнула, заглядывая в окошко. Серый всё ещё сидел за столом, а вокруг змеёй вилась Бажена. Что ж, непоправимого покамест не произошло. Залезть в дом и вырвать обидчице косу я вполне успею. Ох, а я-то ещё недовольна была, что у меня муж-ревнивец.

К счастью, неподалёку обнаружилась бочка с водой. Не без труда обернув и опорожнив (пересохшая земля радостно вздохнула, напиваясь), я подкатила её к окну.

– Куда это ты руки тянешь, подруженька? – поинтересовалась я у Бажены, и правда тянувшей руки куда не следует.

Серый наблюдал за происходящим осоловелыми глазами и расплылся и пьяной улыбке, завидев меня:

– Жё-о-о-онушка! Ты ж моя люби-и-и-имая! Где ты пряталась? Я соскучился.

На миг моя голова пропала из окна, но тут же вернулась на место – я плеснула мужу в лицо остатками холодной воды:

– А ты внимательнее следи за мной, дурень!

– Ну вы же де-е-евочки. Я же не знаю, о чём вы там секретничаете…

К разуму мужа взывать бесполезно: если он и был, сейчас крепко спит. Я поднатужилась и перевалилась через подоконник. Тут же вскочила и, грозно насупившись, направилась к разлучнице. Злость так и клокотала под сердцем, вырываясь из горла злобным рычанием:

– Ты что это удумала, нехорошая ты женщина? Да я тебе сейчас личико-то распишу!

Бажена, видимо, приметив во мне грозность, не уступающую своей, испуганно отходила к стенке.

– Милая, я же ничего плохого! Для вас старалась! Чтобы муж тебя любил и на сторону не смотрел!

– Странные у вас методы какие-то, – я ухватила со стола увесистую миску, раскидав по полу большую часть репы, – я тебе сейчас…

– Ну всё, всё, – заголосила травница, заслоняя лицо руками, – сдаюсь!

Серого привели в чувство пара оплеух и холодная вода. Бажена едко комментировала из угла, но не мешала, полностью признав поражение. Да и зелье, справедливости ради, на Серого не шибко подействовало. Человека, может, опоить можно, но зверя не обманешь. В качестве извинения ведунья предложила нам ночлег. Соглашаться не хотелось, – я всё ещё ждала подлости – но вряд ли бы нас среди ночи впустил в дом кто-нибудь ещё. Хотя лучше бы уж в лесу остались.

Ночью я несколько раз просыпалась и шипела Серому на ухо о страшных муках и жутких (слегка дополненных моим живым воображением) божественных наказаниях за измену. Серый в ответ сопел, лягался и умолял дать ему выспаться, клятвенно обещая, что никогда ни к одной женщине, включая меня, не прикоснётся. Угроза была серьёзная и я притихла, на всякий случай привязав его поясом к кровати и продолжая запугивать уже шёпотом.

К утру я была дёрганая и невыспавшаяся, зато довольная: с испугу скрутила Серого таким мудрёным способом, что в самое важное место поутру он отлучиться без посторонней помощи не сумел. Я, даже проснувшись и отсмеявшись, освободить его не смогла – пояс пришлось резать. Хорошо, хоть не свой взяла.

Дом травницы мы покидали второпях: Бажена возжелала угостить Серого напоследок «лечебным отварчиком», от которого, как и от хитрой физиономии хозяйки, за версту несло любистоком. Корни петрушки недвусмысленно выглядывали из кармана передника.

Пока я искала по дому ненавязчиво припрятанные ведуньей штаны мужа, Серый успешно заговаривал ей зубы и в этот раз ничего съестного не брал. Но когда Бажена нависла над ним с кочергой в одной руке (видимо, для ускорения действия зелья), отваром в другой и необъятной грудью посередине, пришлось спасаться бегством. Серый в ужасе придерживал порты, без утраченного пояса сваливающиеся с него на каждом шагу.

Ведунья поедала глазами быстро удаляющуюся филейную часть моего муженька.

Глава 17

Дружба до поры

Картошечка⁵⁶ была вкусная. С корочкой, ароматная, обжигающая и пачкающая пальцы золой. Именно такая, какую я люблю. Последнюю я отняла у Серого с боем, но есть уже не хотелось, поэтому я всё мяла её в руках. Друг не выдержал, наклонился и откусил кусок, чуть не отхватив мне пальцы. Я оскорблённо сгрызла оставшуюся половину и поплотнее запахнулась в одеяло – осенние вечера становились всё холоднее. Одеяло, как и картошку, заранее притащил Серый. Побег он хорошенько продумал, как только его турнула из дома Настасья Гавриловна. Вкусный ужин и тёплая одежда ждали припрятанными под колючими малиновыми кустами за огородами.

Я, конечно, повинилась, что холодный приём ждал Серого по моей глупости. Видимо, заботливая мама решила, что парень будет только мешать сватовству, да ещё и на драку с другими ребятами нарваться может. А он может, да. Я и сама его частенько поколотить собираюсь. Но поскольку добрых слов мой друг, как всем известно, не понимает, женщине пришлось перейти к более решительным мерам. Серый только рукой махнул и заявил, что, вообще-то и сам здорово её за утро достал и драку действительно пытался затеять, а топором она вообще не в него метила – в дровни кинула, просто он мимо пробегал.

Мы устроились у самой лесной опушки, на холме. Отсюда как на ладони были и сами Выселки и расходящиеся от них дороги: в одну сторону через Проходки к Пограничью, в другую к Малому Торжку. Тропка, бывшая когда-то дорогой до Ельников, совсем заросла и едва угадывалась, мы как раз на ней сидели. Вот и я так же сидела на распутье, не зная, что дальше делать – вернуться домой, повиниться? Понадеяться убедить маму, что дурное дело она затеяла? Она меня любит и наверняка поймёт. Вот только… Возраст и правда немалый, надо жизнь обустраивать. Не вечно же с Серым по лесам бегать. Но когда срок взрослеть пришёл, оказалось, что я понятия не имею, чего хочу. Быть может, правильнее дать кому-то решить за меня. Маме. Одному из присватавшихся женихов. Богам. Или слепой судьбе. Лишь бы не самой. Самой – страшно. Потому что тогда самой и ответ держать.

