Запретная роль

Ты не изменишь ничего,

Это так, как дышать.

На двоих одно и то, что так сложно понять.

Слабость рук и вольность губ,

Пусть ещё так рано.

Я люблю его и всё.

Остальное штампы.

М. Абросимова

Глава 1

Ближе к обеду Партизанский проспект встречал Машу Лигорскую оживлённым движением, шумом, загазованностью, толпой людей, суетой и духотой. Оглядываясь по сторонам, девушка смотрела на знакомые здания бизнес-центров, высоток, магазинов, предприятий, и чувство нереальности происходящего не покидало её. Она уехала из Минска всего два месяца назад, а казалось, прошли годы. Этот город был ей родным: девушка родилась и выросла в столице. Машка всегда гордилась этим и любила Минск, но сейчас он казался ей совершенно чужим. Лигорская уверенно рулила по проспекту, останавливаясь на светофорах, пропуская потоки пешеходов, сворачивала, следуя знакомым маршрутам. Но при этом она чувствовала себя иностранкой, впервые посетившей столицу.

Внутри была странная пустота и растерянность. Маша не знала, как жить и что делать дальше. Только сейчас, оказавшись в Минске, она стала понимать, как глубоки изменения, произошедшие с ней в Василькове. До своего вынужденного изгнания в деревню девушка собиралась завоевать весь мир, стать актрисой, покорив экраны мира. Будучи безбашенной пофигисткой, она всегда рисковала и экспериментировала. С лёгкостью ступая по жизни, Маша не боялась провалов и трудностей. У неё были цели, и она двигалась к ним. Лигорская не собиралась рожать детей. Вообще не думала об этом. Амбиции были слишком велики. Но теперь…

Теперь она понимала: жизнь не будет прежней. Вот поэтому влиться в привычный бурный поток так просто не получится. Придётся самостоятельно и взвешенно принимать решения. Как-то иначе выстраивать свою жизнь… Как? Маша ещё не знала и сейчас не была готова к ответам. Может быть, завтра. А пока хотелось просто приехать домой, закрыть двери своей комнаты, свернуться калачиком на тахте и уснуть. И спать долго-долго, а проснувшись, снова почувствовать себя той прежней Машей Лигорской, способной противостоять всем и вся.

Она знала, что дома, скорее всего, сейчас никого нет. Ключи от квартиры у неё были. Если её родственнички надеялись, что она больше не вернётся, они глубоко ошибались. Маша помнила последний разговор с матерью и понимала: если не съедет из дома в ближайшее время, они превратят её жизнь в ад. Впрочем, пусть попробуют! Покидать родные пенаты она пока не намерена. В данных обстоятельствах лучше приберечь деньги, которых и так немного. Придётся её родным потерпеть. А ей самой — как можно реже появляться дома. Девушку аж передёргивало от мысли, что снова придётся жить рядом с Олькой и её мужем. Но пока другого выхода нет.

Маша загнала мотоцикл в отцовский гараж, от которого у неё имелись ключи, и, закинув рюкзак за плечи, пошла домой. Каждый шаг давался ей с трудом, а всё внутри протестующе вопило… Хотелось назад, в Васильково, в это лето, под уютный кров бабушкиного домика. А она продолжала идти, всё сильнее сжимая пухлые губы. Маша знала: если она намерена выжить и чего-то в этой жизни достичь, всё, что случилось за эти два месяца, лучше вычеркнуть из памяти. Иначе она просто погибнет. И не только она одна. Не стоит забывать об этом, раз уж она намерена родить ребёнка. Завтра с присущим ей упорством и решительностью девушка собиралась начать жить заново, а пока…

Дома, к великому облегчению Лигорской, никого не было. Закрыв за собой дверь квартиры, она постояла немного посреди прихожей, вдыхая знакомый с детства аромат. Потом девушка забросила в комнату рюкзак, отвинтила краны в ванной и, пройдя на кухню, открыла холодильник, намереваясь чего-нибудь поесть. Пока набиралась вода, она сделала себе омлет с ветчиной и нарезала тарелку помидоров, которые положила ей с собой в дорогу баба Антоля. Пообедав, Маша долго нежилась в ванной, наслаждаясь ароматом лавандовой пены. Затем, переодевшись в пижаму, она заперла дверь своей комнаты и легла на кровать, закутавшись в плед. Спать — это всё, что нужно было ей сейчас. Уткнувшись в подушку, девушка закрыла глаза и почти сразу погрузилась в мир сновидений.

Маша не слышала, как вернулись родители, что происходило вечером в квартире, да, собственно, и утром тоже. Она даже не понимала, узнали они о её возвращении или нет. Когда утром следующего дня она проснулась, дома снова царила тишина. Все ушли на работу, и она могла спокойно поваляться в постели, а потом неторопливо позавтракать, спокойно собраться и уйти из дома. Пора было вливаться в прежнюю жизнь, и Маша знала, с чего начать.

Выкатив из гаража свой мотоцикл, она заехала на заправку, а потом понеслась на старый аэродром, предполагая найти своих друзей там. И, в общем-то, не ошиблась.

Этот заброшенный аэродром они облюбовали пару лет назад, когда увлеклись гонками на спортивных мотоциклах. Место было идеальное, несмотря на то, что асфальтовое покрытие оставляло желать лучшего. Территория здесь охранялась плохо. И со сторожем всегда можно было договориться, всучив бутылку водки. Правда, милиция сюда тоже частенько наведывалась, но каждый раз им удавалось благополучно сбежать. По крайней мере никого из их компании ещё ни разу не задержали. К тому же все эти побеги от патрульных машин и потенциальная опасность лишь повышали адреналин в крови. А что ещё нужно было этим двадцатилетним мальчишкам?

Машка подъехала, когда гонки были в самом разгаре и, приткнувшись у обочины, стащила шлем. Махнув в знак приветствия знакомым девчонкам, она некоторое время наблюдала, как мимо проносятся спортивные мотоциклы, от рёва которых закладывало уши, а от скорости захватывало дух. Когда определили победителя соревнования, она направилась к ребятам.

— Машка, — кто-то из них обернулся, заметив её. — Привет! Неужели ты здесь? Блин, а мы уж решили, что тебя насовсем сослали в глушь! Как ни позвоним, твоя мать или сестрица отвечает, что ты больше не вернёшься и чтоб мы не названивали на домашний телефон!

— Да не дождутся! — воскликнула девушка, обмениваясь пацанским приветствием с каждым. — Ну чего у вас тут нового? Как лето прошло? Сколько раз милиция наведывалась? Чего вообще в городе слышно? — тут же засыпала она вопросами ребят.

— Да блин, Машка, без тебя лето вообще тухлое вышло! И даже менты ни разу не погоняли! Тусим потиху то здесь, то в переходах… Подрабатываем помаленьку… А так, ничего интересного! А как там твоя деревня?

— Ну, скажу я вам, в деревне повеселее было! — чуть заметно улыбнувшись, ответила она. — Но всё хорошее, как говорится, быстро заканчивается… Ребята разъехались по домам, и я тоже вернулась, хотя мои, конечно, и мечтали, что я навсегда останусь в деревне или ещё где-нибудь…

— Так выживают из дома, что ли? — возмутились ребята.

— Мечтают об этом… И на перспективу, я с сегодняшнего дня в поисках бюджетного жилья, но не прямо вот сейчас. Денег нет совсем. Прикиньте, бабуля на бензин давала. Так что, если у кого-то нарисуются какие-либо варианты, свистните!

— Ну, замётано! — кивнули парни. — Хотя, конечно, с баблом и у нас не густо, но по-тихому шуршим. В переходах флаеры раздаём, объявления клеим, да и так по мелочи каждый день что-то капает в карман. В общем, не жалуемся, на карманные расходы хватает, а там видно будет. По осени, может, вообще в армию загребут, а может, что стоящее подвернётся…

— О, от карманных денег и я бы не отказалась. Пока не соберусь с мыслями и не войду в привычную колею, эти деньги будут очень кстати. Возьмёте меня с собой на работу?

— Да не вопрос, Машка. Но ты бы лучше в кастинг-агентство позвонила. Уверен: для тебя всегда найдётся работка…

— Это непременно, но дайте мне пару деньков. Приду в себя и пойму, что делать…

— Ну, давай-давай! Так, может, пивка сходим попьём за возвращение твоё, так сказать? — предложил кто-то из ребят.

— Нет, я в завязках, — покачала головой Лигорская и не стала что-либо объяснять. А ребята больше не спрашивали.

Они пробыли ещё немного на аэродроме, а потом вернулись в город. Прикупив пива, колы и шаурмы, поехали на набережную Свислочи и до самой темноты тусили там… Ребята никуда не торопились, а Машка этому была только рада. Понимала: домой лучше вернуться попозже, чтобы не встречаться с родителями. Сейчас у девушки вообще не было ни сил, ни желания вступать с родственниками в конфликт. На улице было тепло, и, когда ребята, простившись и договорившись относительно завтрашней работы, разъехались по домам, Маша поехала колесить по полупустым проспектам столицы. Мыслями она снова возвращалась в Васильково, и сердце помимо воли сжималось от тоски. На глаза наворачивались слёзы, и приходилось кусать губы, сдерживая их. Но чем тяжелее было внутри, тем больше крепла в ней уверенность в собственных возможностях. Она была упряма, и только со свойственным юности оптимизмом, как заклинание, твердила: «У меня всё получится!»

Пусть раздавать флаеры и рекламу — это не то, чем реально можно заработать, но пока это единственная возможность хоть как-то уравновесить свою жизнь и отвлечься. Маша знала: всё будет так, как она решила и сомнения здесь были неуместны, а страх и вовсе отсутствовал. Лигорская верила, что справится, потому что в принципе в жизни со всем справлялась сама… И если раньше это было в большей степени развлечением и удовлетворением собственных амбиций, сейчас стало необходимостью, а значит, подходить к этому следует серьёзно и ответственно. Неделю-другую она, так и быть, потусит с ребятами на улице, но с приходом осени придётся подумать о чём-то более конкретном. И обязательно зайти в кастинг-агентство. Ведь всё, о чём она мечтала, и всё, что умела — это играть. Маша всегда знала: если хочешь в жизни чего-то достичь, нужно пробиваться изо всех сил. А актёрская карьера — это не только то, чего ей всегда хотелось и к чему она стремилась. Теперь это единственный шанс выжить, и она не может его упустить. И если придётся идти напролом, она пойдёт и ничем не побрезгует, потому что терять ей, в принципе, больше нечего.

Как и вчера, домой она вернулась далеко за полночь. Загнав мотоцикл в гараж отца, она ещё около часа сидела на лавочке, у подъезда, дожидаясь, пока в окнах квартиры погаснет свет. Потом так же бесшумно пробралась в свою комнату и легла спать.

Но дальше вот так таиться и прокрадываться, как вор, она не собиралась. Пусть её здесь не ждут и не жаждут видеть, плевать! Она прописана в этой квартире. И пусть только мама попробуют её выселить. Пока девушка не приведёт в порядок свою жизнь и не сможет позволить себе отдельное жильё, останется дома. И пусть у Оли случится выкидыш от этого, ей всё равно! Маша понимала: своим возвращением она, наверное, окончательно испортила отношения с родителями, но это её мало волновало! Девушка давно балансировала на грани, и теперь, что бы она ни сделала, это не поможет вернуть их хорошее расположение. Конечно, попытаться можно, но желания как-то не было.

А утром Лигорская проснулась от разговоров за стеной. Говорили на повышенных тонах, вернее, снова ссорились Олька и её муженек. Девушку так и подмывало сунуть в уши беруши и продолжить спать, но потом она вспомнила, что сегодня суббота, встречи с родственниками не избежать, а значит пора выходить из укрытия и прямо заявлять о себе. Маша решительно поднялась с постели и вышла из комнаты.

Заглянув на кухню, Лигорская застала мать у плиты.

— Привет, мам! Я уже дома! — просто сказала она, придав тону беспечности и лёгкости. Сказала так, как будто между ними не было того неприятного и обидного разговора. Как будто мама фактически не выставила её из дома. И не было тех причин, из-за которых она спешно покинула родительскую квартиру.

— Это я уже поняла, причём два дня назад, — обернулась к ней Вера Михайловна, вытирая руки о фартук. — Уходишь тайком, возвращаешься ночью… Всё по-старому, не так ли, Маша?

— Ну как тебе сказать… — девушка поставила на плиту чайник.

— Да я вижу, что ничего не изменилось! Сколько ещё всё это будет продолжаться? Лето подходит к концу, а ты так и не пошла учиться, да и работы не нашла… Ты как жить собираешься? Или думаешь, что мы с отцом будем кормить тебя, а ты будешь бездельничать и носиться сутки напролёт на своём мотоцикле?

— Я не собираюсь сидеть у вас на шее. Не беспокойся, мама! Я нашла себе работу, вот сейчас позавтракаю и пойду. А по поводу учёбы… Я закончила школу актёрского мастерства, а до этого посещала актёрские курсы. У меня есть образование, такое, какое мне нужно. Нет, возможно, потом я поступлю в ГИТИС или ВГИК, но пока я не чувствую в этом потребности!

— Маша, ты помнишь, о чём мы говорили с тобой в Василькове? — ещё строже заговорила мама. — Это не пустые слова, сказанные в запале. Ты хоть понимаешь, что натворила? Ты вообще понимаешь, что чуть не разрушила семью своей родной сестры или ты настолько эгоистична, что способна думать только о себе? Как ты могла так подло поступить? — всё больше распалялась Вера Михайловна.

— Ой, мама, не начинай, — закатила глаза Лигорская. — И почему ты считаешь, что я виновата? Да Олежка сам падок до каждой юбки, а Олька — дура. Ещё и ребёнка решила от него рожать! Наверное, думает, что удержит его таким образом!

— Маша, замолчи немедленно! Когда ты намерена съехать?

— Когда найду себе жильё и смогу зарабатывать на него! Мама, я понимаю, тебе не терпится выставить меня вон, да и Ольке тоже, но придётся вам как-то потерпеть меня! Я прописана в этой квартире так же, как и твоя драгоценная истеричка!

— Что-что? — из зала вышел отец, на ходу он складывал газету, которую умудрялся читать и смотреть телевизор одновременно. Брови его сошлись на переносице. Он озадаченно смотрел то на жену, то на дочь и, казалось, пытался понять по их лицам, не ослышался ли он. — Машка, тебя что, выписать пытаются? Вера, ты что, вздумала дочь родную из квартиры выжить?

— Коля, иди смотри свой телевизор, мы тут сами разберёмся! — отмахнулась от него жена.

— А в чём вам разбираться-то? Машка имеет право жить в этой квартире так же, как ты или Олька! Дочка же только вернулась из деревни, а ты прямо с порога воспитывать её вздумала! Слушай, Вера, может, хватит уже, а? Ты же сама говорила, что она уже взрослая и упрямая, как осёл. Всё равно сделает по-своему! Так пусть поступает, как знает! Пусть осмотрится, отдышится и поймёт, как быть и жить дальше! И пусть берет и ест, что хочет. Ты что, дочке еды жалеешь уже? Ешь, Маша, вот бери делай бутерброды, намазывай масло на булку, — Лигорский подошёл к холодильнику и извлёк оттуда колбасу и сыр. — Ешь и не слушай мать! Я разрешаю. Я в этот дом тоже деньги приношу! А ты, Вера, скажи этим придуркам за стенкой, чтобы успокоились наконец! Мне уже соседи замечание сделали! Не могут жить вместе, так пусть разойдутся! Чего друг друга мучить?!

— Коля, иди в зал и не вмешивайся, а Оля с Олегом сами разберутся! — решительность и настойчивость маминого голоса не оставляла права отцу поспорить с ней.

Прежде чем выйти, Лигорский выразительно взглянул на дочь, как будто ещё напоминая обо всём только что сказанном, а Маша взяла чашку с кофе и тарелку с бутербродами и ушла в свою комнату. Отец никогда не был на её стороне, но он не выражал своё неодобрение так бурно, как мать. Лигорский вообще был человеком неконфликтным, но это не значит, что он был подкаблучником. Мать всегда считалась с ним. И Маша подозревала, что Вера Михайловна держится за мужа куда больше, чем он за неё.

Маша включила на компьютере музыку и уже не слышала, что там происходило дальше. Но когда через пятнадцать минут с завтраком было покончено и она открыла дверь, собираясь выйти из комнаты и отнести на кухню посуду, квартиру наполнили вопли сестры:

— Мама, я беременная! Ты же знаешь, мне нельзя волноваться! Мама, ты же говорила, она не вернётся домой! Ты же знаешь, что у нас с Олегом и так натянутые отношения! Из-за неё, между прочим! Мама, если не уйдёт она, уйду я! А ты знаешь, что я не могу жить с родителями Олега!

«Ещё бы!» — мрачно подумала Маша. Родители Олега не были в восторге от выбора сына. Они и раньше почти не общались с невесткой, а теперь, когда она превратила жизнь их единственного мальчика в ад, и подавно не желали её видеть! А уж о том, чтобы жить с ней под одной крышей, и речи быть не могло! Оле, конечно, некуда было идти, но и Маша не собиралась ночевать на улице.

Девушка прислонилась к дверному косяку, решив пока не высовываться. Скоро сестрица выдохнется и уйдёт к себе, а она сможет спокойно перемещаться по квартире.

— Оля, перестань! — попыталась угомонить старшую дочь Вера Михайловна, но не тут-то было. Успокаиваться Оля не желала.

А Маше уже надоело подпирать двери и слушать оскорбления в свой адрес. К тому же хотелось элементарно в туалет и в душ.

— Оля, закрой, наконец, свой рот! — загремел на всю квартиру отец.

Лигорский вообще очень редко выходил из себя, потому что довести его до такого состояния было не так-то просто, но сегодня Оле это удалось.

Он в который раз за сегодняшнее утро был вынужден покинуть свой диван и, оторвавшись от телевизора, проследовать на кухню. Мужчина решительно прошёл мимо, даже не обернувшись в сторону младшей дочери. А та потихоньку пошла за ним, со злой радостью предвкушая очередную крепкую сцену.

— Папа… — плаксиво протянула Олька.

— Замолчи, я сказал! — гаркнул на неё Лигорский. — Ты что, Машку решила выжить из квартиры? Вера, ты в этом тоже принимаешь участие? Что за интриги вы плетёте? Так, послушайте меня обе! — мужчина почти вплотную приблизился к жене и дочке и по очереди ткнул в них пальцем. — Если в этом доме не наступит тишина, я сам возьмусь за вас. И тогда мало вам всем не покажется! Ты, моя дорогая, слишком много стала на себя брать в последнее время! Эту квартиру мы с твоей мамой заработали своим горбом, и, кому здесь жить, а кому нет, нам двоим решать. Так что уймись, а то как бы тебе самой не отправиться искать жильё! И кстати, я думаю, это не такая уж плохая идея. Может быть, так вы с мужем быстрее разберётесь со своей семейной жизнью!

— Папа! — обида старшей дочери быстро сменилась возмущением.

— Заткнись! Я тебе не мама! И на меня не подействуют ни твои истерики, ни тем более слёзы! Не можете договориться с Олегом, не можете решить свои проблемы — разбегайтесь! Л то ещё и ребёнка решили родить! Просто не понимаю, зачем он вам! Вы же на грани развода!

— Это всё из-за этой твари, Машки! — крикнула Оля и разразилась рыданиями.

— Коля, ну посмотри, что ты наделал! Ей же нельзя волноваться! — набросилась Вера Михайловна на мужа и, обняв дочку, стала её утешать.

— Нет, Вера, это не я, это ты во всём виновата! Тебе же придётся воспитывать её ребёнка! Ты думаешь, он ей нужен? Это ещё один способ удержать Олега. Только что-то мне не верится, что надолго его хватит. И тогда этот ребёнок станет ей вообще не нужен. Она поплачет и продолжит жить. А ребёнка повесит на тебя. Вот помянешь моё слово!