Вот сейчас бы в омут с головой, чтобы никто не заставлял взрослеть. Стану вечно юной русалкой и поселюсь в саженке вместе с болотником. Бегать босыми ногами по ручейку, несколько вёсен назад зазвеневшему от саженки к лесу. Через него меня сегодня романтично переносил Серый. Надо было видеть, как он прыгал по камням на мелководье, с упрямством пьяного великана путаясь в моей же юбке, но с рук не спускал: дескать, вода холодная, а мне ещё детей рожать.

В окнах домов потихоньку загорались огоньки. Сейчас самое время растопить печку, чтобы не мёрзнуть ночь, да сготовить что-нибудь вкусное, посидеть с кружкой сбитня, прощаясь с медленно гаснущим днём. Любава наверняка хозяйничает, заменив меня, непутёвую, у печи. А мама (и это доставляло несказанное удовольствие!) оправдывается перед несостоявшимися женихами, которых сама в дом и зазвала.

Из горьких дум меня вырвала наглая попытка Серого, до этого сосредоточенно разминавшего мою ступню, бросить сие благородное занятие. Меня такой расклад, ясно, не устроил, и я в меру своего дружелюбия пнула приятеля. Ошалевший Серый в долгу не остался и сноровисто свернул из меня голубец, используя одеяло вместо капустного листа. Я, конечно, убеждала его, что я мирная, любимая, добрая, хорошая и обижать меня ни в коем случае нельзя, но Серый не верил.

– Изверг!

– Скандалистка!

– Дурак!

– Змеюка!

– Свин!

– Как же я тебя люблю, Фроська.

– А-то! Я себя тоже люблю, – подтвердила я, – а ещё люблю мёд, вяленое мясо, белок…Они рыженькие такие, милые…

– И меня бесить, – подвёл итог Серый.

Я довольно закивала. Друг поплотнее обернул меня одеялом, притянул к себе и как-то слишком рьяно поцеловал.

Меня это не сильно удивило. На Купальскую ночь мало кто друг с дружкой не миловался. Серый, правда, всё больше девок пугал: они венок в воду с замиранием сердца бросают, гадают, принесёт ли год суженого, а тут страшное чудище из камышей ломится, «не бывать тебе замужем, пока в жертву колбасы не принесёшь!». Всех девок в округе мало не до умалишения довёл. Они, бедные, так и носились к саженке кто с мясом, кто со сластями. А Серый, бессовестная морда, брал. И чавкал. Меня тоже тогда перепугал – по полю гонялся, привязав на голову шишки навроде рогов. Деревенские бабки потом месяц сплетничали, мол, анчутки посев вытоптать хотели. Мы, естественно, слухи опровергать не спешили – чего старушек развлечения лишать? По-хорошему, спасибо сказать надобно за благое дело. За благодарностями, впрочем, мы тоже не спешили.

– Лучший способ заставить девку замолчать – это поцелуй, – заявил Серый, оторвавшись от моего лица.

Я задумчиво облизнулась:

– Мужиков, между прочим, ловят на том же!

– Ловят, – обрадовался Серый, – и ради такого я готов болтать без умолку!

– Да ты и так болтаешь без умолку.

– А что ещё мне остаётся делать? Ты же меня не целуешь!

Серый смущённо замолчал. Наверняка обдумывал новую пакость. А я думала о своём. С какими глазами завтра возвращаться домой: с виноватыми или обиженными? В нашей семье, как и в каждой, конечно, ссорились. Но сегодня что-то изменилось. Это была не шутливая перебранка, не обида из-за невыполотой редиски. Мама пыталась наладить мою жизнь, а я… А я явно сделала что-то не то, но никак не могла взять в толк, в какой момент ошиблась.

– Фрось, а замуж за меня пойдёшь? – огорошил Серый.

Подобных шуток парень раньше не затевал, и я не сразу сообразила, что подвоха в вопросе и не было. И поступила единственно возможным образом: упала на землю и притворилась мёртвой.

– Ну Фрось! Ты спишь что ли?

– Именно так. Спокойной ночи.

– Ну Фроська! Ну выходи за меня замуж. Чего тебе стоит?

Ещё один сыскался! Мало вас на мою голову!

– Утром хоть за чёрта лысого, а сейчас и королевича взашей, – отмахнулась я.

– Фроська, – обиделся Серый, – ты что всей серьёзности вопроса не понимаешь? Люблю я тебя, мать!

– Ну мать так мать, – пробормотала я, – это ты уже с папкой договаривайся.

– Я тебя сейчас придушу!

– Ой, хватит твоих шуток, – в моё сердце вдруг закралось сомнение, – или это была не шутка?

Серый, уже начавший сомневаться в сообразительности выбранной невесты, расплылся в радостной улыбке:

– Не шутка.

Где-то над нашими головами от неожиданности скончалась белка. Парень ещё делал робкие попытки заключить в объятия воздух в том месте, где я только что сидела, а я уже дала стрекача подальше от этого ненормального.

Уйти к деревне было бы куда как умнее, но там мама. И ещё толпа несостоявшихся женихов. Тут-то хоть один. Одного я худо-бедно отважу. Но бродить ночью по лесу тоже затея не из хороших, и поняла я это довольно скоро. Села на засохший выворотень и задумалась.

Я собиралась разреветься, как и положено бабе в сложной ситуации. Но предательское сердце стучало вовсе не испуганно и даже не обиженно. Честно говоря, радостно. Но не могу же я в этом так сразу признаться!

Серый не самый плохой жених. Даже привлекательный, если подумать. А уж в сравнении с пришедшими на смотрины так и вовсе красавец. С возрастом его тощая долговязая фигура приобрела странное изящество и даже Любава иной раз засматривалась на моего приятеля. И ещё у него глаза красивые. Говорят, что серые, почти как волосы. Иногда так и бывает. Но я почти всегда видела их золотыми. Глупость. Не бывает у людей таких глаз. У зверей разве. А ещё улыбка. Да, улыбка у него хорошая. Когда он улыбается, тени испуганно прячутся по углам и ничего плохого в этом мире произойти не может.

Но каков наглец, а? Столько времени за нос меня водил, как дурочку несмышлёную. Хоть бы намекнул, что ему нравлюсь, хоть словом бы обмолвился! Так нет же, молчок! Чурбан неотёсанный. Вот теперь пускай на этой берёзе женится.

Ушла я, на всякий случай, недалеко. Позволяя Серому видеть яркую юбку, мелькающую между деревьями. И он, не дурак, терпеливо ждал, давая подруге время успокоиться. Когда ждать надоело, он, бесшумно прошагав по опавшим листьям, подошёл и протянул руку.

Помедлив, я протянула свою в ответ.

– Я же тебя другом считала, сволочь! Мы ж вместе на сеновале ночевали!

– Ой не скажу, о чём я на том сеновале думал, – довольно хмыкнул приятель, – скажи, любимая, а мои страстные поцелуи тебя ни на какие мысли не наводили? Это ж только полная дура не заметит таких явных знаков внимания.

– Ах, я ещё и дура?! Предатель! Подлюка! Изверг!

– Изверг уже был, не повторяйся.

В общем, к утру мы твёрдо решили пожениться.

Глава 18

Каких-то три дня назад

Серый оторвался от моих губ и ещё раз по-щенячьи наивно округлил глаза. В первые пару лет супружества это давало результат – я умилялась и безропотно соглашалась с решением мужа. Но теперь я дама опытная. Я облизнулась, посмаковала и заявила:

– Ну, навык не потерял. Но я всё равно с тобой пойду.

– Вредную бабу и оборотень не исправит. Отсиделась бы. Отдохнула. А я быстренько по Городищу пробегусь, узнаю, что да как.

Я с невозмутимым лицом встала, перемешала в котелке условно съедобные грибочки, что мы успели набрать по дороге, неспешно вернулась и повторила мужу слёзную речь о том, что я скончаюсь от беспокойства, не буду ни есть ни пить, стану совсем тощая и некрасивая (особо трагичный момент!), и, в заключение, что без его защиты меня тут же найдут, схватят и убьют. Для убедительности даже слезу пустила. Перепуганный муж бросился меня обнимать, гладить по голове и убеждать, что ни за что без защиты не оставит.

– Сколько лет женаты, а думает, что меня переспорить можно, – хмыкнула я. Как дитё малое, честное слово!

Серый смотрел жёлтыми волчьими глазами, полными тоски и безысходности. Интересно, а голодные оборотни питаются жёнами? Я, если что, вредная и жёсткая. Ну, по меньшей мере, вредная.

– Меня есть нельзя – я несвежая и старая.

– Тут ты, пожалуй, права, – согласился муж, – ещё несварение заработаю.

В устах Серого моё же замечание прозвучало оскорбительно, и я, на всякий случай, возмутилась.

– А что? – удивился муж, – Мясо, которому пошёл третий десяток… Я бы рисковать не стал.

Я плюнула и с важным видом удалилась пробовать грибы. Потом передумала и первую ложку скормила мужу. Не то что бы его состояние убедило меня в качестве варева, но, если бы я не присоединилась к сомнительному ужину сразу, присоединяться стало бы уже не к чему. Как гласит старая пословица, когда живёшь с волком, или ты ешь быстро или не ешь вообще.

Вскоре нам пришлось переругиваться из соседних кустиков.

Когда совсем неприличные звуки стихли, муж снова попробовал воззвать к моему отсутствующему благоразумию:

– Фрось, отсиделась бы ты за городом? Ищут-то двоих. Один я не такой приметный.

– Ага, то есть, ты считаешь, что на нас в любой момент могут напасть охотники, и предлагаешь разделиться? Это чтобы они проще нас словили?

– Жена! Ты же умная женщина и понимаешь, что ищут меня, а не тебя. А город я знаю, схоронюсь, если что.

– Ох, утешил! И я должна отпустить тебя на верную смерть, даже не попытавшись составить компанию? Отсиживаться в кустах… то есть, в деревнях, пока на моего мужа охоту объявили? А если тебя зарежут и освежуют, а я даже не буду знать, можно мне снова замуж или нет? И не надо там рычать! Раньше меня ты из этих кустов всё равно не выйдешь – я меньше съела.

– Да я и не рычал… – смутился Серый, – и вообще я за тебя боюсь. Вдруг нас уже ждут в Городище?

– Я за тебя тоже боюсь, – отрезала я, – поэтому давай бояться вместе, а не по отдельности. И вообще у меня муж – оборотень. Что мне после этого десяток ненормальных изуверов?

Серый вздохнул. Мне показалось, облегчённо. Наверное, действие грибочков заканчивалось.

– Значит, вместе?

– А то!

К середине ночи из кустов мы всё-таки вылезли. Я худо-бедно сварила травок, искренне надеясь, что ничего не перепутала в темноте и не плюхнула в котелок слабительного.

Всё-таки пронесло. Во всех смыслах.

Поутру меня бесцеремонно растолкали палкой.