Отец замолчал и. развернувшись, покинул кухню. Но в зал не пошёл, а стал обуваться в прихожей, прихватив с полочки ключи.

— Лигорский, ты куда собрался? — с явным беспокойством в голосе спросила мама, выходя за ним следом.

— Куда-нибудь! — неопределённо бросил он ей в ответ, даже не обернувшись.

— Лигорский, не смей уходить!

— А то что? — огрызнулся мужчина.

— Коля, перестань! — голос Веры Михайловны смягчился, и в нём появились извиняющие нотки.

Но на мужа они не подействовали, и он ушёл, хлопнув за собой входной дверью.

В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипываниями Оли.

Маша тяжело вздохнула и, отлепившись от сцены, вошла на кухню.

А там мама уже заваривала старшей дочери успокоительный чай, а та сидела на табуретке и размазывала по щекам слёзы.

По правде сказать, Маше не хотелось продолжать скандалить с матерью и старшей сестрой. Она собиралась лишь молча вымыть посуду и тут же уйти. Лигорская, конечно, понимала: остаться незамеченной не получится, но твёрдо решила не реагировать на выпады сестры. Но она сразу обернулась, как только Маша показалась в дверном проёме.

Вид Оли заставил девушку сбиться с шага и застыть на месте. Выглядела старшая сестра ужасно. Опухшее лицо в красных пятнах, воспалённые глаза, тусклые растрёпанные волосы, заметно расплывшаяся талия… От некогда довольно милой девушки не осталась и следа! Они виделись всего полтора месяца назад, и Маша не ожидала столь разительных перемен. Да уж! Олегу можно было только посочувствовать. Приближающееся материнство не красило Ольгу. Её вид вызывал отвращение.

— Чего вылупилась? — зло зашипела Оля.

На её лице читалась явная, неприкрытая ненависть, но подобное проявление родственных чувств уже давным-давно не трогало Машу.

Лигорская в ответ равнодушно пожала плечами.

— На твоём месте я бы привела себя в порядок! Ты похожа на бомжиху! — спокойно ответила она и, вымыв посуду, покинула кухню.

— Мама, говорю тебе, она спит и видит, как бы увести у меня Олега! — заголосила старшая сестра, когда за Машей закрылась дверь ванной комнаты.

Ольга ещё долго жаловалась матери на кухне, плакала и причитала, а Машка, закрывшись в ванной, отвинтила краны, сбросила с себя одежду и встала у зеркала, разглядывая себя. Вид беременной сестры несколько поколебал уверенность девушки в том решении, которое она приняла в Василькове. Ей не хотелось бы походить на Ольку… Девушка вертелась перед зеркалом и так и этак, но не находила в своей точёной фигурке каких-либо изменений, заставивших бы её ужаснуться. Она была всё такой же стройной, а живот по-прежнему плоским, хоть там уже несколько недель жил маленький живой комочек, новая жизнь, которую сотворили они с Сафроновым. Маша погладила живот, пытаясь вообразить, каким будет их ребёнок, и улыбнулась, отчего-то уверенная, что это обязательно будет девочка. Хорошенькая, озорная, весёлая малышка, с которой они будут не просто мамой и дочкой, а ещё лучшими подружками и самыми близкими людьми. А Сафронов… Уже сейчас, спустя два дня после возвращения из деревни, вся их история казалась Маше какой-то нереальной иллюзией. Как будто всего случившегося и не было. Всё это ей просто приснилось. И только ребёнок был реальностью, но пока всего лишь абстрактной, вызывающей удивление, недоумение и любопытство, не более того. А что будет потом, Машка не загадывала. Лигорская была в таком возрасте, когда ещё твёрдо верилось, что будущее будет только таким, каким она захочет. Конечно, при условии, что девушка будет не только сидеть и мечтать, но и что-то делать, чтобы превратить мечты в реальность. Машка была амбициозна в плане собственной карьеры, и всё же так беззаботна, бесшабашна и ветрена. И даже её беременность не могла изменить это в ней. Выкупавшись, она оделась, высушила волосы, прихватила ключи от своего мотоцикла, рюкзак, солнечные очки и, не простившись, следом за отцом покинула квартиру. У подъезда её уже ждали друзья, и, оставив грусть в стенах своей комнаты, девушка окунулась в новый день…

Глава 2

Когда Маша уезжала из Василькова, мчала на своём мотоцикле по трассе, да и потом, в ту первую ночь в родительской квартире, она осознавала: жизнь не будет прежней, а посему придётся многое в ней пересмотреть и поменять. Но встреча с друзьями, покатушки по ночной столице, опьяняющий драйв и веселье заслонили собой все обещания, данные самой себе, и обстоятельства, которые им предшествовали. Последние недели лета они действительно зарабатывали тем, что раздавали флаеры и расклеивали объявления, а потом обедали шаурмой и до полуночи пропадали в подземных переходах, слушая концерты уличных музыкантов, прикалываясь и веселясь. Девушка поздно возвращалась домой и, закрывая дверь своей комнаты на ключ, сразу ложилась спать, слишком уставшая, чтобы думать и чувствовать. А может быть, ей просто не хотелось ни того, ни другого. Куда проще было, не прилагая особых усилий, плыть по течению и малодушно верить в то, что всё как-нибудь решится само собой.

Маше требовалась некая пауза и передышка. Ей нужны были силы, чтобы, оттолкнувшись, взлететь и покорить этот мир. А взять их было неоткуда. Проще было валять дурака, быть свободной, не привязанной ни к чему. Жить, как перекати-поле, довольствуясь малым, и смеяться, даже если очень хотелось плакать.

Но так ведь не могло продолжаться вечно. Прошла неделя, другая, третья, и до Маши постепенно стало доходить: в своей попытке стать прежней и забыть лето и Сафронова она напрасно тратит время. Пусть с ребятами не нужно было что-то решать, с ними было весело и прикольно, но не для того она училась в театральной студии, чтобы бегать по улицам и раздавать флаеры. История с Вадимом выбила её из колеи. В Василькове ей казалось, что она умрёт без него. Но здесь, в Минске, на своей территории, всё уже не было так болезненно и остро. А может быть, и сама Маша была не в том возрасте, когда разбитое сердце может стать концом жизни. Чего больше было в том, что случилось в деревне? Уязвлённого самолюбия и растоптанной гордости или же по-настоящему разбитого сердца? Сейчас Лигорская и сама, наверное, не могла бы со всей определённостью ответить. Просто в какой-то момент, рассматривая себя в зеркале, она приложила ладонь к животу и поняла, он больше не плоский. Это не испугало её, но и не вызвало каких-то невероятных эмоций, вроде проснувшегося вдруг материнского инстинкта. Просто заставило чётко осознать, что у неё есть немного времени и растрачивать его впустую она не может. Ребёнок…

Её положение здесь, в Минске, само по себе, было не так уж плохо, пусть родители и считали по-другому. С ребёнком будет непросто. Нет, даже не так. Она вообще не представляла, что будет делать с ним. Её уверенность в том, что вообще стоит рожать несколько пошатнулась. Только упрямое желание доказать Сафронову, что он был неправ, и утереть тем самым нос, удерживало её от похода к врачу и аборта.

Несколько месяцев девушка не заходила в кастинг-агентство и не была на студии «Беларусьфильма». Но однажды сентябрьским утром она не пошла с ребятами к станции метро, где они подрабатывали, а, принарядившись и подкрасившись, прихватила рюкзачок и отправилась напомнить о себе. Да, на какое-то время она забыла о своих планах, целях, мечтах и амбициях, но наваждение прошло, и Лигорская намерена была действовать.

Кастинги в Минске, конечно же, случались, и актёры требовались, но после первого же Машка поняла, что просто отвыкла от всего этого. Она привыкла перед камерой выкладываться по полной, вживаться в образ и, отрекаясь от себя, жить мыслями и эмоциями героя. Она не боялась камеры, более того, даже не замечала её. Но сейчас чувствовала себя зажатой, скованной и неуверенной. Её харизматичности и обаяния не хватало, чтобы получить роль, даже эпизодическую. И Машка сама это понимала. По сути, нужно было начинать всё сначала. Это расстраивало. Но вместе с тем это был будто вызов самой себе, и Маша его принимала. Она соглашалась на массовку, незначительные эпизоды, за которые и платили-то всего ничего. Но это было всё же лучше, чем раздавать флаеры и тусить в переходах. К тому же Машке всегда нравилась атмосфера съёмочной площадки и возможность общаться с разными творческими людьми. Это вселяло уверенность, отвлекало и не давало пасть духом. Лучше быть здесь, на площадке, чем дома. Там она предпочитала появляться ближе к ночи и исчезать, никем не замеченная. Ей казалось, что в родительской квартире так же не жаждут встреч с ней и в общем-то только рады её отсутствию, но она ошибалась. А может быть, просто с привычным пофигизмом не хотела считаться с мыслями и чувствами людей, которые её мало интересовали, например, такими, как муж её сестры. Для неё заигрывания и флирт с ним и те несколько поцелуев были всего лишь по приколу, на спор, не более того. Но ведь не зря старшая сестра истерила. Она-то чувствовала, видела, знала: муж не любит её больше, не хочет. Более того, в его мыслях, фантазиях и сердце живёт младшая сестра. И даже беременность Ольги, желанная для них обоих ещё год назад, не удержит Олега. Если только Машка поманит… А она может. Почему-то Оля в этом не сомневалась, а возможно, это стало просто паранойей. Бывало, она даже ночами не спала или просыпалась среди ночи и прислушивалась к дыханию мужа. Она боялась уснуть первой и, проснувшись, не найти его рядом. Он ведь мог пойти к Машке, они могли договориться. А уж про то, что муж и младшая сестра могли бы остаться одни в квартире… Нет, такого молодая женщина допустить не могла. И ей плевать было на то, как всё это сказывается на её самочувствии, внешнем виде или ребёнке. Для неё центром вселенной был муж, и она собиралась удержать его любой ценой. Оля даже не подозревала, что Олег чувствует себя мухой, попавшей в паутину и, лежа ночами без сна, думает, как вырваться отсюда, и мечтает о другой девушке. И с каждым днём всё отчетливее понимает с какой-то иступленной отчаянностью, что на всё пойдёт, чтобы добиться её. А пока ему следовало хотя бы остаться с ней наедине и поговорить. Но как это сделать, если Маша пропадает дни напролёт неизвестно где, а жена прилепилась к нему, как моллюск к раковине, и даже на полчаса не может оставить одного? Впрочем, безвыходных ситуаций не бывает, а уж тем более, если чего-то очень сильно захотеть…

Возвращаясь домой поздно, Машка могла позволить себе утром понежиться в постели и поспать подольше, предпочитая вставать уже после ухода родственников. Никуда не торопясь, она могла спокойно позавтракать, принять ванную, собраться и уйти, и это её вполне устраивало. Но однажды, когда она выходила из душа, завёрнутая в махровое полотенце, во входных дверях повернулся ключ. Лигорская с некоторым недоумением приостановилась в прихожей, а потом прибавила шагу, надеясь незамеченной укрыться в своей комнате. Но тот, кто вошёл, оказался проворнее. Маша открыла двери спальни, и в тот же момент в её руку впились чьи-то цепкие пальцы и толкнули к стене. Девушка вскрикнула и сильнее вцепилась в края полотенца, под которым, естественно, ничего не было, и оказалась лицом к лицу с Олегом.

— Вот мы и одни. Наконец-то, — сказал он, окидывая её всю жадным взглядом.

— Ты сошёл с ума? — возмутилась Лигорская, придя в себя от неожиданности. — Ну-ка сейчас же пусти меня и отойди! — скомандовала она, грозно сдвинув брови. — Ты что, вообще страх потерял? Или хочешь, чтоб Олька в порыве чувств прибила тебя? И меня с тобой заодно?

— Мне плевать на неё и на всех остальных тоже. Я хочу тебя, хочу продолжить там, где мы остановились. Ты нужна мне вся, Маша…

— Слушай, да моя сестрица явно отшибла тебе мозги. Ты что, не понял, что это был прикол. Ты мне вообще не нужен был. Я просто с ребятами поспорила и выиграла. Всё, финита ля комедия, понял? — девушка попробовала вырваться, но Олег держал её крепко.

— Нет, это ложь. Зачем ты так, я ведь знаю, что всё было иначе… — всё так же удерживая её одной рукой, другой парень потянулся к её груди, которая была прикрыта полотенцем. — Сейчас ты всё это говоришь из-за сестры и ребёнка, но на него мне тоже плевать. Я не хотел его, это всё Олька… Она надеется удержать меня таким образом. Но у неё ничего не выйдет. Я останусь с тобой. Я буду с тобой всегда. И сейчас, и потом… Пойдём в спальню? Я отпросился с работы, нам никто не помешает…

— Чего? — протянула девушка, изворачиваясь от его рук.

Она смотрела на парня, прикидывая в уме: он пьян или в самом деле не в себе, но всерьёз всё же не опасалась за себя. Хоть и была Маша Лигорская маленькая, но постоять за себя умела, не зря ведь на карате ходила.

— Ну чего ты строишь из себя недотрогу, я ведь всё знаю о твоих похождениях в Василькове! Но мне и на это плевать! Я схожу по тебе с ума… — Олег, изловчившись, схватил её руки и прижал их к стене…

Полотенце медленно сползло и упало к ногам девушки, а Олег опустил глаза, пожирая взглядом её обнаженное тело… Впрочем, длилось это не больше секунды. Машка среагировала молниеносно, заехав ему между ног… Мужчина охнул и согнулся пополам, выпуская её руки, а девушка, присев, подобрала полотенце и прижала его к груди.

— Попробуй ещё хоть раз прикоснуться ко мне! — процедила Лигорская.

— Больно! — простонал Олежка. — Однажды ты мне за всё ответишь…

— Ага! — хмыкнула девушка, собираясь оттолкнуть его и скрыться в своей комнате, но не успела.

Входная дверь распахнулась, ударившись о стену прихожей, и в проёме возникла старшая сестра.

— Я так и знала! — закричала Ольга. — Ах ты, негодяйка рыжая… — сестрица ринулась к ним, а Машка что есть силы оттолкнула от себя Олега. Он налетел на свою благоверную, и они вдвоём, не устояв на ногах, повалились на пол, а Маша шмыгнула в свою комнату и заперлась.

В этот день из спальни девушка так и не решилась выйти, потому что за дверями началось такое… Олька причитала и ругалась. Олег угрюмо молчал. Потом сестрица стала звонить матери, а потом и вовсе собралась умирать. Вера Михайловна отпросилась с работы и примчалась домой. Испугавшись за здоровье старшей дочери и будущего внука, она вызвала скорую. Ольгу увезли в больницу с признаками выкидыша, а Олег, не произнеся за всё это время ни слова, просто ушёл из квартиры. Мама, естественно, помчалась в больницу. Маша, наслушавшись за весь день всякого, решила, что больше не останется в этом дурдоме ни дня. Не могла она больше вот так шифроваться, всё время воровато красться и постоянно чувствовать враждебное настроение окружающих. Шёл третий месяц её беременности. В конце концов, в её положении противопоказано волнение. Пора выметаться отсюда. Но вот куда? И чем платить за жильё? С её-то гонорарами артиста второго плана и массовки едва хватит на еду. Впрочем, кое-какие мысли по этому поводу у девушки были…

Не раз за весь этот день звонили ребята и звали на тусовку, но она отказалась. До вечера она просидела за ноутбуком, в поисках хоть какого-то жилья, а ещё разместила объявление о продаже своего мотоцикла. Расставаться с ним было жалко. Но Лигорская понимала, что нескоро снова сможет гонять на нём. Просто держать его в отцовском гараже и приходить раз в неделю, чтобы полюбоваться и стереть пыль, тоже не вариант. Он почти новый, и денег от его продажи хватит на несколько месяцев. Что будет потом, когда закончатся деньги, девушка старалась не думать, будучи уверенной: всё наладится.

Через неделю Олю выписали из больницы. У неё всё же случился выкидыш, а дома ждал ещё один неприятный сюрприз.

Вместе с ребёнком старшая сестра потеряла и мужа. Олег забрал свои вещи и ушёл. Он не отвечал на звонки и избегал встреч. Конечно, для молодой женщины это стало ударом. И естественно, во всём произошедшем она обвинила младшую сестру. И вечерами, если отца не было дома, а Маша рано возвращалась, Оля устраивала страшные скандалы, проклиная на чём свет стоит Машу. И это было невыносимо.

Лигорская просматривала объявления по комнатам и квартирам и пару раз даже съездила посмотреть некоторые варианты. Но ни один из них ей не подошёл. Квартиры были неимоверно дорогие для неё, а комнаты в общежитиях и коммуналках пугали ремонтом и интерьером. В конечном счете на помощь пришли друзья: кто-то из них вспомнил, что у родственников пустует комната в общежитии. Вариант, конечно, так себе, зато они готовы сдать её за квартплату. Маша съездила за ключами и решила больше не тянуть. Пусть эта комната была не лучше тех, которые она уже смотрела, но ведь можно было потом сделать ремонт. К тому же подкупало наличие хоть какой-то мебели. Забрать что-то из дома она не могла, да и мама вряд ли позволит, а покупать новую было не на что.

Маша сложила свои вещи, подушку, одеяло, постельное бельё, ноутбук и, попросив ребят помочь всё это перевезти, объявила родителям о своём решении. Конечно, можно было съехать в один из тех дней, когда папа и мама были на работе, оставив им записку, но Машка не смогла так поступить, хоть и понимала: так куда проще…

У родителей эта новость, как ни странно, вызвала некоторый ступор.

Лигорский первым пришёл в себя и, сдвинув брови, грозно взглянул на жену.

— Вера, это твоих рук дело? Вы опять с Ольгой взялись за старое?

— Угомонись, Коля, — шикнула женщина на мужа. — Маша тебе незачем уезжать! Мы тебя не гоним…

— Разве? — не смогла сдержать сарказма девушка. — Впрочем это уже неважно. И дело вовсе не в вас! Я сама хочу съехать!

— Куда? И на что ты собираешься снимать жильё? Или ты с кем-то жить вздумала? Маша, не пори горячку!

— Успокойся, мама! Я просто съезжаю от вас, а на что я буду снимать жильё и как буду жить дальше, пусть тебя не беспокоит. Если уезжаю, значит проживу! Я просто не могу больше оставаться здесь! — парировала девушка.

— Ну, в этом я тебя, конечно, понимаю, дочка! В нынешней обстановке можно двинуться умом! — неожиданно поддержал её отец.

— Лигорский, помолчи! — одёрнула его Вера Михайловна.

Она хотела было ещё что-то добавить, но тут дверь в комнате старшей сестры распахнулась, и на пороге появилась Оля.

— Мама, да неужели неясно, куда она собралась! Они с Олегом всё заранее спланировали! Они ведь и меня до выкидыша довели, развязав себе руки! — запричитала сестрица.

— Слушай, Ольга, да кому нужен твой Олег?! Вырвавшись из этой квартиры и избавившись от тебя, он ни за что не захочет больше иметь дело с кем-то из нашей семьи! — стараясь сохранять спокойствие, сказал Лигорский, но было видно, что это ему даётся с трудом.

— Да он же из-за неё ушёл, а теперь они точно свили где-то любовное гнёздышко. Она к нему бежит…

— Оля, заткнись и иди к себе в комнату! Тебе что врач сказал? Не нервничать. Вот и успокойся! Нужен ей твой Олег, как прошлогодний снег! — рявкнул отец. И Оле ничего другого не оставалось, как скрыться в своей комнате.