Сухонькая, но бойкая старушка, ехидно хихикая, тыкала мне в бок клюкой, приговаривая, мол, хорошие нынче грибочки уродились. На земле рядом с ней стояла внушительная корзина, до половины заполненная грибами, не чета тем, что мы рискнули съесть вечор. И где только нашла? Серый, наверняка унюхавший любительницу утренних прогулок за версту, успел встать и даже обыскать мою сумку, выудив из неё заначку – последние, уже слегка попахивающие, но всё ещё вкусные ватрушки, заботливо упакованные Агриппиной. Унюхал всё-таки, волчья морда. Даже ворох вонючих лечебных травок не помешал. А я-то надеялась их в одно лицо приговорить.

– А вы смелее, смелее, бабушка! – ехидничал муж. – Её, если поутру не пнёшь хорошенько, не добудишься.

– Милок, а она вообще того, живая, – засомневалась старушка, игнорируя попытки отмахнуться от неё. Маленькие чёрные глазки, светящиеся на фоне аккуратно затянутой косынки, смотрели по-девичьи хитро.

– Не знаю, – протянул Серый, – ну, ежели померла, поесть ей можно не оставлять. Не желаете ли к столу, бабушка?

Я села и слепо вытянула руку в сторону мужа:

– Отдай булку.

Серый сделал большие глаза и принялся усиленно чавкать. Пришлось отбирать. Я критически обнюхала ватрушку, покосилась на мужа, с удовольствием уплетающего вторую (рисковый мужик!). На всякий случай, сковырнула и бросила подальше скисший творог – птицы склюют. У них желудки покрепче наших. Гостья умилённо взирала на беснующуюся молодёжь, чинно сложив руки на рукояти палочки.

– Прямо как мы с дедом в молодости! Милые бранятся – только тешатся.

Милые немного смутились.

– Бабушка, не откажетесь с нами откушать? – вежливо предложила я, в уме подсчитывая количество оставшихся ватрушек.

– А что, и не откажусь.

Неожиданно бойко для своего почтенного возраста старушка подсела к нам. Из-под идеально чистой (это для похода в лес-то!) юбки выглянули латаные-перелатанные мужские порты. Так-то вправду удобнее. Хитро подмигнув, грибничиха выудила из корзинки флягу с ароматнейшей наливкой.

– А что, в лесу пригубить – милое дело, – пояснила она нашим ошалевшим лицам, – эдак и грибки собирать веселее. А что с утра пораньше не след такого пить, так это я для здоровьица. Роса поутру холодная. Простыть недолго. Вам бы, молодёжь, тоже не помешало. В лесу ж, небось, околели за ночь. Угощайтесь, никакого вреда, сплошь одна польза!

Мы «пользы» тоже маленько пригубили (наливочка и впрямь оказалась наивкуснейшей), хоть Серый и принюхивался подозрительно. Увлекаться не стали – день обещал быть длинным.

– Вот, – я выложила из закромов остатки снеди, – угощайтесь… эм… бабушка.

Назвалась наша гостья без воодушевления и весьма уверенно это пояснила:

– Да хоть Догадой меня зовите. Всё одно вряд ли ещё свидимся. А мне ваши имена ни к чему. Меньше знаешь – крепче спишь, так ведь? Вы, молодёжь, наверняка до Городища, – решила для себя старушка.

Мы не стали ни соглашаться, ни отрицать. Да грибничиха и не требовала. Она с удовольствием лакомилась ватрушками, в свою очередь, угостив нас собственным печевом. Затейлевые жареные кусочки теста совсем не походили на привычные деревенские пироги, но были невероятно вкусными. Старушка вытерла пальцы об аккуратно сложенную в той же корзине тряпицу и бросила как бы случайно:

– Я бы вот, ежели до столицы шла, в окрестных деревнях не останавливалась. Так бы и шла и шла до самого города.

– Что так? – поддержала я разговор.

Гостья пожала плечами, словно говоря о чём-то, совершенно её не волнующем:

– Спасу никакого нет. Как с десяток лет назад из города неугодных погнали, так теперь успокоиться не могут. Всё снуют, ищут. Близ Городища хорошему человеку из приезжих и вовсе не устроиться. Оно, конечно, указа никто не подписывал. Но местным известно, что городничий знать желает о каждом необычном жильце. Известное дело, кто о нужном человеке ему донесёт, без пары серебрушек не уходит. Столица, конечно, город большой. Капканов не понаставишь, да и всех прохожих не остановишь, не досмотришь. Но я бы вовсе в те края не совалась. Нынче чем дальше от столицы, тем спокойнее.

Серый нехорошо засверкал глазами. Как раз десять лет назад ему самому пришлось бежать из Городища и рассказывать о событии, разлучившем мальчишку с семьёй, он не любил. А теперь оказывается, что в столице всё ещё неспокойно. А нам точно туда надо?

Гостья точно сказку несмышлёным детям сказывала:

– Из Безречья вот, например, прошлой ночью гонца отправили. Есть там одна… Бойкая баба. Нужных людей привечает. Видать, пара прохожих ей чем-то не угодила, так она своего человека мигом до столицы отрядила. Так, мол, и так. Идут. Подозрительные. Описала ж ещё так подробно – не перепутаешь! –Догада заговорщицки подмигнула, а Серый напрягся, – тот гонец вчера поутру в наши Малые Деды заезжал, по дороге водички попросить. Болтун, каких поискать! Я ж бабка не жадная. Водички болезному вынесла. Даже отварчика из ревеня для здоровьица плеснула.

Я прыснула. И младенцу известно, что сделавший глоток отвара из корня ревеня будет весь день прятаться по кустам, как мы с Серым намедни.

– А сегодня, стало быть, за грибами решили прогуляться? – протянул оценивший сообразительность старушки Серый, – да аккурат по рощице вдоль дороги? Что ж вглубь леса не пошли?