— Маша, лучше расскажи нам всё! Расскажи, пока ещё не поздно и ты не вляпалась в скверную историю! — настаивала на своём мама. — Ты что, может, с наркотиками связалась? Ты знаешь, что тебя посадят, если попадёшься. Маша, одумайся…

Лигорская тяжело вздохнула. И чего это мама к ней привязалась? Сама же хотела, чтобы она съехала, а теперь вот возмущается и допытывается! Прислонившись к дверному косяку, девушка смотрела на своих родителей и не чувствовала по отношению к ним ничего. Она не обижалась на них. Просто хотела уехать и не встречаться с ними по крайней мере до рождения ребёнка. Она устала от них. Устала от вечной критики, придирок и неодобрения.

— Мам, может, я и безбашенная, но отнюдь не дура. Какие наркотики? Ты о чём? Я просто хочу жить самостоятельно и делать то, что мне вздумается!

— Можно подумать, живя с нами под одной крышей, ты делала то, что мы хотели! — мама вошла в кураж.

Девушка не сочла нужным ей отвечать.

— Пап, поможешь мне снести вещи вниз? — она обернулась к отцу, понимая, что с матерью бесполезно продолжать разговор. Это всё равно никуда не приведёт.

— Я могу тебя отвезти!

— Нет, не надо. Меня друзья внизу ждут!

— Вот, Маша, у тебя, как всегда, друзья на первом месте! Ты хоть раз подумала бы, как пагубно их влияние. Мы с отцом столько для тебя сделали, а благодарности никакой. И сейчас тоже… Ты б хоть раз нас послушала, — кричала Вера Михайловна.

— Мама, спасибо за всё, но дальше я сама! И можешь не переживать, обратно я не прибегу, даже если набью себе шишку! — бросила она напоследок и, отвернувшись, скрылась в своей комнате.

Они с отцом снесли вниз её вещи, а там уже ребята быстренько загрузили всё в багажник «Жигулей», который, по всей вероятности, одолжили у кого-то из родителей.

— Ну, я поеду, пап, — обернулась девушка к отцу и как-то неловко обняла его на прощание.

— Маш, ну ты это… Звони, не пропадай, заходи и сообщи нам адрес. Может, мы с матерью как-нибудь в гости зайдём. И вообще, если что нужно будет, тоже звони. И ещё, вот, — отец вытащил из кармана несколько денежных купюр. — Возьми. Тебе пригодятся.

— Пап…

— Бери-бери, — мужчина почти силой всучил ей деньги. — И не обижайся на мать. Она, правда, хотела как лучше, — сказал он и как-то виновато отвёл глаза.

Лигорский чувствовал себя виновным за то, что доверил воспитание детей жене. За то, что любил Ольгу больше и ничего не сделал для того, чтобы примирить детей. Они с женой с детства считали Машку вредной хулиганкой, а Олю милым и безвредным ребёнком. И только сейчас он понял, как обстоят дела на самом деле. Оля с детства была эгоистична и избалованна, и в этом, безусловно, были виноваты они. А Машка, наверное, чувствовала, что её меньше любили, оттого и отдалилась от них. Делая всё по-своему, она тем самым давала им понять, что не нуждается в их поддержке или одобрении. Ведь она не смогла получить от них самого главного — безусловной родительской любви. Конечно, они одевали её, кормили и давали ей деньги на карманные расходы. А ещё критиковали и не одобряли все двадцать лет! А теперь Машка выросла и выбрала свой путь в жизни! Она уходила от них, и Лигорский был уверен: как бы ни сложилась её жизнь, назад дочь не вернётся. И не простит их, даже если они очень будут просить.

— Пап, будете в Василькове, обнимите за меня бабушку и скажите, что я её люблю. Я пока не смогу приехать к ней, но как только определюсь со всем, обязательно навещу!

— Маш, ты так говоришь, как будто прощаешься с нами навсегда. Ты же будешь заходить и звонить, правда? А когда устроишься, сообщишь нам?

— Я не могу этого обещать. Но я позвоню, правда, папа!

— Маша…

— Пап, мне пора, ребята уже заждались.

Вещи были загружены в багажник, и, в последний раз махнув отцу на прощание, Маша забралась в авто и захлопнула за собой дверцу. Мотор взревел, и «Жигули» вырулили со двора. А Лигорская даже не обернулась взглянуть в последний раз на родной подъезд. Это теперь тоже стало прошлым, и она отворачивалась от него, как отворачивалась в последнее время от всего, что так или иначе могло ранить и причинить боль. Она должна думать только о будущем и смотреть вперёд!

Ехать пришлось довольно долго, так как общежитие, где она сняла комнату, находилось в другом конце города. Почти всю дорогу ребята молчали, но, когда увидели обшарпанное здание пятиэтажки, не смогли остаться безучастными.

— Машка, ты уверена, что правда сможешь здесь жить? — вдруг поддавшись сомнениям, уточнили они.

— Да ладно вам, можно подумать, я принцесса! Это только с виду у здания такой обшарпанный вид, внутри нормально. Люди ж как-то живут здесь, и я проживу! — спокойно ответила девушка.

— Так-то люди! Они, должно быть, привыкли… Ведь известно, какой в таких общежитиях контингент… Как ты собираешься жить среди них? А если случится чего?

— Ничего не случится! К тому же я могу постоять за себя! — убеждённо заявила девушка. — Пока я могу позволить себе только комнату в этом общежитии. Но постараюсь не задержаться здесь надолго! Как только смогу заплатить за что-то более приличное, тут же перееду. А пока я буду жить здесь.

— Маш, неужели тебе это так необходимо? Неужели дома действительно всё так плохо?

— Мне это правда необходимо, и есть ряд причин, чтобы бежать из родительской квартиры без оглядки. Но даже если бы не каждодневные скандалы и упрёки, мне всё равно пришлось бы в скором времени уехать. Мама просто нс позволила бы мне остаться дома и превратила бы мою жизнь в ад! А так… Я свободна и с каждой минутой понимаю всё больше, как бы всё ни сложилось в дальнейшем, сейчас я приняла правильное решение.

— Маш, ты что-то темнишь…

— Ну если только чуть-чуть! — девушка улыбнулась. — Вы упадёте, если скажу!

— Тебя что, утвердили на главную роль?

— Ты закрутила роман с известным актёром? — тут же принялись гадать парни.

— Нет, я беременна! — призналась она.

— Чего? — уставились на неё ребята, не поверив её словам. — Да ты разыгрываешь нас, что ли? Слушай, Машка, это вообще ни капли не смешная шутка.

— Это не шутка. Это правда. Весной я стану мамой!

— Блин… Так ты это… Ты что, не одна здесь жить будешь? С отцом ребёнка? Кстати, кто он? Явно не из нашей тусовки! Ты что, в своей глуши роман закрутила с кем-то? — Машку тут же засыпали вопросами.

— Я буду жить одна. А потом со своим ребёнком. Папы у нас не будет. И мне не хотелось бы больше говорить об этом.

— Блин, Машка, ну ты… Так ты поэтому продала свой мотоцикл?

— Да, поэтому, — кивнула она. — Гонять на нём как раньше я уже не могу, а деньги мне нужны!

— Слушай, а ты уверена, что справишься? — не отставали ребята. — Ну, как бы, если одна, это и понятно, а с ребёнком… Слушай, а здорово, если у тебя будет пацан!

— Я хочу дочку!

— Девчонку… Не, ну если только похожую на тебя… Маш, а в поликлинику ты уже ходила?

— Нет, я же не работаю, мне декрет оформлять не нужно. Чувствую себя хорошо, позже схожу, если что! — беззаботно отмахнулась от них девушка.

— Не-не, Маш, ты сейчас иди, там дело вовсе не в том, работаешь ты или нет. Во всём этом есть куча разных заморочек. Я тебе отвечаю, моя сеструха, когда становилась на учёт, там такая канитель была… Ты, короче, завтра давай дуй к доктору… Хочешь, свозим тебя?

— Ну ладно, давайте подъезжайте с утра! Так и быть, сходим к этому самому доктору, а теперь, может быть, будем уже выгружаться? — улыбнувшись, предложила она, тронутая заботой друзей.

За ребятами закрылась дверь, и Маша осталась одна в небольшой комнате, оклеенной старыми выцветшими обоями, с побеленным потолком и полом, на котором облупилась краска. Ремонт здесь делали давно, но несмотря на это в комнате царил порядок. Хозяева были нормальными людьми. Несколько лет назад они получили квартиру, а комнату всё как-то не решались сдать. И если бы их об этом не попросил племянник, она бы, наверное, ещё долго простояла пустой. Здесь хозяева оставили кое-что из старой мебели, что для девушки было немаловажно. А главное, входная дверь была довольно массивной и запиралась на два замка.

Несколько минут Маша Лигорская просто стояла и смотрела на сумки, чемоданы и коробки вокруг себя, а потом опустилась на единственный стул, сняла куртку и расстегнула пуговицу в джинсах, которые уже стали немного маловаты.

Что ж, новое жилище выглядело довольно уныло, как и начавшийся за окном дождь. К тому же стычка с родителями и переезд утомили её. Сейчас просто забраться бы под плед и полежать, но девушка не позволила себе раскиснуть. Бодренько поднявшись, она принялась распаковывать вещи и приводить комнату в порядок.

А к вечеру на окне уже висели занавески. Кровать была застлана чистым постельным бельём и стёганым покрывалом, на котором расположился белый плюшевый мишка, с которым Маша любила засыпать. Вещи удалось вместить в узкий платяной шкаф, а в тумбочку — любимые книги. Сверху она поставила ночник и фотографию в рамке, на которой была запечатлена с бабушкой этим летом. Ноутбук положила на подоконник, как и все косметические средства. А прямо на стол — все кухонные принадлежности. Их было совсем немного, и к вечеру стало понятно: ей даже не в чем вскипятить себе воду. Но эту проблему девушка быстро решила, отправившись в магазин и купив не только электрочайник, но и кастрюльку, сковороду, какие-то прихватки и продукты на первое время. Начиналась самостоятельная жизнь. Значит, готовить, стирать, утюжить и убираться придётся самой, а у неё не было ни утюга, ни тазика, ни гладильной доски. Но эту проблему девушка оставила на завтра. Исследовав коридор, она отыскала душ и туалет, а также заглянула на кухню, где предстояло периодически готовить еду.

Потом вернулась к себе, заварила чай, сделала бутерброды, забралась с ногами на единственный стул и огляделась.

В результате её стараний комната выглядела мило и уютно. Конечно, не помешал бы ещё ковёр на пол и абажур на безликую лампочку под потолком, но пока придётся обойтись без них. Комната была небольшой, и в ней уже сейчас было тесновато. Если до рождения ребёнка ничего не изменится, придётся выбирать что-то одно — либо коляску, либо кроватку. Обе здесь просто не поместятся. А ещё ей необходим был холодильник, хотя бы самый крошечный, но и его Маша не могла себе позволить. Денег было в обрез, и нужно было экономить. Да и куда его здесь поставить? А вообще скоро зима, а значит можно хранить продукты на карнизах, за окном.

Поужинав, девушка сходила в душ, а потом, переодевшись в пижаму, улеглась в постель с очередной книгой по актёрскому мастерству.

Первую ночь в своём новом жилище Маша спала как убитая, прижимая плюшевого медведя. Только утром она вспомнила, что ни разу за вчерашний день не вспомнила об ушедшем лете.

Глава 3

Тяжело давались Маше Лигорской эти первые дни и недели самостоятельной жизни. Как-то иначе представлялось ей всё. Хотя девушка была совершенно нетребовательна в быту, мало приятного было в том, что туалет, душ и кухню, на которой она почти не появлялась, приходилось делить с чужими людьми, настроенными к ней не очень дружелюбно. На их этаже в общежитии жили женщины лет сорока и бабушки, которым было далеко за шестьдесят. И появление двадцатилетней незамужней особы, у которой время от времени собиралась компания ребят, они восприняли настороженно, не ожидая от такого соседства ничего хорошего. А ещё были дежурства, во время которых полагалось целую неделю убирать на кухне и в санузле, и этого невозможно было избежать.

Ещё одним испытанием стали походы в женскую консультацию, бесконечные анализы, врачи, процедуры, приёмы и очереди, в которых ей приходилось просиживать часами. Но ещё больше бесила предвзятость и молчаливое осуждение врача, ведь в графе «отец» у Лигорской стоял прочерк. Машку злили и выводили из себя надменные взгляды этой уже не молодой докторши, которая возомнила о себе невесть что и не скрывала этого. Для неё Лигорская была просто гулящей девкой и не более того.

Шёл пятый месяц её беременности. Она пополнена, и скрывать своё положение на кастингах и перед отцом, который иногда звонил и привозил втихаря от матери деньги, было всё сложнее. Впрочем, деньги были не только от отца. Из Василькова деньги для неё передавала бабушка. А когда она узнала, что любимая внучка теперь живёт отдельно, попросила отвезти ей картошку и овощи, что-то из солений и зачем-то даже перьевую подушку, которую баба Антоля сама насыпала. Маше было стыдно брать деньги как от отца, так и от бабушки. Она ведь знала, что приходилось выслушивать старушке от Веры Михайловны по этому поводу. Но эпизодических ролей становилось всё меньше, а за массовку и вовсе платили сущие копейки. Дальше в финансовом плане будет ещё тяжелее. Девушка это понимала. Не спасут и те деньги, которые положены молодым мамочкам при рождении ребёнка. И всё же какой-то внутренний стержень не давал ей расклеиться, отчаяться или сломаться. Лигорская не боялась, знала, что справится. Что-то придумает или что-нибудь случится, и станет лучше, чем сейчас. Ведь после чёрной полосы всегда приходит светлая. Так будет не всегда, а все те, кто сейчас пытается унизить её и оскорбить, ещё услышат о ней. Она всем им утрёт нос, и первым в этом списке будет Сафронов…

Как и когда она сможет насолить именно ему, Лигорская не знала. Но сам факт того, что она носила его ребёнка, которого Вадим никогда не узнает, уже наполнял её какой-то злой радостью. Однажды, когда она станет известной актрисой, он увидит её ребёнка на обложке журнала и пожалеет о своих словах. Мужчина захочет увидеть дочь, но Лигорская ему этого не позволит, даже если он на коленях будет просить.

А это обязательно случится. Как мантру, молитву или заклинание, она повторяла это про себя каждый день и держалась. Не падала духом ещё и благодаря своим друзьям. Пусть они были шалопаями, которые беззаботно прожигали жизнь и не заморачивались сложностями, но они могли оценить и понять всю сложность Машиного положения. Ребята притащили девушке гладильную доску и утюг, ковёр и тазик, чашки, из которых пили у неё чай. Близилась зима. На улице заметно похолодало. И они уже не могли как раньше тусить на старом аэродроме и в переходах метро, поэтому стали собираться у девушки и тащили в её комнату всё нужное и ненужное. Но самым главным была детская кроватка, которая пока стояла в разобранном виде у стены. Ребята обещали собрать её, как только в этом появится необходимость. Чья-та младшая сестрёнка выросла из этой кроватки, и её привезли Маше.

Лигорская всегда радовалась приходу ребят. Их присутствие разгоняло тоску, которая в это время года была неизбежна. И девушка в такие вечера, окрашенные анекдотами, приколами, весёлыми историями и взрывами смеха, очень жалела, что у неё нет старшего брата.

Ближе к Новому году на очередных съёмках к Маше подошёл ассистент режиссёра и, деликатно осведомившись о её положении, предложил поучаствовать в проекте, который запускался новым медицинским центром, рассчитанном на мать и дитя. Этот центр имел хороший рекламный бюджет и искал не просто красивую беременную молодую женщину, которая готова красоваться на баннерах, а именно актрису, знаменитость. Маша скептически усмехнулась, но взяла предложенную визитку. И пошла на встречу, которую ей назначили в частном порядке. Не на кастинг, потому как в Минске в это время года не нашлось беременных актрис, готовых сняться в рекламе. И неожиданно ей повезло. Она им подходила. Более того, после фотопроб с Лигорской подписали долгосрочный контракт, в котором в дальнейшем подразумевалось участие в рекламной кампании не только её самой, но и новорождённого малыша. Возможно, Маша не до конца осознавала, что делает и во что ввязывается, но сумма ежемесячных отчислений была такой, что думать она могла лишь о том, на что потратит эти деньги.

Уже на следующий день работа закипела. Студия, фотосъёмки, работа с визажистами и стилистами. Её участие в рекламной кампании, подразумевало не только фото на баннерах, билбордах, но и проспекты, визитки и другую печатную рекламу. И конечно же, видеоряд. До Нового года оставалось несколько дней, когда на дорожных баннерах Минска появилась реклама нового медицинского центра, лицом которого стала хорошенькая рыжеволосая актриса — Мария Лигорская — с округлившимся животиком и ямочками на щеках. Она приглашала всех будущих мамочек прийти именно в их медицинский центр, который обещал высокую квалификацию специалистов, широкий спектр услуг, новейшее оборудование и относительно приемлемые цены. Тут же реклама пошла и по телевизору. И разразился скандал. Впрочем, Маша понимала, что может последовать, когда все родственники, а в первую очередь мама, увидят её беременной. Звонок от родителей поступил незамедлительно. Мама говорила очень долго, много и эмоционально. Она требовала признаться, кто отец её ребёнка, давила на совесть и мораль, жалость и приличия. Называла её поступок позором, который пал на них с отцом и из-за которого они теперь людям в глаза не смогут смотреть. Просила подумать о психическом здоровье сестры, которая уверена, что ребёнок от Олега. Ведь он подал на развод и знать не желал Ольгу, а та ходила по психотерапевтам и глотала транквилизаторы.

Маша слушала маму и не пыталась ни оправдаться, ни объясниться. Когда женщина выдохлась и замолчала, девушка просто нажала на отбой и внесла номер в чёрный список. В тот момент Мария отчётливо поняла, что лишилась родителей навсегда. Но это не поколебало её уверенности. Со свойственным упрямством она шла вперёд, с лёгкостью расставаясь со всем, что могло бы помешать и стать преградой.

Новый год Маша встретила с ребятами в общежитии, умудрившись нарядить маленькую ёлочку и накрыть стол. Ребята пили шампанское и веселились, играли на гитаре и болтали, загадывали желания под бой курантов и смотрели фейерверки, которые запускали у них во дворе. А потом отправились на улицу, где играли в снежки и качались в снегу, как дети, взрывали петарды и смеялись.

На следующий день, проснувшись ближе к обеду, девушка поехала в центр города. Она любила бывать на Немиге и бродить по узким улочкам Троицкого предместья, спускаться к Свислочи или просто стоять на мосту. На телефон то и дело приходили сообщения с поздравлениями: звонили ребята из кастинг-агентства. Представители медицинского центра ещё накануне прислали ей подарок. Многочисленные знакомые желали всего хорошего, и Лигорская со свойственным ей оптимизмом верила: всё так и будет. Пусть сейчас она была одна в этом большом городе, но девушка не чувствовала себя больше одинокой. И снова думала о двух людях, о которых не могла не думать… О бабушке, которой накануне праздников отправила открытку, уверенная, что почтальон обязательно прочтёт старушке все пожелания. И о Сафронове. Она хотела бы о нём не думать и не могла. Где он сейчас? С кем и как встретил этот праздник? Вспомнил ли хоть раз за все эти месяцы о ней? И что почувствовал, когда увидел её беременную? Пожалел ли, что тогда оттолкнул её, не поверил и причинил ей боль, или по-прежнему уверен, что ребёнок не его, и лишь скептически усмехнулся, узнав её? Маше очень хотелось бы его ненавидеть, презирать или забыть, но она не могла. Всё так же продолжало саднить уязвлённое самолюбие и растоптанная гордость. По-прежнему внутри что-то ныло, причиняя боль. Она смеялась, веселилась, прикалывалась, ко всему относясь играючи, но только не наедине с собой…

После Нового года девушке предложили ещё один контракт. На этот раз это был большой магазин для мам и детишек. Маша с радостью приняла предложение и, возможно, благодаря этим двум контрактам о ней стало известно в более широких кругах столицы. Девушку стали приглашать на телевидение в программы, главной темой которых было будущее материнство. Находясь в студии, не нужно было о чём-то особо распространяться, просто улыбаться, изображая безмятежность и счастье, кивать, поддакивать и получать за участие деньги. Машу это не напрягало, наоборот, развлекало и заставляло держать себя в форме настолько, насколько это вообще было возможно в том положении, в котором она сейчас пребывала. Часто, глядя на себя в зеркало, Маша критично сжимала губы и сравнивала себя с женщиной-сферой. Она достаточно много прибавила во время беременности и не находила в этом ничего привлекательного.