– А на кой мне? – всплеснула руками гостья, – туточки в рощице местечко хоженое да приметное. Людей хороших встретить можно, будет с кем лясы поточить. А хорошим людям, где ж им ещё заночевать, как не здесь? Ежели день от Безречья пешком идти, аккурат сюда к ночи и дойдёшь. Ежели, конечно, умный и в деревни соваться не станешь. Вот я и пошла глянуть, много ли нынче умных.

Серый призадумался. Добрую женщину, кажется, послали сами Боги. Теперь мы точно знали, что, как бы далеко от дома не ушли, от неприятностей не спрячешься. И моя надежда на то, что на скромных путников никто не обратит внимания, рухнула в одночасье. Что ж, зато, кажется, наши постоянные преследователи уступили место новым неприятностям. Быть может, они чуть менее серьёзные?

– Да ещё ходили тут недавно по окрестностям, искали кого-то, – старушка, как прочитав наши мысли, продолжала сетовать на жизнь, хитро сверкая глазками-бусинками, – рожи бандитские, топоры вострые. Точно не от нашего городничего. Тех умельцев я в лицо знаю. А эти всё искали таких: «муж да жена, тощие, на вид нездоровые и глазами зыркають».

Мы с Серым переглянулись и нашли друг друга полностью соответствующими описанию. Значит, по деревням нам не отсидеться. О постояльцах тут же донесут городничему и неизвестно, чем встреча с ним обернётся. И это при условии, что личные преследователи не найдут нас раньше. Там как раз известно, чем дело кончится. Ложной надежды на этот счёт я не питала. Мы оказались в очень нехороших тисках. Можно, конечно, повернуть в леса и попробовать пробиться к восточной границе страны. Быть может, это самое правильное решение. Но Серый упрямился и тащил нас в Городище. Дорога в столицу, хоть и не заказана, но оказалась куда более опасной, чем представлялось раньше.

Я кинула тревожно обернулась к мужу. Поймёт ли? Зная, что в Городище нас ждёт не спасение от старых преследователей, а, разве что, приобретение новых, я вдруг очень захотела выбрать другую дорогу. Серый, конечно, меня понял. Но отрицательно покачал головой. Далась ему эта столица? Если он говорит правду и в Городище не осталось ни родных ни друзей, зачем же туда так стремиться?

– А что, бабушка, – поинтересовался он, – слухи-то о «неугодных» есть? Появлялся кто?

Догада залилась почти детским смехом:

– Что ты, милый! Нам разве кто скажет? Может, и находили их. А может и нет. Слухов много, а толку… Этих молодцев сыскать непросто. А кто сыскал, уже навряд расскажет. Но городничий строгий. Ни людей, ни денег не жалеет.

– И чего он так окрысился? – удивилась я.

– А кто его знает, – беспечно махнула рукой собеседница, – мир слухами полнится. Иные говорят, зависть взяла – силу чужую почуял. Другие верят, что он и правда горожан от нечисти поганой защищает. Может, и вовсе мстит за что. Сам Любор говорит, в двоедушников вовсе верить не след, сказки это всё. Уму-разуму нас учит. А я вот что скажу. Кабы не оборотни, бесчестья бы наша семья хлебнула. Дочка моя, красивая девка, по молодости да глупости с подружками загуляла допоздна. Ну и нарвалась на лихого человека. Уж не скажу, на кого, но ходил тогда в городе один известный плут. Закон ему был не писан. Там бы он её и… Да подоспела подмога. Девку непутёвую отбили, домой привели. Потом, говорят, и плуту тому отплатили за всех обиженных. Я век волкам благодарна буду, да долг отдать нечем. Разве доброму человеку помогу иногда.

Старушка широко искренне улыбнулась.

Я слушала, открыв рот. Община? Городничий, выслеживающий двоедушников? Либо бабка совсем с глузду двинулась, либо Серый рассказал мне очень малую часть своего детства.

Наша спасительница вдруг всхлипнула, расцеловала Серого и меня в щёки:

– Идите, детоньки. Благослови вас Велес Господин Путей⁵⁷! – и резво потопала к дороге. Светлый платок нет-нет да мелькал между деревьями.

Я повернула к мужу ошеломлённое лицо:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Серый покаянно опустил голову, глубоко вздохнул:

– Ты права. Последнюю ватрушку действительно урвал я.

Иногда мне кажется, что я совсем его не знаю. Я уверена, он любит меня, так же, как уверена, что отдам за него собственную жизнь. И как бы тяжело не было сбивать сапоги на очередной неизвестной дороге, устало плестись сквозь липкий кисель жаркого дня под палящим солнцем или напряжённо ожидать нападения врага из-за каждого поворота, я бы не изменила ни одного своего решения.

Я хочу, чтобы он был счастлив. И если ради этого мне придётся стать чуточку грустнее самой, что ж, так тому и быть.

Но иногда мне кажется, что я отдаю свою жизнь незнакомому человеку. Я доверяю мужу. И знаю, что он расскажет мне всё, что мне нужно знать. Но теперь этого слишком мало.

Надоело по крупинкам собирать историю его жизни. Надоело гадать, что он чувствует, выслушивать очередную шутку в ответ на прямой вопрос.

Любимец в большой семье, вынужденный покинуть дом.

Кем были его родные? Почему новый городничий охотится на таких, как он? Что заставило их бежать? Где его мать? Что случилось с отцом?

Мальчишка, рождённый волчонком, скрывающий вторую личину, селится у тётки в отдалённой деревне.

Как он стал оборотнем? Много ли таких, как он? Есть ли причины их бояться?

Взрослый мужчина, никогда не собиравшийся возвращаться домой рвётся в родной город, наплевав на доносчиков, преследователей и боги знают какие ещё опасности.

Что его так манит туда?

А он снова смеётся.

Пора мне самой узнать, за какого зверя достало безрассудства выскочить замуж.

Эта дорога отличалась от любой, по которой мне доводилось шагать раньше. Широкая, вымощенная крупными камнями, хоженая и невероятно грязная. Я то и дело брезгливо обходила подозрительные кучки-лужицы и клочья гниющего тряпья, старалась не порезаться о черепки, некогда бывшие посудой, да неудачно обронённые с возов, перешагивала ручейки просыпанных круп. Эта дорога повидала немало ног. Каждое утро столица заглатывает свежих путешественников, торговцев, нищих и бродящих артистов, срыгивая купцов с отяжелевшими кошелями, разорившихся ремесленников, обокраденных зевак и разочаровавшихся в шумном городе романтиков (поток последних, впрочем, не иссякал ни на въезде, ни на выезде). С многими из них мы успели сегодня столкнуться на широкой колее. Торговцы, спешащие сбыть товар по самым высоким ценам, окидывали нас профессиональным оценивающим взглядом и оставались довольны: переодевшись в чистое и омывшись ледяной водой из родника, мы стали похожи не на измождённых жизнью беглецов, а на скромную чету зажиточных деревенских жителей, желающих прицениться в торговых рядах. Причесав вечно растрёпанные волосы и переодевшись в свежую рубашку, Серый был точно легкомысленный крестьянин, готовый потратить все накопленные деньги на прихоти любимой жены, на которую с переплетённой косой и в яркой понёве я стала походить чуть больше, чем на кикимору. Любой про нас скажет, видно, что недалеко идут – чистенькие, свеженькие, уставшими не выглядят. Значит, и запомнят не так хорошо – подобных пар в Городище пруд пруди.

Хоть бы на два денёчка затеряться да отдохнуть, а там будет видно.

Семья навроде нас с мужем-балагуром и скромной, постоянно краснеющей женой, составила компанию на несколько вёрст, распрощавшись только встретив знакомых. Они тоже шли пешком, ведя в поводу маленькую изящную лошадку, явно в жизни не видевшую ни кнута, ни упряжи. Лошадка стригла светлыми ушками и подозрительно косилась на Серого, но тот держал себя в руках, не обращался ни на миг, и волком не пахнул.

– Нынче Городище не то… – вздыхал попутчик, – вот, помню, мальцом с мамкой тут жил, так воля вольная была! Ни воров, ни охраны. И ворота не запирали никогда. Все знали, что в Городище спокойно. Было кому за порядком следить. Теперь совсем не то. И оружные все, и запуганные. На въезде каждого завалящего нищего досмотрят, в рот заглянут. Я даже к жене переехал за город. Не дело это, когда за вольными людьми, как за убивцами какими следят.

– Не дело, – согласился Серый, – только народ пугают. Сами, небось, толком не знают, что ищут.

Парень всплеснул руками:

– Так и я о том! Ходят зыркают страшно, каждую суму проверят. Лошадку нашу в прошлый раз перепугали.

– Перепугали, – возмутилась девушка, поглаживая ушки животного, – она у нас к чужим непривычная, дёрнулась от кого-то, так охранники её битый час держали, тыкали носом в заходящих. Переволновалась, бедная. Даже сумы на обратном пути вести не могла.

– Ага, – рассмеялся балагур, – зачем, спрашивается, скотину с собой вели? И сумки я сам тащил и проехаться на ней нельзя – жена жалеет. Но охранники лютуют, это правда. Мзду дерут со всех – человека ли, зверя. За скотинку нашу отдельную медьку платить пришлось. И то едва убедили, что она не на продажу, а то б целую серебрушку стрясли. Шутка ли! При мне нищего не пускали, потому что у него, видите ли, зубы гнилые! Правду говорю, прямо так ему зубы и смотрели и всё думали, пустить – не пустить. Бедный мужик уже и сам был не рад. Эй, да это, никак, дядька мой? Эй! Дядька! Ну, бывайте. Пойдём мы с родичем.

Поддерживая беседу, муж измудрился выведать и кой-чего полезного:

– В Городище и правда ищут оборотней. Народ стараются лишний раз не пугать, но не шибко выходит. Многие помнят времена, когда волки ходили по улицам и всех это устраивало, но сейчас это принято считать байками.

– Так уж и устраивало? – удивилась я, – вам разве не полагалось прятаться в ночи и грозно рычать?

Серый искренне удивился:

– С чего бы? Волки старались особо никому глаза не мозолить, не пугать лишний раз. Ходили в человечьем обличье, жили как люди. Но все прекрасно знали, что мы рядом. И город содержали в чистоте.

– Убирали?

– Убирали, – подтвердил муж, – ворьё и жульё. Кто ж откажется от бесплатной охраны, которая из личного интереса избавляет город от всякого сброда. В лицо нас знать не знали, но никто волков по ночам не шугался. И тогдашний городничий ничего не имел против. До поры. А новый оказался не так умён.

Купившись на внезапную откровенность мужа, я поинтересовалась:

– Так это новый городничий вас выдворил из города? За что? Как?

Серый напрягся, но глаз не озолотил – держал себя в руках.

– За красивые глаза и чрезмерную любовь к нам горожанок, – хихикнул он, – одно могу сказать точно, стражники понятия не имеют, как узнать оборотня.

– Да вы и сами-то друг друга не узнаёте, – припомнила я историю с Тихоном.

– В человеческой форме – нет. Разве что очень старый и опытный оборотень унюхает собрата. И то это будет, скорее, как посторонний запах на теле. Кто знает, может я не сам оборотень, а просто столкнулся с одним на улице? Или шапка у меня волчьего меха. Я Тихона и не мог унюхать. Слишком мал и глуп был. А вот от меня волчатиной несло. Не так просто себя контролировать, когда такая видная девка рядом, перекинулся да провонял, – Серый игриво обнял меня за талию. – Ни собаки, ни другие животные оборотня, пока он человек, не унюхают. Но стражники, похоже, этого не знают. Иначе зачем бедную лошадку носом во всех подряд тыкали?