После семи месяцев беременности девушка перестала принимать какие-либо предложения, касающиеся съёмок и рекламы, и теперь нечасто выходила на улицу, тяготясь своим положением и погодой за окном.

Наконец эта долгая зима закончилась. В марте снег почти растаял, лишь кое-где ещё остались серые грязные пятна. Холодная дымка весенних облаков к обеду исчезала, и над серым озябшим городом простиралось невероятно голубое и высокое небо. Солнце, ослепляя яркими лучами, чуть-чуть согревало и поднимало настроение. Несмотря на то, что по ночам ещё подмораживало, а днём было грязно, дышалось так легко!

Маша наслаждалась приходом весны всё больше из окна своей комнатки, потому что спускаться по лестнице и просто долго ходить становилось труднее. Она была неуклюжей и большой. У неё отекали ноги. Девушка с трудом могла приготовить себе поесть, а уж постирать и вовсе нормально не получалась. Последний месяц беременности очень измучил её. Она плохо выглядела, но подобное уже не могло расстроить. Лигорская мечтала лишь о том, чтобы ребёнок поскорее родился и всё это осталось позади. О том, как это произойдёт она не думала, как и о том, что будет, когда она привезёт новорождённую домой. Она устала морально и физически. Девушке хотелось прежней лёгкости и свободы. Маша чувствовала себя узницей собственного тела, и всё это ужасно раздражало. В женской консультации с некоторым беспокойством посматривали на её живот и предлагали лечь в больницу, но Машка отказывалась. Уж лучше быть одной, чем терпеть круглосуточное общество других мамочек и слышать вопросы, на которые ей не хотелось отвечать. Девушке казалось, что утомительней и ужасней последних недель беременности уже ничего не может быть.

Проснувшись однажды среди ночи, Маша Лигорская несколько минут просто лежала и не могла понять, что же её разбудило. Она лежала на спине, и всё вокруг было прежним. Девушка не сразу поняла, что простыня под ней мокрая, точно так же, как и футболка. Маша попробовала подняться, но вдруг сильная боль пронзила её всю. От неожиданности она закричала и упала на подушку. И вот так лежала какое-то время, боясь шелохнуться или вздохнуть полной грудью. Боль в пояснице волной разбегалась по всему телу и постепенно угасала. Пот выступил у Маши на лбу, а сердце от страха и близкой паники забилось с перебоями. Скорее всего, у неё начинались роды. Умом она это понимала, но понимала так же и другое: она не сможет встать, чтобы вызвать скорую помощь, одеться и собрать всё самое необходимое с собой в роддом.

Слёзы страха и отчаяния медленно заструились по щекам. Кажется, никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой. И никогда так отчаянно не нуждалась в присутствии близкого человека… Вадима. Очень хотелось вцепиться в его ладонь, большую, сильную, нежную, не отводить взгляда от его серых глаз и черпать силу в его непоколебимом спокойствии. Но она была одна. Ведь даже соседей всё это время Маша сторонилась и сейчас не могла просить их о помощи. Да и как просить, ведь на дворе глубокая ночь и никому на всём белом свете до неё нет дела?!

Внутри неё происходило что-то неладное, и неприятные ощущения всё нарастали. Закусив нижнюю губу, чтобы не закричать, девушка кое-как всё же сползла с постели и чуть не упала от нового приступа боли. Неведомая сила внутри, казалось, разрывала её на тысячи частей, причиняя нестерпимую боль. Но Маша заставила себя взять телефон и вызвать скорую, а потом стала медленно собираться, то и дело останавливаясь, чтобы перенести новые приступы боли.

Когда приехала скорая, Лигорская была полностью одета и даже успела собрать сумку с вещами для будущего ребёнка.

Фельдшер поднялась на третий этаж, помогла ей запереть дверь и спуститься вниз. Маша до крови искусала губы, стараясь не вскрикивать, а новые приступы боли, становились всё чаще и чаще. Девушка почти не помнила, как они приехали в больницу. Она уже не могла идти, её переложили на каталку, и все последующие часы потонули в непрерывных родовых муках.

Маша Лигорская не слышала, как закричал её ребёнок. В этот момент она просто лишилась чувств. А когда очнулась и открыла глаза, увидела, что находится в светлой комнате, залитой ярким светом ламп. Она лежала в палате, где кроме неё находились ещё несколько женщин. Первое, что почувствовала девушка, когда открыла глаза, было ощущение лёгкости во всём теле, которой она давно не ощущала. И больше не было так ужасно больно. Она чувствовала себя слабой и уставшей. И всё, чего хотелось в этот момент, просто снова отвернуться к стене и уснуть. Маша снова закрыла глаза, засыпая, коснулась ладонью живота и не обнаружила прежней округлости.

«Значит, ребёнок родился… Интересно, с ним всё в порядке? Должно быть всё хорошо. Ведь я молода и здорова. Наверное, следует попросить принести её, посмотреть, покормить, взять на руки. Нет, потом… Блин, соседки решат, что я плохая мать… Ну и пусть! Не могу сейчас, нет сил…»

Маша зарылась лицом в подушку и натянула на голову одеяло.

Спустя несколько часов девушка проснулась. День клонился к вечеру, и в палате царило оживление. Новорождённых принесли к мамочкам для кормления, но колыбелька, которая стояла у её кровати, была пуста.

Лигорская приподнялась на подушке и огляделась. Внутри всё ещё ныло, и было такое ощущение, будто её переехал трактор. Но сейчас это уже не волновало Машу. Она хотела видеть своего ребёнка.

Отбросив в сторону одеяло, она кое-как поднялась с кровати и, запахнув полы халата, вышла в коридор. Девушка шла, опираясь о стену и оглядывалась по сторонам, пока не наткнулась на огромное окно, закрытое жалюзи, которые сейчас были приподняты. За окном в кювезах лежали туго спеленатые младенцы, удивительно похожие между собой — с красными и сморщенными личиками и узким разрезом глаз. Среди них ведь должна быть и её малышка, но сколько бы Машка не вглядывалась, определить её не смогла. Медсестра, которая ухаживала за новорождёнными, заметив её, улыбнулась и вышла из детского отделения.

— Здравствуйте! Вы проснулись? Как себя чувствуете? — поинтересовалась она.

— Хорошо, — только и сказала Маша, не отрывая взгляда от деток.

— Пытаетесь угадать, где ваша? — поняв её, снова спросила медсестра.

— Кажется, они все на одно лицо, — призналась девушка.

— Ну если только в самом начале. Ваша фамилия Лигорская, так?

Девушка в ответ лишь кивнула.

— Ваша малышка вон та, что слева. Та, которая щёчки кулачками поджимает. Упрямая. Как ни пытались туго спеленать, всё равно вытаскивает ручки. Идите в палату. Я принесу вам ребёнка! — пообещала медсестра.

Лигорская перевела взгляд на кювез и почувствовала, как от внезапно подступивших слёз расплывается картинка.

— Да, спасибо! — кивнула она, сглатывая ком в горле, но не сразу смогла отвернуться, чтобы уйти. Маша вглядывалась в личико малышки, и то, что несколько минут назад казалось размытой картинкой, приобретало чёткие очертания… Прядь светлых волосиков на лбу, пухлые губки и ямочки в уголках, круглые щёчки и упрямый подбородочек. Вдруг показалось странным, как же она не узнала свою дочку, ведь та была так похожа на Вадима.

В положенный срок Машу с дочкой выписали домой. Собираясь в роддом, девушка взяла с собой всё необходимое, понимая, что встречать её никто не будет. Конечно, друзья звонили, поздравляли и интересовались, когда их выпишут из роддома, но и словом не обмолвились о том, что будут встречать. Поэтому для неё их приезд к роддому с цветами, конфетами и шарами стал настоящим сюрпризом. Они поблагодарили медперсонал, вручили Маше цветы и, вызвав такси, повезли её домой.

В городе уже вовсю буйствовал апрель. Минск, казалось, проснулся после зимней спячки, и жизнь на улицах била ключом. Допоздна тротуары и площади были переполнены людьми. Никому не хотелось сидеть дома. Тёплая солнечная погода звала на улицу, а прохладные звёздные ночи обещали романтические приключения.

Маша Лигорская, вернувшись в своё общежитие с малышкой, тоже предпочитала не сидеть больше в четырёх стенах, а больше времени проводить на свежем воздухе. Дочку девушка назвала Екатериной, записав на свою фамилию и отчество. О том, чтобы дать маленькой Кате фамилию отца не могло быть и речи. Машка точно знала: Сафронов больше никогда не появится в их жизни. Время стирает всё, и воспоминания в том числе. К тому же она не была для него чем-то особенным, серьёзным. Даже если он и видел её в рекламе, это всё равно ничего не значило. Он уверен, что ребёнок был чей угодно, но только не его… И даже если он увидит, что Катюша так похожа на него, это ничего не изменит. Лигорская в этом не сомневалась. У него другая жизнь. Возможно, семья. Так бывает. Это не редкость. Ну что ж, значит Катюша принадлежит только ей. И Maшa будет любить её за двоих и сделает всё возможное и невозможное, чтобы девочка росла, как маленькая принцесса.

Следующие несколько месяцев Маша Лигорская не отлипала от дочки. Не желая для себя другого общества, лишь иногда разбавляла его встречами с друзьями и съёмками. Вначале, как и было прописано в контракте, она снялась с двухмесячной малышкой в новом рекламном ролике, потом была реклама подгузников и детского питания, участие в нескольких телепрограммах, куда её приглашали в качестве гостьи. Всё это было здорово, конечно, и приносило Маше кое-какие деньги, но это не было тем, о чём мечталось. Она хотела сниматься в кино, настоящем кино. Время шло, а предложений не поступало. Но даже если бы они и были, как бы она смогла работать? Катюше было всего несколько месяцев, и мама ей нужна была круглосуточно. После трёх месяцев о грудном кормлении пришлось забыть, но легче от этого не стало. Приходилось подбирать смесь, пугаться колик и высыпаний, не спать ночами, стирать все вещи руками, без конца утюжить горы пелёнок, купать, баюкать, развлекать, иногда вспоминая и о собственных нуждах. Машка не жаловалась, но всему этому приходилось учиться. Не всё получалось с первого раза, а поэтому бытовые заботы отнимали много сил и времени. В такие моменты она понимала: если бы даже ей предложили роль, у неё не нашлось бы не только времени, но и сил. Лигорская мало и плохо спала ночами, похудела, а под глазами залегли тёмные круги. Всё время приходилось думать о деньгах. Где их взять и на чём сэкономить? Ей казалось, что до родов она распланировала бюджет так, что на первые полгода должно было хватить, но потом, когда родилась Катюша, оказалось, что о многих статьях расходов она понятия не имела, но пренебречь ими было невозможно. Деньги таяли, а взять их было неоткуда.

Машка слишком хорошо понимала, что на ежемесячном пособии, которое она получала после родов, они с дочкой долго не смогут продержаться. Скоро Катюше станет мало молочных смесей и придётся покупать мясное и овощное пюре. К осени ребёнок вырастет из распашонок и ползунков, понадобится новая одежда. Да и девушке тоже. Потребности со временем лишь возрастут, и Маша уже не представляла, как сможет справиться со всем этим. Возможно, когда Кате исполнится год, она сможет устроить её в ясли, но до весны нужно как-то дожить. А за это время в кино придут новые молодые актрисы, не обременённые заботами и маленькими детьми. Они будут с удовольствием работать с утра до вечера, уезжать сниматься в Москву или Петербург и не спешить к пяти часам в детский сад. Пройдёт ещё год, и о ней просто забудут. Сейчас, глядя на себя в зеркало, Машка находила некоторые перемены, произошедшие во внешности и выражении глаз. Она уже не была той красивой и беззаботной девочкой, которая так беспечно заливалась звонким смехом или просто улыбалась, выставляя на показ ямочки на щеках. Её зелёные прозрачные глаза в обрамлении тёмных длинных ресниц не искрились более озорством и весельем. Теперь в них поселилась вечная озабоченность. Да и улыбалась она всё реже, потому что радоваться было нечему, разве что только дочке.

Помощи ждать было неоткуда. Родители, даже отец, после рождения Катюши, не звонили и не появлялись. У бабушки, в Василькове, Маша не была почти год и сейчас даже не знала, как поживает старушка, жива ли она вообще. И только друзья неизменно оставались с ней, поддерживали, помогали, чем могли. Только к ним она обратилась за помощью, когда позвонили из кастинг-агентства и предложили прийти на пробы. Лигорская умом где-то понимала, что это бессмысленно. Даже если её утвердят, как она сможет сниматься с трёхмесячной Катюшей на руках? Но и не пойти не могла. Она знала, что тем самым поставит крест на своих мечтах и карьере актрисы. Маша сомневалась, что у неё хоть что-то получится, поэтому была очень удивлена, когда её утвердили на второстепенную, совсем незначительную роль в сериале из четырёх серий, который снимался в Минске по заказу российской киностудии. Но это была не безмолвная роль. Её героиня не просто мелькала в кадре, а ещё разговаривала и взаимодействовала с другими актёрами. У неё было несколько съёмочных смен, которые длились более двенадцати часов. Всё это время Катюша была с ребятами, которые кормили её, меняли памперсы, мыли, гуляли с ней, укладывали спать, всё время оставаясь с Машей на связи. В другой раз ребята не смогли побыть с ребёнком, и Маше пришлось взять её с собой на съёмки. Хорошо, что им предоставили трейлер, в котором актёры могли ждать своей очереди, отдыхать, учить текст и готовиться к съёмке. И пока Маша работала, девчонки-гримёрши развлекали Катюшу. Благо, та была очень спокойным и контактным ребёнком и не устраивала истерик, когда рядом оказывался чужой человек. Широко распахнутыми серыми глазками девочка сосредоточенно рассматривала каждого, кто оказывался рядом, сжимая при этом пухлые губки, так что на круглых щёчках появлялись ямочки. А когда для очередных съёмок понадобился в кадре маленький ребёнок, на эту роль с согласия Маши утвердили Катю. Так девочка в первый, но не в последний раз появилась на экране вместе с мамой, которой к осени предложили уже более весомую роль в многосерийной картине. И на целый месяц вместе с дочкой Лигорская уехала в Псков, на съёмки.

Глава 4

Вернувшись в Минск в октябре, Маша решила осуществить то, о чём думала уже не первый месяц. Купив билет на поезд, она сложила свои и Катюшины вещи в дорожную сумку, вызвала такси и поехала на вокзал.

Путь был испытанием для неё. Но не поехать в деревню девушка не могла. Она знала, что баба Антоля ждёт её несмотря ни на что. И потому чувствовала по ночам тоску, отзывающуюся в душе болью и непреходящей тяжестью на сердце. Маша всегда с лёгкостью отмахивалась от всего, что не могла изменить или исправить. Но долгая разлука с бабушкой и всё то, что стояло теперь между ними, ложилось нелёгким грузом и не давало в полной мере насладиться ощущением безмерного счастья от съёмок. Наконец-то это было настоящим погружением в профессию, которую она выбрала для себя, кажется, ещё в первом классе. Сценарии, режиссёр, камеры, локации, костюмы, площадки, съёмки, гримёры, трейлеры, студия звукозаписи, само вживание в роль и атмосфера съёмочного дня завораживали и приводили её в восторг. К тому же у неё здорово получалось. Маша всё-таки добилась того, о чём мечтала. Камера и зрители любили её задорное личико, и продюсеры это отмечали. Успех окрылял и мотивировал девушку, придавал ей уверенности в себе и дарил смелые мечты.

Маша отправилась в деревню ночным поездом и уже в семь утра была на вокзале, а там вызвала такси и поехала в Васильково. Утро было серым, хмурым и туманным. И единственное, о чём Машка могла думать, прижимая к себе спящего ребёнка: что её ждёт в деревне. Увидит ли она свет в окошках ветхого домика или же её встретят чёрные стёкла, в которых отразится это неприветливое утро октября? А вдруг баба Антоля отправилась на зимовку к бабе Мане? Или вообще, после того, как Маша уехала, а Олькин муж ушёл, мама забрала бабулю в столицу? Надо было позвонить отцу… Но они не общались почти год, кажется, с тех самых пор, как стало известно о её беременности. Преодолеть эту пропасть отчуждения было нелегко и, наверное, уже невозможно. Всё отчётливее Лигорская чувствовала, как обрываются последние нити, связывающие её с прошлым и с собой прежней…

Такси остановилось, но выйти из машины девушка решилась не сразу. В окнах на фасаде дома действительно было темно, но сквозь старенький тюль девушка видела полоску света, которая пробивалась между занавесок, что заменяли дверь в межкомнатном проёме. Баба Антоля была дома. От облегчения и радости на глаза девушке навернулись слёзы. Она расплатилась с таксистом и, выбравшись из машины, пошла к калитке. Пройдя знакомый двор, засыпанный мелкой листвой акации. Маша поднялась на крыльцо и потянулась к двери, которая оказалась не запертой. Миновав сенцы и чувствуя, как гулко стучит сердце в груди, девушка вошла в дом. Яркий свет электрической лампочки резанул по глазам, а в нос ударили до боли знакомые запахи ветхости, пыли, сосновой смолы, грибов, зверобоя и чего-то съестного, что баба Антоля, стоя у двухконфорочной плиты, готовила себе на завтрак. Старушка оглянулась, когда девушка вошла, а Машка, бросив дорожную сумку и крепче прижимая к себе Катюшу, сделала шаг ей навстречу.

— Бабуль, привет! — откликнулась Лигорская, решив, что баба Антоля не узнала её. — Это я. Маша!

— Унучачка мая! — всплеснула руками старушка. — Машуня! А як жа… А я ж ужо думала, так і памру, не пабачыушысь з табой! А як жа ты? Ад куль? А што гэта за дзіця з табой? Гэта тваё? — опираясь на киёк, баба Антоля подошла к ней и, обхватив за шею одной рукой, притянула к себе и поцеловала.

— Да. бабуль. Это моя Катюша! Мама тебе небось рассказывала…

— Ды казала штось… Ды я не зразумела… Праходзь, Машуня, скідывайця адзежу. Зараз чайнік паставім, чай закіпяцім… A дзі-цё спіць? Нясі яе ў тую хату, хай паспіць яшчэ… Вы поездам, ці як прыехалі? Mo хто прывёз? Калі б я ведала, у печы запаліла да блінцоў бы вам напякла… Ну зараз-зараз, чаго-небудзь сабяром на снеданне! Ой, мая ж ты ўнучка, як жа добра, што ты прыехала…

Маша прошла в соседнюю комнату и, уложив дочку на кровать, быстро сняла с неё комбинезон, а потом ползунки. Подгузник был тяжёлым, и нужно было сменить его. Катюша, проснувшись, захныкала. Но девушка быстро справилась с её утренним туалетом, уложила дочку под одеяло и, прихватив бутылочку и молочную смесь, вышла на кухню приготовить ей завтрак.

Бабушка как раз поставила чайник и теперь, достав со столика миску и муку, в самом деле собралась замесить тесто для блинчиков.

— Я скора, Машуня, — сказала старушка, устраиваясь у столика, напротив печи. — Там у меня сала з мясам ёсць, Манька давала, зараз шкварак нажарым, да яйцо туды уваб’ем… А к абе-ду тады барщу зварым у грубцы. У меня грыбы сушоные ёсць… У гэтым годзе шмат было грыбоў. Я сама разоў колькі выбіралась за агароды… Ды Манька прыносіла карзіну… Я ўсё пасушыла. I матка твая прыязжала колькі разоў… Улетку па ягады хадзі-лі, па восені ў грыбы. Былі тут з няделю. Прыбралі мне тут усё к зіме, вокны паставілі, грубы пабялілі, дровы парезалі, пакалолі і склалі… Я во нашу потрохі ў сенцы, баюсь, як бы зімой, калі задуе да замяце, не застацца без дроў. Матка ў Мінск меня на зіму звала… Кажа, Машуні няма, пакой свабодны, паехалі, баба, зіма-ваць ў цяпло. I Манька звала… Да толькі я нікуды не хачу. Хачу тут памерці, да каб яшчэ на сваіх нагах…

— Бабуль, а кто ещё приезжал этим летом? Девчонки тети Наташи были? — спросила Лигорская, засыпая в бутылочку сухую смесь и разбавляя её горячей водой.

— Да не, мая ўнучачка. Надзька прыязжала, дзеўкі яе былі. У ягады прыязжалі, а больш нікога. Манькіны ўнучкі ўлетку былі, да мяне прыходзілі, вады з калодзежа насілі, а так больш нікога. Андрэйка іх ў Маскву паехаў на зарабаткі, рэдка бывае. Я яго з таго года і не бачыла. Дома, у горадзе мо і бывае калі, а сюды не прыязжае. Неяк зусім ціха гэтым летам тут было… За год шмат памерла ÿ вёсцы… Сусед мой аўдавеў… Памерла баба Сцёпа. Па вясне яшчэ. А на пахараны толька дачка, што тут недалёка жыве, прязжала, да і з ёй, кажуць, ён паругаўся пасля памінак…

— И внуков не было? — спросила Маша, имея в виду, конечно, Сашку Хоменка.

— Куды там унукі, дзеці не прыехалі… I падруга мая, баба Таня памерла. Во, цераз няделю будзе сорак дзён. Пражыла пачці сто гадоў. Цяпер во ніхто і не заходзе і пагаварыць няма з кім. Ад-мірае дзярэўня… Во, яшчэ год назад і магазін быў і аўтобус тры разы ў няделю хадіў, а зараз магазін закрылі, аўталаўка ходзіць цераз день. Во, у гэтым годзе яшчэ ўвесь агарод сеялі, а ўвесну палавіну кінем… Хай трава расце, Манька будзе на сена касіць скаціне. Няма ўжо сіл, Машуня, даглядаць той агарод. I Вера кажа, кідай, баба, мы сабе ў горадзе купім, без бульбы не заста-номся…

— Правильно она говорит, конечно… Бабуль, ну а Васька Кулик был на похоронах бабы Тани?

— Да не, Машуня, не было я го… А мо і быў, ды я не бачыла…

Маша больше ничего не сказала, прихватив детское питание, она прошла в другую комнату и стала кормить Катюшу. А когда дочка покушала, девушка удобно устроила её среди одеял и снова вышла на кухню.

Баба Антоля как раз уже жарила блинчики, а Маша стала выкладывать из рюкзака гостинцы, которые привезла бабушке. В основном это было фрукты, конфеты, колбаса и кусок солёной сёмги, которую бабуля очень любила.

— Машуня, а ўнучачка мая, a ні трэба было нічого везці, - увидев продукты на столе, запротестовала бабушка. — У цябе ж вон малая, самой трэба.

— Да ты не переживай, бабуль, у меня есть деньги. Я работаю. В кино снимаюсь! — ответила Лигорская.

— Вера штось казала пра гэта… И называла всё это глупствам.

— Ну это в мамином стиле. Только это всё серьёзно! Я всегда хотела стать актрисой. В сентябре я снималась в Пскове, в сериале. И мне платили за это деньги. И дальше у меня уже есть предложения, так что без работы я не сижу. У меня всё хорошо, бабуль, правда! Теперь уж точно, что бы там ни говорила мама…

— Машуня, ну а малую ты куды дзяеш, калі на работу едзеш?

— Беру с собой, а потом мы по очереди всей съёмочной группой за ней присматриваем. Пока у меня нет других вариантов… Мне её оставить не с кем. А няню я себе позволить не могу…

— Ты б маткі пазваніла, мая ўнучачка. Яна резкая, я знаю, але ж як гэта ж з родным дзіцём не гаваріць год… Да і ўнучачка нарадзілась, гэта ж такое шчасця…

— Бабуль, а давай я тебе чего-нибудь помогу? Может, дров принести или за водой сходить? — сменила тему разговора девушка, не желая и дальше обсуждать свои отношения с родителями, которым она, естественно, не собиралась звонить. Она справится сама, как справлялась до этого, и никого и ни о чём просить не станет. Но даже если бы ей не на что было купить молочную смесь дочке, она всё равно не обратилась бы к родителям за помощью. Да она бы лучше лестницы в общежитии пошла мыть или, как и раньше, подрабатывала бы рекламой на улице, но не унизилась бы перед ними. Не доставила бы она матери такого удовольствия.

— Машуня, ні треба. Усё ёсць. I дровы, і вада. Атдыхай, ты ж ноч у поездзе траслась… Во зараз поснедаем с табой, а потым грубу затопім у той хате, каб малая не змерзла… Ты ж пабудзеш трохі?

— Побуду. Я приехала на несколько дней… — ответила девушка.

Маша в обед прилегла с Катюшей вздремнуть, а потом до самого вечера помогала бабушке с делами по дому: вымыла полы во всех комнатах, почистила посуду, принесла дров и воды, начистила картошки на ужин и, разостлав на полу комнаты одеяло, опустила на него поползать Катюшу. А сама зашнуровала кроссовки, набросила куртку и вышла из дома, пообещав бабушке зайти к бабе Мане и взять у неё молока и творога. Весь день, оживлённо болтая, убираясь и занимаясь дочкой, она чувствовала, как тоска, поднявшись из глубины души, подступает к горлу… От неё слёзы наворачивались на глаза и было трудно дышать. И хотелось выйти из дома и пойти туда, где ещё жили воспоминания. Маша не очень-то хотела идти к бабе Мане, она предпочла бы ни с кем из родственников не встречаться, но другого повода уйти из дома не было. Баба Антоля её просто не поняла бы, а объяснить она не смогла бы…

Маша вышла из дома, закрыла за собой дверь, преодолела ступени крыльца и почувствовала, как её лица коснулись холодные кристаллики… Снег ложился на жёлтую листву берёз, которая ещё мужественно держалась за веточки, и засыпал всё вокруг… Снег в октябре — это ведь почти то же самое, что снег в мае. Он, конечно же, растает, и через день от него не останется и следа, но сейчас это было невероятное зрелище… Снежный вихрь ажурными хлопьями кружился в тусклом свете уходящего дня, и на фоне девственной белизны ещё ярче казались опавшие листья, гроздья калины, хризантемы, прислонившиеся к забору, и тёмные стволы деревьев… Кругом царила звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием. И этот звук казался девушке погребальным звоном над всем, что продолжало жить в её воспоминаниях… Такой притихшей, опустевшей и безлюдной Машка никогда не видела деревню, и застывшая картинка немного пугала её…

Заросли акации, трансформатор, огромная верба и оборванные верёвки вместо качелей, которые когда-то смастерили для неё ребята, столб дыма над крышей дома старого Хоменка, припорошенные снегом просторы и старая груша посреди полей, пустой школьный двор, заколоченный магазин и груда битого кирпича, вместо развалин торфозавода — вот и всё, что осталось от картинок, которые продолжали жить в её сердце и снились по ночам…

А может, и в самом деле, всё это просто приснилось ей? Лицо Лигорской были мокрым от снега и слёз, которые катились по щекам, а она их не замечала. Всё исчезло. Места, люди, ориентиры. Назад не повернуть. И ничего уже не вернуть. Никогда. Так, может, хватит оглядываться? Это больно и мешает жить… А она хотела жить полной жизнью ради Кати и себя самой, потому что, как и год назад, положиться могла только на себя…

Маша пробыла в Василькове около недели. И пусть воспоминание, продолжавшее преследовать её на каждом шагу, всё так же причиняло боль, как и неоспоримый факт того, что деревня вымирает, всё равно эти дни были наполнены тёплой атмосферой беззаботности, которую девушка ощущала в последний раз в детстве. Так приятно было хоть на время почувствовать себя снова ребёнком, которого любят и о котором заботятся. И хотелось бы забыть обо всём и остаться здесь навсегда… Но это желание было непозволительной слабостью, а о ней следовало забыть. Впереди её ждала работа, съёмки, участие в программах и ток-шоу, интервью для телеканала и фотоссесия для журнала. Ей следовало бы подумать об агенте, который был у многих её коллег, и ещё о многих проблемах, которые нужно было решить по приезде домой. Здесь, в старой бабушкиной хатке, Маша Лигорская позволила себе стать слабой. На протяжении последующих нескольких лет, когда она возвращалась в Васильково, это состояние накрывало её снова, пусть и было не так остро, но всё же… И каждый раз всё труднее давались расставания с бабой Антолей, которая уже следующей зимой отправилась жить к бабе Мане, слишком слабая, чтобы самостоятельно топить трубки и таскать воду.

Но каждый раз Маша неизменно возвращалась в Минск и опять с головой окуналась в работу. Она знала наверняка: чтобы подняться выше, достичь настоящего успеха и финансового достатка, ей ещё работать и работать. А поэтому Лигорская не отказывалась от любых ролей, даже если это было не то, о чём мечталось. Она верила: её настоящий звёздный час впереди. Но и за то, что было, платили хорошие деньги. По крайней мере, их было достаточно для того, чтобы сделать новый ремонт в комнатке, которую она продолжала снимать. Ни в чём не отказывать ребёнку, заботиться о собственном внешнем виде и даже свозить Катюшу на недельку к морю. За эти годы её актёрский рейтинг несколько вырос не только в Беларуси, но и в других соседних странах, куда её с завидным постоянством приглашали сниматься. И как-то постепенно роли второго плана сменились главными, а фильмы из второсортных мелодрам превратились в достойные работы. Бывало, Лигорская месяцами не бывала в Минске и радовалась только тому, что Катюша была рядом с ней. Малышке, конечно, следовало бы ходить уже в детский сад или посещать какие-то развивающие центры, но так надолго Маша не могла оставить дочь, которая давно стала, как шутили у них на площадке, дочерью всей съёмочной группы. Подрастая, Катюша не раз мелькала вместе с Лигорской в кадре, исполняя роль дочери того или иного героя. И пусть малышка совсем не походила на неё, в свои три годика она была совершенно очаровательным, милым и смышлёным ребёнком. Кокетливые кудряшки светло-русых волос, огромные серые глаза, щёчки с ямочками, упрямый подбородок и пухлые губки, которые девочка то сосредоточенно сжимала, складывая в «уточку», если вдруг её спрашивали о чём-то требуемом умственного напряжения, или же, наоборот, расплывалась в улыбке, когда ей делали комплимент или смешили.

Научившись говорить, Катюша не коверкала слова, как обычно это делали маленькие дети. Она говорила совершенно чётко и внятно, обожала сказки, которые ей читала Maina, при этом без труда запоминала целые абзацы и в разговоре со взрослыми могла с лёгкостью что-то цитировать. Лигорская обожала свою маленькую дочь, восхищалась ей, гордилась, любовалась, засыпая подарками и игрушками, наряжала, как маленькую принцессу, и считала лучшим ребёнком в мире. Иногда, укладывая малышку спать, девушка с содроганием думала о том, что Кати могло бы и не быть, если бы она послушалась Сафронова, струсила и сделала аборт. Каждую свободную минуту между съёмками в Минске или в любом другом городе, где ей приходилось бывать по работе, Маша проводила с дочкой. Водила её гулять в парки или детские комнаты торговых центров, в кукольные театры или на аттракционы, в кафе покушать мороженого или к пруду покормить уток. Они смотрели мультфильмы и ели попкорн, дурачились, играли в прятки, разговаривали… И это было так здорово. Ничего другого Машке Лигорской как будто и не нужно было. А ведь если б ей сказали четыре года назад, что она может быть такой хорошей мамой и получать от общения со своей малышкой такое удовольствие, она бы в жизни не поверила. Катюша действительно стала для неё центром всего мира, и впускать в него кого-то третьего девушка не планировала. Хотя, безусловно, за эти годы желающих хватало. Не раз и не два ей в трейлер на съёмочной площадке, присылали подарки, цветы и приглашения на свидания. И среди всего этого разнообразия были достойные кандидаты, такие, о которых Маша когда-то рассказывала Сашке Хоменку. Но и им Лигорская отказывала. Почему? Потому что больше не хотела ощущать ту боль, которую однажды причинил ей Сафронов. Потому, что больше не хотела испытывать чувства, которые вызывали зависимость… Потому что теперь точно знала: любовь-это яд. А ещё в принципе не испытывала желания выйти замуж, обрести вторую половинку и кому-то принадлежать. Она была не одна в этом мире. У неё была Катюша, бабушка и друзья, с которыми сейчас она редко виделась, конечно, но всё же… И вообще, вопрос одиночества не стоял для неё, потому что, большую часть времени Маша Лигорская была окружена людьми. На съёмочной площадке их было в избытке. Да и влившись в актёрскую среду, она со многими приятельствовала и была в прекрасных отношениях. И не страдала от ощущения того, что с кем-то, возможно, не сблизилась. А деньги она умела зарабатывать сама.

Известность и популярность Маши росла, а вместе с этим и некоторые обязательства, игнорировать которые она уже так просто не могла. Продюсеры проектов, в которых она принимала участие, часто организовывали пресс-конференции в поддержку фильма, устраивали рекламную кампанию, закрытые показы, а премьеры отмечали большой вечеринкой в ресторане или ночном клубе, которые специально для этого арендовали. А к этому ещё прибавлялись интервью для журналов и газет, различных форумов, участие в светской жизни столицы. Она становилась публичным человеком, и следовало думать о репутации, которую сейчас не хотелось бы портить необдуманными поступками, скандалами или знакомствами не с теми людьми. Эпатировать публику Маша Лигорская не собиралась, поддерживая несколько иное амплуа.

Маша принимала приглашения, приезжала на закрытые показы, давала интервью и участвовала во всём, куда звали, но не очень всё это любила. Конечно, будучи талантливой актрисой, она с лёгкостью вживалась в любую роль на вечеринке или на интервью, рассказывая о многом, но не касаясь главного. Но если ей удавалось отвертеться от праздного времяпровождения среди чужих людей, делала это с удовольствием, предпочитая потратить это время на дочку.

Когда её пригласили на большое закрытое мероприятие, организованное строительным концерном, являющимся спонсором нового сериала, где Маша была утверждена на главную роль, отвертеться не получилось. Это было как раз то мероприятие, на котором она обязательно должна была присутствовать. А это значит, следовало подумать о новом платье, туфлях, причёске и макияже. Наряды были скорее исключением в её гардеробе, поэтому пришлось звонить знакомому дизайнеру и ехать на другой конец города, чтобы забрать вечерний туалет и обувь. Благо, девушка была в прекрасной физической форме и могла позволить себе любой фасон.

Весна правила городом, царила в сердцах и умах людей, обостряя чувства и будоража воображение. Наверное, поэтому Маша выбрала красный наряд из атласа с небольшим шлейфом, расшитым стеклярусом и жемчужинами. Платье облегало бедра, и струилось до самого пола. У него было глубокое декольте, открытая спина и руки. Наряд был очень смелым и притягательным. К нему прилагались серебристые босоножки на высокой шпильке и сумочка в тон. Из драгоценностей, которые Лигорская вообще не любила брать напрокат, на ней был только серебряный крестик и серёжки с жемчугом. Две рыжие пряди волос обрамляли широкоскулое лицо с безупречным макияжем. Волосы были заплетены во французскую косу. Маша позвонила няне, которая выручала её с Катюшей, если девушке нужно было куда-то отлучиться. К определённому времени за ней прислали машину представительского класса и отвезли по заранее известному адресу. Вечер был тёплым и душистым, она не стала ничего набрасывать поверх платья, уверенная, что надолго не задержится и под первым же предлогом потихоньку ускользнёт.

Компания, которая устраивала это мероприятие, арендовала на вечер один из лучших ресторанов столицы. Вход был исключительно по пригласительным, а у дверей встречал швейцар. На вечеринку кроме неё были приглашены исполнительный продюсер, главный режиссёр и сценарист. В остальном же, гостями были бизнесмены из двух стран, их жёны или любовницы, которые, сверкая драгоценностями и фальшивыми улыбками, попивали дорогое шампанское и осматривались вокруг из-под опущенных ресниц, оценивая, подмечая и сравнивая. Красная дорожка вела от входных дверей. Здесь её уже ждали, чтобы, вежливо улыбнувшись, проверить фамилию в пригласительном и сопроводить в зал, к столику в центре, который был за ними закреплён. Маша понимала, что пригласили её сюда как украшение этого вечера. И всё, что от неё требовалось, просто улыбаться, хлопать ресницами, принимая комплименты, смеяться над шутками с намёками, вежливо отказываться от недвусмысленных предложений и вовремя уйти домой. Никаких серьёзных разговоров с ней о предстоящей роли и вообще о кино вести не будут, она это прекрасно знала. Как знала и то, что на такие закрытые мероприятия, где гуляют богатые и могущественные мира сего, приглашают не только актрис, но и певиц — как наших, так и российских. На таких вечеринках запросто можно найти себе богатого покровителя или же за одну ночь получить в подарок дорогой автомобиль или драгоценное украшение в несколько десятков тысяч долларов. Изнанка шоу-бизнеса ей была известна. Возможно, если бы у Машки не было Катюши, она бы не погнушалась воспользоваться подобной возможностью, с её-то гибкими моральными принципами. Но как потом целовать дочку и смотреть ей в глаза?

От света ламп, прожекторов, светомузыки, зеркал, блеска драгоценностей и множества незнакомых лиц рябило в глазах. Звучал джаз. На сцене играли музыканты. Пахло изысканными духами, сигаретами и цветами, которые стояли в вазах на каждом столе. Интерьер заведения поражал роскошной мебелью, а блюда, которые подавались к столу, были настоящим произведением искусств. От всего происходящего вокруг слегка кружилась голова. Возможно поэтому девушка не сразу обратила внимания на женщину-администратора, которая занималась размещением гостей и руководила официантами, которые разносили спиртное и закуски.

Взгляд задержался на этой особе всего на несколько секунд, и её как будто что-то толкнуло внутри. Девушка не сразу поняла, в чём дело, а когда присмотрелась повнимательнее, от неожиданности приоткрыла рот.

Администратором была её старшая сестрица. Это не просто удивило Машу. Она помнила, какой Оля была после её возвращения из Василькова после выкидыша и ухода Олега. А тут…

Правда, они не виделись почти четыре года, но Машка сомневалась, что за это время у её родственницы изменился характер.

Конечно, Олька окончила экономический университет и получила специальность. Но сразу после получения диплома она выскочила замуж за Олега и, отработав кое-как положенные два года, практически сидела у мужа на шее, перебиваясь случайными подработками для приличия. А когда Олег ушёл, осталась на содержании у родителей. Как ни странно, маму это нисколько не расстраивало. А Машка, даже зарабатывая свои собственные деньги, всегда была в немилости. Интересно, сестра узнала её? Девушка почему-то не сомневалась в этом. Но Олька и виду не подала, предпочла сделать вид, что они не знакомы.