– И ещё в рот заглядывали, – припомнила я.

– Клыки надеялись усмотреть, – муж презрительно скривился, – ещё бы на сросшиеся брови бросались.

Я припомнила старые легенды:

– Бабушка говорила, оборотень в зеркале волком отражается.

– Не замечал, – усмехнулся Серый.

– Так вас, получается, вообще в толпе не углядеть.

– Не углядеть. Разве что разозлить сильно, чтобы обратился. Но это только на молодых и неопытных сработает. Поэтому детей всегда в узде держали, особыми… средствами…

Серый запнулся.

– Что за средства такие? Тебя, никак, ребёнком на цепи держали?

– На цепи? А тоже метод. Надо запомнить, – съехидничал муж, – нет, способы были мирные. Чтобы волчата и себе не повредили и другим. Не волнуйся. Меня в толпе не распознают. Но и ты будь осторожна. Мало ли, чего в голову дурням взбредёт. Ты сильно не волнуйся и внимания к себе не привлекай. Досматривать будут, не дёргайся. Ничего они не найдут.

Слабое утешение. Будь моя воля, в столицу я бы вовсе не совалась, как советовала утренняя знакомая.

– А нам очень-очень нужно в Городище?

– Очень-очень.

– Зачем?

Серый вздохнул.

– Фрось, ты бы хотела вернуться домой?

Я оторопела. Конечно, хотела бы. Но он знает, что это невозможно.

– Я тоже все эти годы хотел вернуться. Но у меня не было такой возможности. Оборотней слишком рьяно искали. Народ жалуется, что досмотры стали слишком частыми? Так вот, сейчас всё намного лучше, чем десять лет назад. Просто тогда никто не смел и пикнуть, а сейчас возмущаются на каждом углу. Знаешь, сколько людей поплатились жизнями за то, что поначалу укрывали у себя оборотней? С тех пор в городе и не найти друзей волкам. Никого попросту не осталось. А теперь поиски стали больше шумными, чем действенными. Они отгоняют убежавших из города волков, как охотник, загоняющий зверя шумом. Кое-кто захотел избавить Городище от оборотней. Убить всех не получилось. Многие разбежались. А этот шум – всего лишь сообщение, что нам здесь не рады.

– Но, если тебя здесь так не хотят видеть, зачем пытаться? – в отчаянии я повысила голос, и проезжавший мимо купец заинтересованно на нас покосился. Семейная сцена не возымела продолжения и любопытный снова подхлестнул лошадь.

– Потому что я хочу домой, – подождав, пока купец достаточно удалится, просто закончил Серый. – Я хочу знать, остался ли здесь хоть кто-то. Хочу знать, что стало с домом. Хочу получить ответы.

– Я тоже хочу получить ответы, – буркнула я, – но ты меня ими не балуешь.

Серый обнял меня. Приятно. Но идти мешает. Хотя, можно и потерпеть. Вот всегда он так. Стоит хорошенько разозлиться, накрутить себя для скандала, как он говорит что-нибудь эдакое… или делает… и я вовсе забываю, что только что голыми руками придушить хитреца хотела. И глаза эти его честные! Так бы и покусала.

– Я закончу здесь, и мы отправимся туда, куда ты скажешь. Обещаю. И я отвечу на все твои вопросы. Как только найду ответы на свои.

Я стукнула Серого, подтверждая, что, вообще-то, не согласна с его действиями, но всё равно буду рядом. В конце концов, я тоже надеялась получить в столице кое-какие ответы. И, если муж не захочет мне их дать, я найду того, кто будет посговорчивей.

Дорога, обжигающая нагретыми за день камнями даже сквозь сапоги, разрослась в массивную площадку, на которой толпились недовольные. Ворота были всего одни, хоть и огромные, но охранников у них и десятка бы не набралось. А проверяли и назначали мзду за въезд каждому. Тут тебе не Торжок, где, хоть денежку и имеют права содрать, особо не усердствуют. В столицу идёшь на ярмарку за покупками – медька с человека. Едешь торговать – серебрушка. К родственникам в гости и собираешься задержаться? Ищешь работу или новый дом? Тут досмотр особый, подробный. Может, и не пустят вовсе. А может сдерут такую плату за въезд, что дешевле вернуться в родные края – в городе, дескать, и так дармоедов хватает. Все, понятно, божились, что за покупками.

Тут же, подставив лицо заходящему солнцу стоял хмурый загорелый мужик с мечом за поясом. Мечи были у всех охранников. Но этот явственно намекал, что обычно в ножнах не задерживается. Мужик стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и вовсе не глядя в толпу страждущих. Но Серый, углядев его, оттеснил меня плечом, словно пробиваясь ближе ко входу, за что тут же получил локтем в бок от шумного торгаша:

– Слепой никак? Очередь тут! Всем в город надо!

Серый как можно более вежливо извинился и со мной под руку отошёл в конец очереди. Подальше от внимательного воина.

Ясное дело, до захода солнца строгим охранникам не удалось проверить и впустить всю толпу. Мы также остались по эту сторону. Кто-то из сторожей намекнул, дескать, если кому срочно нужно в город, он может остаться поработать ещё немного. За дополнительную, само собой, денежку. Серый, быть может, и сумел бы с ним договориться и, пожертвовав содержимым кошеля, прошмыгнуть в город перед ночью, но я не удержалась и выдала охранникам целый ворох советов, куда им стоит засунуть вырученную за день мзду. Толпа, вынужденная ночевать под открытым небом, бурно поддержала предложение. Ничего, поутру пройдём. Если конечно, мстительные мужики вообще нас пропустят после дерзких речей.