Маша наблюдала за сестрицей, видела, как она улыбается, пытаясь угодить гостям, разговаривает с ними, соглашаясь с их требованиями. И в груди росло чувство превосходства и торжества. Вот она, Ольга Лигорская, обожаемая старшая дочь Веры Михайловны, её гордость, её умница. Девушка с высшим образованием работает ресторанным администратором, хотя давно могла бы сделать карьеру банковского работника. Она всю жизнь прожила за маминой спиной и вот чего добилась. Машка была уверена: Олина работа — заслуга отца. Папе надоело терпеть в доме вечное нытьё и жалобы, и он заставил её отправиться искать работу.

А Маша Лигорская не заканчивала университетов и не рассчитывала на поддержку родителей. Но благодаря собственным силам и таланту, она добилась того, чего им и не снилось. И это только начало. Скоро сериал, в котором она сыграет главную роль, станут транслировать по телевизору. И все соседи в их доме, в Серебрянке, конечно, узнают Машу. И будут хвалить и восхищаться ею. Ведь подобные истории всегда умиляли людей. Жила-была обыкновенная девочка Машка Лигорская, которая в один прекрасный день превратилась в звезду телеэкрана! Пусть и жила она всего лишь в маленькой комнатке общежития, но принадлежала теперь к другому миру. Яркому, блестящему, дорогому. Маша всё бы отдала, чтобы видеть лицо мамы в тот момент…

Посидев немного за столиком с главным и попробовав понемногу все подаваемые блюда, девушка вынуждена была покинуть его, подбадриваемая продюсером. Он хотел представить её руководству концерна, уверяя, что они его об этом очень просили. Лигорская особо в это не верила, но отказываться не стала.

Здесь, в ресторане, были предусмотрены не только столики для гостей, но и зона для фуршета, и танцевальная площадка. Вот туда они и направились. По дороге продюсер прихватил два бокала шампанского. И вот они уже стояли в окружении серьёзных, представительных мужчин, которые, поочерёдно целуя её руку, восхищались её ямочками на щеках и беспокойными зелёными глазами. У Маши возникло неприятное ощущение, что её подсовывают кому-то из них, и она с беспокойством обернулась, не зная, как поделикатней выбраться из этой ситуации, про себя понося на чем свет стоит и продюсера, и всех этих людей.

Лишь на мгновение глаза её встретились с внимательным взглядом мужчины, который стоял чуть поодаль, вертя в руках бокал с вином. Он смотрел на неё не мигая, чуть из-подо лба. Она не знала, кто он. Да и рассмотреть в этом приглушённом свете что-либо было сложно. Но что-то в его высокой широкоплечей фигуре показалось ей знакомым… Лигорская обернулась ещё раз, но его уже не было.

— Извините, что прерываю столь милую беседу, но мне хотелось бы обсудить некоторые моменты… — вдруг услышала она за своей спиной чей-то негромкий, вкрадчивый, бархатный голос. Ей показалось, что её затылка коснулось тёплое дыхание… — Прошу прощения, что отрываю вас от столь прелестной девушки, но дела не ждут!

— Антон Андреевич, добрый вечер! Заждались. Признаться, уже стали беспокоиться! Давайте отойдём! Вы посмотрели контракт? Как вам наше предложение? — тут же посыпалось со всех сторон.

И Маша поняла: человек, который стоял за её спиной, важная шишка, раз уж даже главные концерна так пресмыкаются, но обернуться не посмела. Просто улыбнулась, извинилась и смешалась с толпой.

Глава 5

Несмотря на публичную профессию, тусовочным человеком Маша так и не стала. Не любила она всю эту показушность, и по собственной воле её вряд ли можно было затащить в ночной клуб или на вечеринку. Поэтому сейчас, мило простившись с режиссёром и продюсером, девушка направилась к выходу с единственным желанием — вызвать такси и уехать домой. И плевать ей было на них. Она вышла из зала в вестибюль и открыла клатч, чтобы найти мобильный телефон.

— Уходишь? А что так рано? Неужели на нашу «звезду» даже в таком пошлом платье никто не запал? — услышала Маша позади себя знакомый голос сестры и медленно обернулась.

Правду сказать, Лигорская как-то и забыла о ней. И так бы и ушла, не вспомнив, но Оля сама решила напомнить о себе.

— Ваш ресторан — это вонючая забегаловка! Дешёвый притон. И персонал, и обслуживание соответствует уровню! — тут же не осталась в долгу Маша, с надменно-презрительным выражением глянув на старшую сестру. — И да, я ухожу! Не хочу здесь оставаться! Не хватало еще, чтобы накануне премьеры меня здесь увидели журналисты! — добавила она. — Не хватало еще, чтобы они узнали, что у меня родственница работает в таком месте администратором! Хотя, мне кажется, для тебя оно самое подходящее! Твой уровень! И какой выбор! Или, может быть, приватное обслуживание ваших посетителей прописывается отдельным пунктом в контракте? Тогда вообще не понимаю, как ты прошла отбор и тебя приняли на работу. Нет, твои предпочтения мне-то известны, но ты здорово умеешь завуалировать их под ханжество и притворство.

Ох, лучше бы Олька не трогала Машку, которую просто понесло.

— Не все такие проститутки, как ты! — зашипела на неё старшая сестра. — Журналисты, как же! Кому ты нужна, маленькая дрянь! Нашим всем известно, как ты получаешь роли! Да про тебя все и всё знают, и не надо строить здесь из себя саму невинность! Передо мной не надо. Уж я-то лучше всех знаю, на что ты способна! Тебя ведь и пригласили сюда всего лишь в качестве эскорта!

— Да что ты? И тебе, конечно же, завидно стало. Меня вот приглашают и деньги платят, а тебе приходится в услужении быть! Тебе, конечно, тоже хотелось по-другому, но видно лицом ты не вышла, сестричка! Я уверена, что после Олежки на тебя больше никто не польстился, а секса хочется, правда?

— Не все так озабочены этим, как ты! Я, между прочим, замужем! В отличие от тебя, у меня есть законный муж! — выходя из себя, повысила голос Оля.

— Неужели? — Маша сделал огромными глаза, притворно удивившись. — Может, вы даже под крылышком у родителей не живёте больше?

— Нет, не живём! Мой муж — состоятельный человек, и у нас своё жильё!

Оля, конечно, врала, но Машка всё равно об этом не знала. Родители по-прежнему не желали с ней общаться, так почему бы не заткнуть младшей сестрице рот?

— Слушай, так ты молодец! Интересно, что за идиот может выносить твой мерзкий характер? Или он глухой и слепой? Может, вы ещё и детей успели завести?

Маша увидела, как побелело лицо Оли, а глаза полыхнули ненавистью.

— Нет, мы не такие шустрые, как некоторые. И детей родим в законном браке, а не таких, как твоя! — презрительно фыркнула сестрица.

У Машки от ярости на секунду потемнело в глазах. Преодолев несколько ступеней, она в мгновение ока оказалась рядом со старшей сестрой и залепила Оле пощёчину. Та взвизгнула от боли и схватилась за щёку.

— Мамуле привет, — бросила напоследок Маша и, отвернувшись, налетела на высокого широкоплечего молодого человека. Вскинув на него глаза, она пробормотала извинения, отмечая про себя, что уже видела эти внимательные голубые глаза, смотревшие на неё чуть из-подо лба, но это не остановило её. Машинально улыбнувшись, она обошла его и двинулась к входным дверям, оставляя позади себя всхлипывающую Ольку. Ей было всё равно, что этот человек, которого она видела в зале и которого, кажется, назвали Антоном Андреевичем, видел, как она ударила сестру. Её мало интересовало, что он мог подумать о ней. Уж перед ним она точно не собиралась оправдываться.

— Постойте, — услышала девушка за спиной, когда швейцар уже распахнул перед ней входную дверь.

Маша замедлила шаг и обернулась.

— Это вы мне? Хотите обвинить в хулиганстве? Можете не утруждать себя, я никогда и не претендовала на роль хорошей девочки! Считаете, я должна извиниться? Решили заступиться за слабых и угнетённых? Так и знайте, даже не подумаю!

Сказано это было вполне серьёзно. Маша решительно сжала губы, но при этом на её щеках обозначились ямочки, сглаживающие резкость слов.

— И ещё, если вы решили, что я здесь для того, чтобы сделать приятным вечер какого-нибудь богатого дяди, то вас ждёт разочарование. Я не занимаюсь оказанием подобных услуг!

— Мне всегда казалось, что все красивые девушки мечтают о богатых покровителях!

— Нет, не все. Для кого свобода не пустой звук, даже не думают об этом! — сказала она и отвернулась, намереваясь уйти.

— Подождите! Простите, я не хотел вас обидеть. Я не для того вас спас, чтобы вы так поспешно сбежали сейчас! — его голос звучал негромко, вкрадчиво, лаская слух бархатным приятным баритоном.

Маша снова обернулась и не смогла скрыть улыбки.

А он в некотором недоумении взглянул на Олю, которая всё ещё продолжала всхлипывать и пыталась привести себя в порядок. Не вынимая рук из карманов брюк, мужчина неспешной походкой подошёл к Маше.

— Позвольте представиться, Антон Гордеев! — сказал он, протягивая ей руку.

— Мария Лигорская, — ответила она и позволила пожать ему свою.

— Приятно познакомиться, Мария! И куда ж вы так торопитесь, что за вами не угнаться?

Маша в немом вопросе вскинула брови.

— Всего лишь домой. Сейчас вызову такси и уеду.

— Если дело только в такси, я могу отвезти вас!

— Не стоит. Мне кажется, вас на этом мероприятии будет не хватать куда больше, чем меня! — парировала девушка, рассматривая его из-под опущенных ресниц.

Она не знала, кто такой Антон Гордеев. Но видела, например, что часы у него на запястье, пусть и с обычным чёрным кожаным ремешком, стоят немалых денег, и фирма у них явно швейцарская. А бордовая рубашка под тёмно-коричневым пиджаком в тонкую чёрную клетку пошита явно где-то в Англии. Этот человек не был актёром, а для обычного бизнесмена у него была слишком яркая внешность. Русые волосы коротко подстрижены и зачёсаны на бок, щёки и волевой подбородок покрывала золотистая щетина, а черты лица крупные и выразительные. Чем-то Антон Гордеев неуловимо напоминал Маше Сафронова, хотя она не могла сказать, что они были похожи внешне. Возможно, рост, широкие плечи, цвет волос, да, пожалуй, сила, исходившая от мужчины, была знакома девушке. Именно поэтому она продолжала стоять в дверях, разговаривая с ним, а не ушла сразу, хлопнув дверью у него перед носом.

— Я бы не стал утверждать это так категорично. Мужики из главка концерна определённо расстроились, когда я вмешался. У них сегодня были виды на вас!

— Вы сейчас на что намекаете? — спросила Маша. — Или утверждаете? Вы не смотрите, что я маленькая. За себя постоять могу! И оскорблений не потерплю! — предупредила его девушка. — Вон та особа, что рыдала у вас за спиной, попыталась, за что и получила… Я актриса. Концерн спонсирует фильм киностудии, с которой я подписала контракт. Меня пригласили в качестве гостьи, чтобы украсить праздник, так сказать. Но я с детства ненавидела быть снежинкой, ромашкой или принцессой, предпочитая роль маленькой разбойницы. Они явно ошиблись с украшением, и поэтому я предпочла поскорее уйти, чтобы не наделать глупостей… Приятно было с вами познакомиться, Антон! — кивнула она и снова отвернулась.

Но так просто уйти мужчина ей всё же не позволил.

— Бог мой, да что ж вы всё бежите! — вздохнул он, мягко, но решительно удерживая её за руку. — Я готов извиниться! Всё же я настаиваю на том, чтобы вас подвезти! Время позднее, а в таком платье и на каблуках даже в такси небезопасно!

Руки, которые удерживали девушку, были сильными и в то же время нежными. Ладони у Гордеева были широкими, а пальцы длинными, красивыми, ухоженными, явно не знающими физического труда.

Маша взглянула на его руку, потом подняла к нему лицо, взмахнув пушистыми, загнутыми вверх ресницами, и улыбнулась.

— Ладно, если вы настаиваете, — согласно кивнула она, высвободилась и прошла мимо швейцара, который всё эго время так и стоял, распахнув двери.

Майская благоухающая ночь ударила им в лицо, окутывая сладким ароматом цветущих каштанов. Когда они спускались по ступеням широкого крыльца, Антон осторожно взял её под руку, поддерживая. Впрочем, девушка не возражала. Ступени в самом деле были крутыми, а прикосновение мужских рук вызывало забытые, но приятные ощущения.

Проходя мимо дорогих блестящих машин на парковке, девушка попыталась угадать, какая из них Гордеева. При их приближении одна из машин завелась, мигнув фарами, а за рулём сквозь лобовое стекло Маша смогла рассмотреть водителя — широкоплечего мужчину в чёрном костюме и такого же цвета рубашке. Определённо это был водитель и, возможно, по совместительству охранник. Он собрался выйти из машины, чтобы открыть перед ней дверцу, но Гордеев чуть заметно кивнул ему, и тот остался на месте. Антон сам распахнул перед ней заднюю дверцу и помог сесть, а сам устроился впереди, рядом с водителем. Машина тут же тронулась с места, вырулив из парковки.

— Куда едем? — спросил водитель, обернувшись к Гордееву.

Машка хотела было назвать свой адрес, но Антон лишь махнул рукой, мол, прямо, и она промолчала, откидываясь на спинку сиденья из бежевой кожи, которой был отделан весь салон авто. Неслышно работал кондиционер, окутывая мягкой свежестью, приятно и дорого пахло, а машина, набирая скорость, неслась по ночному проспекту. В салоне царил полумрак, который рассеивали уличные фонари и яркие витрины, а также подсветка приборной доски и ещё кое-каких деталей салона. И было так приятно, просто откинувшись на сиденье, смотреть на ночной город, проносившийся мимо…

— А можно открыть окно? — попросила девушка.

— Конечно, — обернувшись, отозвался Гордеев, глянув на неё с любопытством.

Стекло, как но мановению волшебной палочки, поехало вниз. В салон ворвался поток воздуха, а Машка высунулась в окно, зажмурилась от силы ветра, а потом засмеялась весело и заразительно, как ребёнок. Она не смеялась так, наверное, уже давным-давно, чувствуя какой-то восторг и невероятное ощущение свободы. Всё ещё смеясь, она перевела взгляд на боковое зеркало и встретилась взглядом с Гордеевым. Конечно, Машка тут же отвела глаза, но улыбаться, выставляя напоказ ямочки на щеках, не перестала.

Когда машина остановилась, девушка снова откинулась на спинку сиденья, позволив Гордееву распахнуть перед ней дверцу и помочь выйти. Неизвестно, чего она ожидала и где опасалась оказаться, но они по-прежнему были в Минске, в самом его сердце, исторической части, на пешеходной улице, недалеко от Немиги. На этой улице Маша никогда не была, потому что никогда и не стремилась к тусовкам, да и не зарабатывала столько, чтобы посещать заведения, которыми эта улица полнилась. Время близилось к полуночи, но ночная жизнь здесь кипела. Яркими огнями подсветок светились окна ресторанов, баров и кофеен, горели кованые фонари, играли уличные музыканты и слышались взрывы смеха.

— Вы ведь не откажетесь выпить со мной кофе? — спросил Гордеев.

— Вы не оставляете мне выбора! — заявила девушка. — Ну кто в здравом уме откажется посетить заведения на Зыбицкой? Каждая уважающая себя девушка мечтает об этом… — смеясь, подразнила она Антона. — Куда вы меня поведёте?

— Вы серьёзно? — недоверчиво переспросил он, не зная, шутит она или говорит всерьёз.

— Конечно! Это же самое тусовочное место в столице!

— То есть это и есть мечта любой юной минчанки?

— Конечно!

— И ваша?

— Нет, конечно, но любопытно же! — она стояла рядом с ним, глядя снизу-вверх, и смеялась.

А Антон стоял перед ней, сунув руки в карманы брюк, и не знал, что его волнует больше: беспокойные кошачьи глаза под опушкой тёмных ресниц, очаровательные ямочки на широкоскулом лице, то, как она сжимала полные красивые губы, или её нежный, чувственный, мелодичный голос и переливчатый смех. Она стояла перед ним такая маленькая и хрупкая, словно Бэмби из детского мультфильма, и уверяла, что её мало интересует самое тусовочное и модное место в белорусской столице, а он понять не мог — она говорит серьёзно или прикалывается над ним.

— Вам говорили, что глаза у вас, как у кошки? — вырвалось у него.

— Говорили! — несколько снисходительно улыбнулась девушка. — Вы не станете возражать, если я позвоню?

— Маме? Хотите предупредить, что вернётесь поздно?

— Нет, няне моей дочери! — честно призналась девушка.

— У вас есть дочь? Вы же сама ещё девочка!

— Да, у меня есть дочь Катюша, ей три года, — сказала она. — Извините, — девушка вытащила из сумочки мобильный телефон и, чуть отойдя в сторону, нашла номер няни, которая сидела с Катей. Маша переживала, что Соня уже беспокоится, так как Лигорская обещала вернуться до полуночи. Но няня уже задремала, дожидаясь её, и легко согласилась остаться до утра.

— Ну что, вас отпустили? — спросил Антон, когда она вернулась к нему и сунула телефон обратно.

Маша кивнула, зябко передёрнув плечами. Пусть ночь и была тёплой, но близость Свислочи всё же давала о себе знать: плечи окутывала влажная прохлада.

— Однако вы полны сюрпризов, Мария! — заметил Гордеев и без лишних слов снял пиджак и набросил ей на плечи. — Рассказывайте, чего мне ещё ждать? Мужа? Бойфренда? Давайте присядем, — он тут же отодвинул ей стул на террасе кафе, и девушка присела, плотнее закутавшись в его пиджак, который хранил тепло этого сильного, внимательного мужчины, с которым её так неожиданно свела судьба. Ещё он источал аромат дорогого парфюма и чего-то, чему девушка не могла дать название или определение. Это «что-то» странно волновало её, а такого с ней давно не случалось. После расставания с Вадимом Сафроновым в Василькове ни один мужчина, встреченный ею, не вызывал каких-либо чувств. Она не страдала от этого, сосредоточившись исключительно на дочке и карьере, но ей ведь было всего двадцать четыре…

— А если и есть, кофе вы меня угощать не станете? — спросила девушка, улыбнувшись.

— Нет, кофе мы, конечно, с вами выпьем, а потом мой водитель отвезёт вас, куда скажете. Я не играю в такие игры, даже если девушка мне понравилась! — совершенно серьёзно заявил Антон, глядя на неё чуть из-подо лба.

Маша опустила ресницы, едва сдерживая желание закусить нижнюю губу, и попыталась сосредоточиться на капучино, которое принесла для неё официантка. Гордеев же попросил эспрессо.

— Расскажите, что заставило вас бежать из ресторана? — спросил он, меняя тему разговора.

— Думаю, двусмысленность, витавшая в воздухе. А вообще, я не тусовочный человек! — честно призналась она.

— Почему же? Вы же актриса! Мне всегда казалось, что люди искусства, любого искусства — это люди публичные, привыкшие быть на виду. Я думал, это часть их профессии. Полезные знакомства, нужные люди, правильные встречи — это разве не про актёров?

— Мне слышится скептицизм в вашем голосе? У вас предвзятое отношение к актёрской профессии! — сморщив носик, улыбнулась Маша. — Вероятно, вас бросила какая-нибудь известная актриса? Променяла на более богатого и влиятельного покровителя…

— Я не скептик, скорее, реалист! И меня не бросали актрисы, потому что до сих пор я не был знаком ни с одной. Я вращаюсь в несколько других кругах.