– Ворота закрываются! – громогласно объявил толстячок, видимо, бывший главным.

Толпа, успевшая не сильно поредеть, возмущённо загудела.

– Как это закрываются? – взвилась толстая рябая баба, потрясая кудахчащим мешком, – а курей я куда дену?

– Мне давай, – с готовностью протянул руку молодой охранник с только начавшими пробиваться усиками, – я у себя на кухне подержу.

Баба протянула мешок, но тут же отдёрнула, среагировав на хохот шутников.

– Так а курей мне? Как же куры? – растерянно спрашивала тётка в закрывающиеся ворота.

– На завтрак съешь, – посоветовали смыкающиеся створки.

– Ай, яхонтовая, давай к нам! Спасём мы твоих птичек!

В толпе замелькали цыганские юбки. Табор сноровисто натягивал над телегами дерюжки, а детишки огораживали что-то навроде насеста, подзывая расстроенную бабу. Хозяйка кур опасалась, как принято считать, нечистых на руку знакомцев и не шла. Однако птиц деть быть некуда и, спустя время, она великодушно позволила им, наконец, выбраться из темницы. Правда, и сама устроилась рядом – ну как товару приделают дополнительную пару ног?

Цыгане оказались развесёлой компанией и, поскольку так же, как и мы (ну ладно, я), послали охранников и их тонкими намёками на оплату дополнительного рабочего времени подальше, быстро нашли с нами общий язык. Вынужденные соседи, правда, в большинстве опасалась приближаться к табору: известно, что с цыганами нужен глаз да глаз. Могут и кошелёк вытащить и проклясть, сказав недоброе слово. Поэтому люди, хоть и поддерживали беседу, всё одно тайком плевали через плечо и творили отвращающие знаки. Цыган, по-моему, это откровенно веселило: зыркнуть на опасливых селян исподлобья или резко податься вперёд, разрушая невидимую границу, было для них развлечением.

Мы же с мужем, знающие, что самые опасные люди обычно прячутся под невинными личинами, с удовольствием ответили на приглашение цыган и подсели к костерку.

Лачи, мать семейства разыграла целое представление, в ходе которого всё-таки заманила народ посмелее да повеселее в круг, и свою душещипательную историю поведала. Дескать, семья их едва сводит концы с концами. О тяжёлом положении веско свидетельствовали позвякивающие на крепких смуглых запястьях золотые браслеты. Дочери-близняшки, Мача и Муча, пустились в пляс, пока их старший брат демонстрировал чудеса ловкости рук, одновременно умудряясь показывать фокусы и обчищать карманы зазевавшихся простаков. Все трое, по словам матери, шугаются людей и не по годам стеснительны. Вопреки собственной скромности, близняшки успели перенести округлые седалища в шёлковых юбках поближе к Серому и вовсю предлагали ему "узнать судьбу по ладони. По этой мужественной, прекрасной ладони". Их брат также не терял времени даром – успел вручить мне невесть откуда взявшуюся розу. Правда, сообразив, что от нас пожертвований на благо весёлого семейства не дождёшься, близняшки плавно утанцевали к менее жадным собеседникам, а роза была ненавязчиво обменяна на видавшую лучшие деньки ромашку и бережно спрятана за пазуху предыдущим владельцем. Троица маленьких шустрых цыганят, разместив и вдоволь потискав куриц рябой торговки (баба испуганно хваталась за грудь и раз шесть успела пересчитать птиц, загибая толстые пальцы), деловито обошла восседавших у костра невольных соседей, поклянчив у каждого монетку больше из интереса, чем из необходимости. Многие брезгливо морщились, кто-то привычно делал вид, что не замечает детишек. Но от костра не отходили – вечер всё отчётливее дышал прохладой.

– Дяденька, дайте денежку, – клянчили откормленные детишки жалостливыми голосками, – мы сиротки, кушать нечего!

– Какие ж из вас сиротки, – хохотал куда более опытный нищий, намного привычнее, чем перепуганные селяне реагировавший на привычки табора, – мамка-то вона сидит. Вы б лучше руку али ногу подвязали – калекам нынче хорошо подают.

Поучая подрастающее поколение, старик ловко демонстрировал культю, из которой, как по волшебству, вырастала и снова пряталась целёхонькая ладонь. Детишки восторженно охали, перенимая науку. Закончив ежевечерний ритуал, они с писком бросились к столу из заляпанной грубой ткани, на которую народ выложил из бережно перевязанных сумок что кому не жалко. Стол получился не слишком богатым – многие предпочитали ужинать маленькими группками, закрывая спинами от чужих взоров пироги и сыр – не ровен час сглазят.

– Ай, золотыя, не стесняйся! –привычно зазывала народ Лачи, – стол один на всех! Кто рядом откушает – век друзьями будет!

Серый, как и я, ничуть не брезговал и с удовольствием уплетал предложенное. Остальные почему-то не торопились. Стеснялись, наверное.

Свёкр Лачи согласно похрапывал из повозки после каждой фразы невестки и за всё время нашего знакомства подал голос дважды: "чаю не попьёшь – где силы возьмёшь?" с вечера и "стоять, резвыя!" утром, запрягая лошадей. Зато муж не отходил от неё ни на шаг, следя влюблёнными глазами за каждым движением жены. Лачи отмахивалась от лестного внимания, ворчала, дескать, пройти не даёшь, под ногами путаешься, но, стоило ей в очередной раз поймать на себе мужнин взгляд, двигалась величавее и плечи расправляла с особой грацией. Вот ведь идеальный муж: смотрит восхищённо, слова лишнего не скажет, где посадили, там и сидит, куда поставили, оттуда ни ногой.