— Каких?

— Более серьёзных, что ли.

— А как вы тогда оказались в том ресторане? — в свою очередь спросила девушка.

— У меня были некоторые дела с концерном. Они предложили обсудить их в ресторане. Я согласился, хотя сейчас понимаю, что это была не очень удачная идея. Серьёзные вопросы, связанные с бизнесом, решаются за столом переговоров, но я всё равно не жалею, что сегодня вечером оказался там. Вы живёте в Минске? — спросил Гордеев.

— Да, я коренная минчанка! А вы?

— А я курсирую между двумя российскими столицами. У меня бизнес в обеих из них. Переехать в Санкт-Петербург или Москву не планировали?

— Нет, а вы предлагаете? — улыбнулась девушка.

— Я мог бы это устроить! — вполне серьёзно ответил он.

— Спасибо, но мне вполне комфортно здесь. К тому же я почти не бываю сейчас в Минске. Сотрудничаю с разными киностудиями и на время съёмок уезжаю жить то в Смоленск, то в Брянск. В Москве я тоже была. Вот буквально недавно некоторые сцены мы снимали под Гродно, а уже через несколько недель съёмки нового сериала начнутся в Калининграде! — ответила она.

— Ух, так значит несколько недель! — преувеличенно-облегчённо выдохнул Гордеев. — А я уж решил, что вы уезжаете завтра.

— Нет, сейчас у меня небольшой перерыв между съёмками, но запланировано несколько интервью, участие в телесъёмках и ещё много всего.

— Боже мой, а вообще обязательно так много работать такой хрупкой девушке, как вы?

— Я хрупкая разве что с виду, а на самом деле запросто могу любому в глаз дать! Я карате занималась несколько лет, так что в любой ситуации могу постоять за себя. А насчёт работы, знаете, она мне в радость. Я всегда хотела быть актрисой, всегда участвовала во всевозможных школьных спектаклях и постановках, ещё в школе бегала на кастинги и кинопробы. Потом училась в театральной студии. Пока была одна, вопрос о работе не стоял так остро, а вот с рождением дочери появилась ответственность, поэтому я много работаю. Я одна обеспечиваю себя и ребёнка.

— А ваши родители и папа Кати разве не помогают? Простите за нескромный вопрос, — тут же извинился Антон.

— Мы не общаемся с родителями. И отцом Катюши тоже, — сдержанно отозвалась девушка, не желая углубляться в подробности.

— Ещё раз извините за бестактность… Если бы у меня была шляпа, я непременно бы снял её перед вами. Просто в подобных обстоятельствах большинство девушек с такими беспокойными зелёными глазами и рыжими локонами, как у вас, нашли бы самый простой выход из подобной ситуации. И как бы самый верный. Обязанность мужчины — заботиться о красивой женщине. Это правильно. В моём мире именно так и происходит!

Маша засмеялась.

— Принадлежать кому-то за деньги, быть содержанкой я бы не смогла. У меня характер скверный, и я слишком люблю свободу!

— А чувства? Почему вы их в расчёт не берёте?

— Любовь?

— Любовь.

— Это яд! — убеждённо заявила она. — И зависимость! Любви я страшусь ещё больше, чем всего остального.

— Почему?

— Потому что любовь делает человека слабым, уязвимым, ранимым… Такой человек уже ни на что не способен, и ему придётся потратить годы, чтобы снова обрести себя!

— В вас говорит прежний неудавшийся опыт и обида на весь мужской пол, но поверьте, всё может быть по-другому!

— Возможно, но проверять это на личном опыте мне что-то не хочется! — покачала головой девушка.

— Ну это мы ещё посмотрим! Ещё кофе? Нет? Тогда, может быть, погуляем? Вы знаете, куда ведёт эта улица?

— Думаю, к реке. Здесь же недалеко Свислочь, а на другой стороне Троицкое предместье. Пойдёмте? Только я сниму босоножки… Правда, я сразу стану ниже сантиметров на пятнадцать, но идти по этим булыжникам на шпильке вряд ли получится! — заявила Маша. И пока он смотрел на неё несколько ошарашенными глазами, действительно разулась.

— Маш, вы собираетесь идти босиком? Может, лучше поедем на машине?

— Да, именно босиком! А вас это шокирует? — девушка засмеялась и встала из-за столика. — О Боже, как же здорово без этих каблуков. На самом деле я не люблю всё это! В моём гардеробе, вот честно, вообще нет платьев!

— Пожалуйста, Маша, носите платья, вам они очень идут!

— Это ужасно непрактично!

— Зато элегантно, женственно и притягательно! Вы собьёте себе ноги в кровь, поранитесь или заболеете, если и дальше собираетесь идти пешком! Послушайте, давайте зайдём в какой-нибудь ночной магазин и купим вам кеды, если уж вы настаиваете.

— У нас нет ночных обувных магазинов, а на улице почти лето! Идёмте-идёмте, я не домашняя фиалка, выращенная в тепличных условиях, ничего со мной не случится. Не переживайте! К тому же вы даже не представляете, на какие жертвы порой приходится идти на съёмочной площадке ради удачного кадра. В одном из сериалов моя героиня потерялась на болоте, представляете? Это была самая настоящая трясина, и там были гадюки. И одна из них грелась на кочке. Когда я увидела это зрелище, орала так… — девушка снова засмеялась и перехватила одной рукой подол платья, а другой она по-прежнему стягивала на груди полы его пиджака. — Кстати, вы не сказали, как долго пробудете в Минске?

— Ещё пару часов назад в планах было уехать завтра после обеда. А сейчас я думаю отложить на время все дела и задержаться на несколько дней! — ответил он, приспосабливаясь к её осторожному, неторопливому шагу.

— Вас так впечатлил этот город? — подразнила его Маша.

— Скорее, люди, — ответил он, посматривая на неё с высоты своего роста. — Некоторые, — тут же уточнил он. — Вернее, одна! Но знаете, что удивительно? Я не знаю, как к ней подступиться! И это ставит меня в тупик, — посетовал он.

— А вы уверены, что это нужно вам, а главное, ей? — улыбнувшись, поинтересовалась девушка, поднимая к нему зелёные глаза.

— Я знаю, что стою на краю пропасти и впервые готов шагнуть, не раздумывая!

— Звучит не очень романтично!

— Ну как есть, я не мастер на красивые слова и в жизни, скорее, прагматик. Но я способен оценить красоту и неординарность во всём.

Маша опять засмеялась.

— Да бросьте. Если бы вы оказались в ситуации, подобно моей, зная при этом, чего хотите от жизни, вы бы тоже выплыли. Просто по-другому нельзя было. Но точно могу сказать лишь одно: если бы не Катюша, я так бы и тусила с пацанами в переходах метро.

— Где вы тусили? — переспросил Гордеев, улыбнувшись.

— В переходе метро, а ещё гоняла на спортивном мотоцикле по старому аэродрому! Бегала с друзьями от милиции. В общем, было весело. А потом родилась Катюша, и все эти развлечения остались в прошлом. На повестке дня остались детские комнаты в торговых центрах, детские площадки и дискотеки. Не поверите, зимой мы летали с дочкой в Турцию и каждый день ходили на пати для детишек. Я на них была главным аниматором! В общем, никогда не думала, что скажу это, но вот как раз на этих дискотеках я чувствую себя в своей тарелке.

— Вы любите детей!

— Да, очень. Хотя если б мне сказали об этом четыре года назад, я бы не поверила. Я была такой пацанкой… А вы? У вас есть дети?

— Нет. В связях с девушками я избирателен и осторожен. Не скажу, что мне не пытались навязать чужих детей, но своих точно нет. Есть два крестника, но это, наверное, не считается.

— Вы против детей?

— Нет, почему же? Наоборот, я хотел бы, чтобы у меня была большая семья. Я сам единственный ребёнок у своих родителей и знаю всё о детском одиночестве и ответственности, которая возложена на тебя.

— Но это, наверное, неплохо.

— Неплохо, пока это не ограничивает свободу!

— Всё так серьёзно?

— Ну… — протянул Антон. — Скажем так, пока мне удаётся балансировать между тем, чего нельзя, и тем, что дозволено.

— Так вы, вроде, взрослый мальчик!

— Видимо, не настолько!

— Вот поэтому я и порвала все связи со своей семьёй. Они тоже всё время пытались меня контролировать и переделывать на свой лад! Не вышло. И четыре года мы уже не общаемся. Смотрите, а вот и река…

Между зданиями в свете фонарей они увидели тёмные воды Свислочи, в которых отражались золотистые блики света. Потянуло свежестью и запахом тины. Где-то у моста слышались всплески. Вероятно, это утки, которые жили на реке круглый год, охотились за рыбой. У них за спиной вставал Кафедральный собор, подсвеченный золотистым светом, а впереди в предрассветной дрёме застыло Троицкое предместье. Они спустились к воде и присели на лавочку. Небо над ними было тёмно-сизым, каким оно бывает над любым мегаполисом, а звуки чуть приглушённее…

— Знаете, я часто прихожу сюда. Вот так же усаживаюсь на лавочку, смотрю на реку и на вон те новостройки жилого комплекса с шикарными видами на реку и парк. Один квадратный метр жилплощади в этом комплексе стоит баснословно дорого, а я знаю, что когда-нибудь буду жить именно там.

— Почему именно в этом ЖК? Насколько мне известно, это не самое элитное жильё в Минске? — спросил Антон, проследовав взглядом в том направлении, которое она указывала.

— Мне неважно, насколько оно элитное. Я хочу жить в этом месте. И однажды я заработаю достаточно денег, чтобы купить здесь квартиру. Знаете, какие там детские площадки? А теннисный корт? А ещё в парке есть чудесный пруд, и мостик, и утки… Каждый раз, когда у меня что-то не ладится или я косячу и даю себе слабину, приезжаю сюда, сажусь и смотрю на него. Это здорово мотивирует, поверьте.

— Верю! Впрочем, как и тому, что однажды так и будет! А сейчас вы где живёте?

— Мы снимаем жильё. Вот уже четыре года.

— Квартиру или дом?

— Комнату в общежитии, — призналась Маша Лигорская. — Сдают нам её с дочкой за сущие копейки, потому как райончик наш ещё то местечко. Как, впрочем, и само состояние дома. Но думаю, пару лет оно ещё простоит, а я к тому времени заработаю на первый взнос!

— В гости пригласите?

— Нет, — покачала головой девушка. — Боюсь, ваш утончённый вкус не выдержит подобного зрелища. И вся решительность иссякнет. Поэтому, нет.

— Ладно, но хоть номер телефона оставите? — настаивал Гордеев.

— Оставлю, так и быть! — кивнула она. — А теперь, может быть, вы отвезёте меня домой? Вот-вот начнёт светать, и я устала, если честно!

— Конечно, идёмте! — кивнул Гордеев и, подхватив её босоножки, повёл к машине.

Маша назвала адрес, не точный, но максимально близкий к своей общаге, и они покатили по пустынным улицам города. Навстречу им неслись светофоры, редкие машины, тёмные окна домов и светлеющее на восходе небо. Машина остановилась. Маша, оказавшись в тёплом салоне и откинувшись на спинку сиденья, задремала и даже не обратила на это внимание. И только когда ей на колени легли прекрасные белые розы, встрепенулась.

— Это вам, Маша, с благодарностью за сегодняшний вечер! — сказал Антон.

— Спасибо, — немного сонно улыбнулась она, уткнувшись лицом в нежные, ароматные лепестки.

Когда машина Гордеева затормозила во дворе дома, который Маша указала, над городом уже зарождался серебристый рассвет.

Девушка вышла из автомобиля, держа в руках букет и босоножки, которые обувать по-прежнему не хотела, и передёрнула плечами. Пиджак Гордеева она оставила в машине, а мир вокруг дышал утренней прохладой.

— Спасибо вам, Антон, за чудесный вечер и не менее прекрасные цветы! — сказала она, когда они отошли немного от машины. — Вы меня не провожайте уже, мне недалеко.

— Я могу вам позвонить, Маша? — спросил он и осторожно убрал с лица рыжие пряди волос, выбившиеся из её причёски.

— Можете, но только после обеда! — кивнула девушка, улыбнувшись ему. — Сейчас я могу думать только о сне, а если я не высыпаюсь, страшно раздражаюсь! — предупредила она.

— Я понял, учту! — улыбнулся он, сунул руки в карманы брюк. — Ну что ж, до скорой встречи, Маша!

— До свидания! — сказала она и пошла по двору, пока не наткнулась на футбольный мяч, оставленный детьми. Недолго думая, она ударила по нему ногой, и мяч полетел к воротам, а девушка поморщилась и обернулась. Антон всё так же стоял у машины и смотрел ей вслед.

— Я ещё футбол люблю. Всё детство и отрочество с пацанами во дворе мяч гоняла! — крикнула она ему.

— А я бокс и большой теннис! — в ответ прокричал ей Гордеев, сложив руки рупором.

— О, да у вас аристократические замашки! Вы в Англии случайно не учились?

— Нет, я окончил университет в Лиссабоне!

— Заметно! Значит, я вас с лёгкостью сделаю на футбольном поле! — крикнула ему в ответ Маша.

— Вы мне вызов сейчас бросаете? — отозвался Гордеев.

— Будем считать, что да!

— Выбирайте площадку!

— А здесь, слабо? — засмеялась девушка, указывая на самодельное футбольное поле.

— Нет, не слабо! Но если я выиграю, с вас поцелуй! — засмеялся Антон, не сводя с неё взгляда.

— Так я и знала, что вы преследуете низменные цели! Но я уверена в своей победе!

— Значит, желание загадывать вам!

— Я хочу полетать на воздушном шаре!

— Да вы экстремалка, Мария! Но так и быть! Уговор есть уговор! — согласно кивнул он. — Если вы победите, я отвезу вас в Турцию, в Каппадокию. Там с высоты воздушного шара открываются роскошные виды…

— Ого, звучит заманчиво! Значит, у меня будет ещё один повод оставить вас с носом! Что ж, замётано! — она улыбнулась ему в последний раз, отвернулась и пошла босиком по асфальту, размахивая босоножками.

Глава 6

Когда зазвонил мобильный телефон, Маша, не открывая глаз, протянула к нему руку, нажала на ответ и поднесла к уху.

— Алло, — сонно произнесла она и попробовала выпрямить ноги, но тут же поморщилась от боли.

Её ночная прогулка босиком по Минску не прошла бесследно. Вчера, когда она проснулась ближе к обеду, почувствовала резкие боли внизу живота. Няня в это время повела Катюшу в детский центр развития, где девочка занималась рисованием и английским. Когда они вернулись, Лигорской пришлось выпить не одну таблетку обезболивающего, чтобы кое-как подняться и покормить дочку, помыть её, прочитать сказку и уложить спать. Она передвигалась по комнате в полусогнутом состоянии и ругалась про себя. По сути, следовало бы вызвать врача или поехать на приём в поликлинику, но девушка всё это так не любила. Сегодня ей не стало лучше, но с очередной дозой лекарств она старалась держаться. После того, как Катя ушла с няней гулять, Маша решила прилечь и, кажется, уснула. По крайней мере, не сразу услышала звонок мобильного.

— Маша, добрый день, — услышала она в телефонной трубке знакомый голос Гордеева и открыла глаза, сбрасывая с себя остатки сна. Её взгляд остановился на роскошном букете цветов, который он подарил. И вот сейчас он звонил ей, как и обещал, а она ведь была уверена, что больше его не увидит. Маша столько наговорила ему в ту ночь, что любого бы отпугнула, а такого мужчину, как Гордеев Антон, и подавно. Ведь она сразу поняла, что он не какой-нибудь там инвестор среднего звена и не бизнесмен одного офиса. Встречи с такими, как он, происходят раз в жизни и только где-нибудь на курортах Лазурного берега. Ей следовало бы быть умнее, хитрее и дальновиднее. А она ему про мальчишек со двора, футбол и прочую чепуху… И всё же, будучи актрисой, и неплохой актрисой, по мнению режиссёров, зрителей и критиков, играть девушка умела только на съёмочной площадке. В жизни же предпочитала быть собой. Поэтому, если бы Гордеев не позвонил, она бы лишь пожала плечами, мол, ну что ж, значит не судьба. Но он звонил…

— Добрый день, Антон! — сказала она в ответ, впрочем, без особой радости, всё так же морщась от боли и чувствуя себя совершенно беспомощной, а потому раздражённой.

— Маш, надеюсь, я не оторвал вас от каких-то важных дел… — начал он, явно улавливая в её голосе усталые, нерадостные нотки.

— Нет, не оторвали! Всё хорошо, ну или почти… Я дома…

— Почти? У вас что-то случилось? — тут же обеспокоился он.

— Нет, то есть… Я просто заболела… — Маша не хотела говорить ему об этом, но слова сорвались с языка сами собой, и она тут же пожалела о них.

— Говорите адрес!

— Что? — не поняла она.

— Скажите ваш адрес, и я приеду!

— Антон, не нужно! Через пару дней со мной всё будет хорошо и тогда мы созвонимся…

— Маш, я ведь всё равно узнаю ваш адрес и приеду, не усложняйте мне задачу и не препятствуйте тому, что всё равно случится!

— Антон, послушайте, я говорила вам… Я живу…

— Я всё помню. Так какой у вас дом и номер комнаты?

Маша назвала и отключила телефон, снова уткнувшись лицом в подушку, не зная радоваться ли ей такому повороту событий или, наоборот, огорчаться. Она не стыдилась своей комнатки. Пусть она была съёмной, но почти за четыре года, которые девушка прожила в ней, здесь произошли существенные изменения. Маша сама сделала ремонт: оклеила всю комнату светлыми обоями в розовые бутоны, покрасила двери и окно, повесила белоснежный тюль и сливочного цвета гардины. Купила люстру с хрустальными подвесками, а также большую софу, на которой они спали с дочкой. Здесь же стоял небольшой круглый столик, за которым они ели. На стене висел телевизор, зеркало, множество полочек, где стояли книжки и игрушки Катюши. В комнате каким-то образом удалось вместить комод и вешалку для их вещей. Здесь было тесно даже для них двоих. А когда приходила няня или заглядывали Машкины друзья, было совсем не протолкнуться, но они обе привыкли к своей комнатке. Им было хорошо и уютно в ней. Но вот Гордеева здесь представить было сложно.

Наверное, следовало бы встать и привести себя в порядок: расчесать и собрать волосы, подкрасить ресницы и переодеться, но девушка продолжала лежать, зная прекрасно, что разогнуться всё равно не сможет. И раз уж Гордеев напросился в гости, пусть видит её такой, какая она есть.

Через полчаса в дверь комнаты постучали.

— Открыто, входите! — откликнулась девушка, не вставая с софы. Волосы она всё же расчесала и собрала на макушке в пучок, но это было единственное, на что хватило сил.

Дверь отворилась, и на пороге возник Антон Гордеев, как и вчера, безупречно, дорого и со вкусом одетый, причёсанный, источающий приятный аромат люксового парфюма, подобранного специально для него. В руках у него была корзина со всевозможными экзотическими фруктами, а за спиной маячил водитель с букетом цветов и большим белым медведем.

Водитель, сдержанно кивнув ей, положил на стол цветы и мягкую игрушку и покинул комнату. Антон закрыл за ним дверь, поставил корзину прямо на пол и шагнул к софе, а Маша, зажмурившись, натянула на голову плед.

— Маш, расскажите мне, что случилось? У вас грипп, ОРВИ, ангина? — негромко спросил он, расположившись у софы на стуле.

Девушка в ответ лишь покачала головой, всё так же оставаясь под пледом.

— Маша, послушайте, меня не испугает герпес, если вас это беспокоит… — не отставал Гордеев, между делом переводя взгляд на таблетки, которые лежали на подоконнике.

— У меня нет никакого герпеса, — отозвалась она и опустила край пледа. — Просто болит живот…

— Давно болит? — уточнил Гордеев и вытащил из кармана мобильный телефон. — Может, следовало бы вызвать скорую?

— Со вчерашнего дня. Проснулась после обеда, встала, а дальше очень сильная боль внизу живота… Это всё моя прогулка босиком… Этого не следовало делать, конечно, но я ж, как обычно, сначала косячу, а потом думаю. Это пройдёт. У меня вон таблетки есть. Не надо скорую. Это же не смертельно, в конце концов, — затараторила она, пытаясь сесть.

— Владимир Петрович, добрый день, это Антон Гордеев вас беспокоит. Да, спасибо. Нет, у меня всё в порядке, а вот для одной моей знакомой требуется консультация. У нее болит живот, вернее внизу живота. Боли сильные, не может выпрямиться. До этого она имела неосторожность гулять по городу босиком. Маш, как насчёт температуры и рвоты? Нет, говорит, нет ни того, ни другого. Да, я вас понял. Одну минутку… Маш, где у вас можно взять ручку и листок? — спросил мужчина, поднимая к ней глаза.

Лигорская указала на комод.

Антон вырвал листок из блокнота и стал записывать всё, что диктовал ему семейный врач. А потом поблагодарил его и отключился. И почти сразу снова позвонил. На этот раз водителю, который возник в дверях через несколько секунд. Кажется, он оставался за дверями и ко всему прочему исполнял роль охранника. Гордеев вручил ему листок с наказом сейчас же отправляться в аптеку и купить всё, что было написано там. Мужчина взял записку, молча кивнул и без лишних слов удалился.

— Надеюсь, ваш знакомый доктор мне уколы не прописал? — спросила девушка, когда за охранником закрылась дверь.

— Честно говоря, я не знаю. Вот Володя вернётся, проверим.

— Я уколы делать не буду, сразу предупреждаю, — заявила девушка.

— Неужели боитесь? — улыбнулся Гордеев.

— Представьте себе! — заявила она. — И вообще, это как-то неправильно… Вы здесь спасаете меня…

— И что же в этом неправильного? — спросил Антон, отодвигая стул и присаживаясь.

— Меня коробит вся эта ситуация. Знаете ли, я не привыкла чтобы обо мне заботились и спасали! — прямо сказала она. — Я привыкла в своей жизни полагаться только на себя и в некоторых случаях на своих друзей, которых знаю большую часть жизни. Мы с вами почти незнакомы…

— А как же прошлая ночь? — улыбнулся Гордеев. У него была красивая улыбка, которая тут же отражалась в голубых глазах, собираясь лучиками морщинок в уголках. — Мне казалось, она к чему-то да обязывает…

И взгляду него был такой… Умный, проникновенный, уверенный, всё понимающий. Казалось, он смотрел не на неё, а заглядывал в душу, обезоруживая. И Маша чувствовала себя рядом с ним как-то странно. Этот человек был сильным и уверенным в себе. И сила эта заключалась не только в его физической форме и не в том, кем он был. Характер у него был волевым. С ним не нужно быть сильной и независимой. И необязательно всё решать самой. Он так ненавязчиво предлагал заботу и помощь, а ведь в её жизни такого никогда не было. И она только сейчас обнаружила, что не знает, как это, когда о тебе просто заботятся, если ты элементарно больна. Вот осознание этого коробило девушку и ломало.

— Я думала, вы уже уехали! Той ночью мы приятно провели время, болтая и гуляя по ночному городу. Признаться, я себе такого давно не позволяла, но в знак благодарности вы подарили мне прекрасные розы. И пусть я не очень люблю их. но не оценить их изысканность не могла…

— Вы не любите розы? — вскинул брови мужчина. — Интересно, а какие же цветы вам нравятся?

— Ромашки, — не раздумывая отозвалась девушка.

— Я учту! И ещё, позвольте мне всё же спасти вас, ладно?

— Ну как бы вы мне и выбора особо не оставляете…

— У меня ощущение, что я пытаюсь подобраться к колючему ежу. Вы колетесь со всех сторон, и к вам просто так не подступиться. И вот снова… Розы… А оказывается, ими вас не впечатлить.

— Вы должны извинить меня… Я вынуждена быть ежом, комплимент с вашей стороны, конечно, так себе. И, между прочим, уже не первый раз…

— Если вы позволите, я исправлюсь!

— Если бы я была нежной, ранимой, слабой и беззащитной, то просто бы не выжила в этом мире, и вы должны это понимать.

— Я буду напоминать себе об этом каждый раз, натыкаясь на очередной ваш шип! — пообещал Гордеев, улыбнувшись, и Маша улыбнулась ему в ответ.

В этот момент в дверь комнаты постучали. Вошёл водитель с пакетом лекарств и передал их Антону.

Когда он вышел, мужчина высыпал на софу содержимое и среди упаковок с таблетками и свечами, девушка рассмотрела резиновую грушу.

— Это что? — ужаснувшись, пролепетала она. — Я не буду делать клизму! — категорично заявила она и снова натянула на голову плед.

Гордеев засмеялся.

— Маш, да послушайте, это вовсе не для клизмы! Это же спринцовка. Ей не только клизмы делают…

— Антон, пожалуйста, не продолжайте! — донеслось до него из-под одеяла.

Мужчина осторожно потянул за край.

— Маш, послушайте, давайте оставим спринцовку пока в покое и посмотрим, что можно принять прямо сейчас! Кстати, хотел спросить, а кушать вы здесь где готовите? И где ваша дочь? Вы познакомите меня с ней? — сменил тему Гордеев и стал открывать упаковки с таблетками.

— Катюшу няня повела в детский центр, дочка занимается английским и рисованием. Ещё ей очень хочется ходить на танцы, но пока у нас нет такой возможности, потому что, если я уезжаю на съёмки, она едет со мной. И если английским она может заниматься удалённо, то с танцами это вряд ли возможно. Оставлять её с няней на постоянной основе я пока не могу. Она маленькая, и я боюсь… Знаю, будет не до работы. Я буду постоянно переживать…

А бабушка и дед? У вас же есть родители? Они могли бы присматривать за девочкой, пока вы работаете!

— Нет, я говорила вам, что мы не общаемся! Катя никогда их не видела! Так что мы как-нибудь сами! Кстати, они должны вот-вот вернуться! А по поводу того, где мы готовим… Хотите посмотреть?

— Нет, — с улыбкой покачал головой Антон. — Вот эту таблетку, вам нужно принять до еды. А эту во время… На самом деле я звонил, чтобы пригласить вас на обед, а потом мы могли бы немного погулять, но раз уж обстоятельства так сложились… Давайте закажем обед из ресторана? Что вы предпочитаете? Чего бы вам хотелось поесть прямо сейчас?

— Креветок и салат Цезарь. А ещё пирожное со сливками и стакан колы со льдом! — не раздумывая, заявила девушка.

— А ваша дочь?

— Она любит макароны с сыром, а ещё куриные наггетсы, творожную запеканку и тирамису!

— Хорошо, — кивнул мужчина и снова вытащил мобильный телефон.

Гордеев как раз успел позвонить в ресторан и сделать заказ, а Маша проглотить одну из таблеток, когда дверь открылась и на пороге появилась хорошенькая девочка с кудрявыми хвостиками, одетая в джинсы, лаковые туфельки и яркую футболку, и её няня, молодая женщина лет тридцати. Ещё из коридора Маша и Антон услышали голоса. Они что-то оживлённо обсуждали, не ожидая встретить кого-то постороннего в комнате, и продолжили говорить, войдя в комнату. Как только увидели незнакомого мужчину, сидящего у софы, разговор их мгновенно оборвался. Они обе замерли в дверях, переводя вопросительные взгляды с Маши на Антона и обратно…

— Привет, — первым заговорил мужчина, с интересом рассматривая девочку и, конечно, отмечая и её пухленький ротик, и широко распахнутые тёмно-серые живые глазки, и ямочки на щеках, и курносый носик. Малышка была прелестна, хоть совсем не походила на свою мать.

— Привет, — не стесняясь, отозвалась девочка. — Мамочка, у нас гости? — тут же перевела она взгляд на Лигорскую.

— Да, Катюш, познакомься, это Антон. Он мой… — запнулась Машка.

— Я друг твоей мамы, — закончил за неё Гордеев.

— Моя мама заболела, — поведала девочка, заходя в комнату и снимая туфельки.

— А я знаю, поэтому я и приехал, чтобы привезти ей лекарства. А вот это я привёз тебе! Я не знал, что ты любишь, но вот этот медведь мне очень приглянулся. Мне показалось, что у каждой маленькой девочки должен быть большой и сильный друг, который будет защищать и развлекать её днём, а ночью охранять сон! — сказал Антон, протягивая ей большого белоснежного медведя с розовым бантом на шее.

— Ого, какой он огромный! — девочка обхватила его руками, но долго удерживать не смогла и посадила на стул. — Спасибо! Я назову его Тедди, хотя, конечно, я мечтаю о собаке. Здесь мы пока не можем себе позволить её завести. Но мама сказала, когда у нас будет квартира побольше, мы обязательно возьмём щенка… Маленького, белого и пушистого. Я назову его Пушок… А ещё мне хотелось бы иметь сестричку! У девочек, с которыми мы рисуем в студии, есть братики и сестрички. А у меня только куклы! — девочка болтала без умолку, чуть из-подо лба поглядывая на мужчину.

— Ну сестричку или братика я тебе обещать не могу, а вот Пушка в следующий раз обязательно привезу!

— Кать, — оборвала её Маша, которую немного смутили откровения дочери.

— У тебя замечательные желания Катюша, правильные! Я тоже люблю собак и лошадей. Я тоже единственный ребёнок у своих родителей, и в детстве, да и сейчас тоже, мне недоставало родного человека рядом… Всегда завидовал друзьям, у которых был полный дом родственников!

— У тебя есть собака? А как её зовут?

— Глисса, у меня неаполитанской мастиф. Это такой огромный пёс с грустными глазами и неторопливыми повадками.

— Ого, — округлила глаза девочка. — Он может укусить?

— Ну что ты, Катюша. Он добрый!

— Он твой друг?

— Да, самый близкий, я бы сказал. И я скучаю по нему, когда приходится уезжать.

— А ты познакомишь меня с ним? — не отставала она.

— Конечно, — пообещал Гордеев.

— Ты, наверное, мой папа?

— Катюш, Антон не твой папа. Я говорила тебе …

— Да, я знаю. Он далеко. А когда он вернётся?

Маша собралась ответить, но мужчина протянул девочку к себе и посадил на колено.

— Катюш, я не знаю, кто твой папа и где он сейчас, но ему определённо не повезло, потому что он не имеет возможности познакомиться с такой умной, удивительной и красивой девочкой, как ты. У меня нет детей, но, если когда-нибудь они появятся, я бы очень хотел, чтобы они походили на тебя. Я не твой папа, но, если хочешь, я буду тебе другом, — предложил мужчина и хотел что-то ещё добавить, но за спиной няни появился водитель, в руках которого были пакеты с логотипом известного ресторана, и дальнейший разговор пришлось оставить на потом.

Няня ушла домой, водитель оставил пакеты на столе и также удалился, а Гордеев быстро накрыл стол и помог Маше придвинуться ближе. Они пообедали, запивая еду холодной кока-колой, а потом Антон предложил им покататься на машине по Минску. На город опускался чудесный душистый майский вечер, и сидеть в маленькой комнатке, наблюдая, как меж многоэтажек небо окрашивается в размытые нежные акварельные краски, было просто преступлением. Маше после двух таблеток стало немного полегче, по крайней мере она смогла разогнуться и переодеться. Правда, девушка не совсем представляла, как сможет спуститься по лестнице вниз.

Антон запросто решил этот вопрос, бережно подхватив её на руки и с лёгкостью преодолев пролёты, они вышли из подъезда и сели в машину. И вот уже за окном мелькали широкие городские проспекты и старые улочки, мосты, перекрестки, парки и площади. Зажигались витрины магазинов и уличная реклама, на тротуарах и за столиками уличных кафешек прибавлялось молодежи. Небесные краски становились гуще, а запахи пронзительнее…

В машине работал кондиционер и негромко звучала музыка. Маша с Катей смотрели по сторонам и ели малиновое мороженое в рожке, которое купил им Гордеев. И, кажется, их обеих в эти мгновения переполняли одинаковые чувства радости и восторга. Девочка вертела головой, то и дело указывая Маше на что-то за стеклом авто, а Лигорская смеялась и время от времени встречала в зеркале заднего вида внимательный взгляд Антона, чувствовала, как что-то тает внутри. Она поспешно опускала ресницы, но ямочки на лице и то, как она сжимала пухлые красивые губы, не могли скрыть смущения и чего-то еще, рождавшегося в сердце в эти мгновения…

Антон позвонил снова через несколько дней. И все эти дни её комнатку заполняли огромные букеты цветов, среди которых был большой букет ромашек, розовые полураспустившиеся пионы, источавшие невероятный аромат, белоснежные тюльпаны и розовые розы. У Маши не было ваз, и, когда закончились банки, она пошла к соседям. Букеты не только заняли уже весь подоконник, но теперь они стояли на кухне, потому как оставлять их в комнате не представлялось возможным. Гордеев присылал им коробки с пирожными невероятной красоты и вкуса, а ещё что-то из игрушек Катюше. Среди них был белоснежная собачка с глазками пуговками, почти такая, о которой мечтала девочка, только игрушечная. Но Маша подозревала, если бы она разрешила, у них уже был бы шпиц.

— Здравствуйте, Маша! — услышала она в трубке его голос, когда посте обеда возвращалась с дочкой из творческого центра.

— Здравствуйте, Антон, — сказала она в ответ и улыбнулась.

— Как ваши дела? Как себя чувствуете? — спросил он. — Спринцовка не понадобилась?

Девушка засмеялась.

— Нет! Всё хорошо, спасибо! Я здорова! А как ваши дела? — в свою очередь спросила девушка.

Цветы, игрушки для ребёнка, сладости, которые мужчина присылал каждый день, говорили о многом, но за прошедшие несколько дней, он ни разу не позвонил, и Маша даже не знала, в Минске ли Гордеев.

— Честно говоря, аврал на работе. Новые проекты всегда требуют особого внимания и моего личного присутствия, вы уж простите, что не звонил все эти дни. Пришлось уезжать в Санкт-Петербург, там сейчас тоже открываем новый объект, и с документами завал, но вам, наверное, это не очень интересно. В своё оправдание могу сказать лишь одно: все эти дни я вспоминал вас…

— Я это чувствовала! — Маша засмеялась. — Антон, все цветы, присланные вами, прекрасны, но, пожалуйста, не отправляйте больше! — притворно взмолилась девушка. — У меня уже не только вся комната в цветах, но и коридор, и кухня…

Мужчина тихонько засмеялся.

— Хорошо, буду отправлять вам цветы через день! — пообещал он. — А впрочем, я хотел бы вас увидеть, Маша! Как вы смотрите на то, чтобы встретиться сегодня?

— Буду рада снова вас увидеть!

— Прекрасно! Значит, пора напомнить вам о нашем споре! Вы собирались сделать меня в футболе…

— Я по-прежнему уверена в собственной победе, но ваше молчание и цветы… Я приняла их за капитуляцию.

— Ну что вы! Ни в коем случае. Я готов с вами сыграть. Давайте часа через два во дворе вашего дома!

— Договорились. Вот интересно, а у нас в Минске можно полетать на воздушном шаре? — мечтательно протянула она, уже предвкушая собственную победу.

— Можно, я узнавал! — заверил её мужчина. — Но на кону поцелуй, а это намного больше…

— Всерьёз надеетесь меня обыграть? — усмехнулась девушка.

— Не оставляю надежды!

— Только не говорите, что за эти несколько дней вы ещё и уроки игры в футбол брали?

— Ну, брал уроки, это, конечно, громко сказано, но правила игры изучил, посмотрел пару матчей и встретился с профессиональным тренером, попросил преподать мне мастер-класс! — отчитался мужчина.

— О Боже! — закатила глаза Лигорская. — Ну ладно, посмотрим, как вам это сможет помочь! — самонадеянно заявила девушка. — Значит, встречаемся через два часа у меня во дворе!

— Именно!

— Тогда до встречи! — засмеявшись, сказала девушка и отключилась.

А ровно к назначенному времени, облачившись в шорты, футболку, бейсболку и кроссовки, Маша спустилась во двор их общежития и пошла к импровизированному футбольному полю, где местные мальчишки обычно гоняли мяч. И помимо воли улыбнулась, издали увидев Гордеева, который более чем серьёзно отнёсся к их игре, облачившись, как и положено футболисту, в футболку, шорты, гетры и бутсы. Он был не один. Его водитель, Володя, который, по-видимому, куда больше знал о футболе, что-то объяснял ему, то и дело указывая то на мяч, то на ворота, в которых даже сетки не было, но это мало волновало местную шпану, да и Машку тоже.

— Здравствуйте, — поздоровалась девушка, подходя ближе и не переставая улыбаться. Происходящее её ужасно забавляло, если честно.

— Здравствуйте, Мария! — обернулся к ней Гордеев. — Рад вас видеть!

— Взаимно! — улыбнулась девушка. — А вы с группой поддержки?

— Нет, эго мой водитель, Володя, вы же помните его. Кстати, он любитель футбола! Если вы не против, он у нас побудет за судью!

— Не доверяете мне? — поморщила носик девушка.

— Ну что вы! — улыбнулся Антон. — Начнём?

— Начнём! Можете выбирать себе любые ворота! Мне непринципиально!

— Хорошо, значит, вот те, левые пусть будут ваши, а правые — мои, договорились?

— Ага! — кивнула девушка и, с лёгкостью выбив из рук водителя новый, явно дорогой и профессиональный футбольный мяч, повела его к воротам Гордеева. В игре в футбол на двоих, да ещё в дворовой игре, особо правил не придерживались. Главным было удержать мяч, увести его, забить гол противнику и защитить свои ворота. Воспользовавшись неожиданным началом игры, Машка забила чуть растерявшемуся Антону первые два гола, пока тот не понял, что традиционные правила игры сейчас совершенно неуместны. И его деликатность, с которой он пытается отбить мяч у Лигорской, в том числе. Маша, веселясь, с лёгкостью уводила у него мяч, не заботясь о честных правилах. Гордеев понял: ещё чуть-чуть и он потерпит в игре, а главное, в их пари полное фиаско, если только не начнёт играть по её правилам, беря инициативу в собственные руки. Антон был умным мужчиной и быстро разобрался, что к чему. Вот уже первый гол был забит в ворота Маши, и он, не стесняясь, обходил её, подрезал, отодвигал, стараясь не пускать в ход руки. Маша смеялась, да и он тоже, а между тем вот уже и второй гол остался за ним. Игра вышла на финишную прямую, и стало напряжённо и жарко. И всё же победа осталась за ним…

— Ну нет… — разочарованно протянула девушка.

— Всё по-честному! Как и договорились!

— Не спорю! Но сдаётся мне, вы все эти дни тем и занимались, что тренировались в игре!

— Нет, к сожалению, иначе я не позволил бы вам забить мне даже первый гол! И всё же я выиграл! И в нашем пари в том числе!

— Ладно! — пожала плечами Маша и улыбнулась, отчего на щеках тут же заиграли ямочки, которые не давали покоя Гордееву все эти дни, и шагнула к нему. — Раз я проиграла… И пари есть пари… — ещё один шаг в его сторону, который дался девушке почему-то с трудом. Он смотрел на неё, не мигая, своими голубыми, как летнее небо глазами, а Маша чувствовала, как её охватывает смущение.

— Я должна вас в губы поцеловать или мы можем обменятся дружескими поцелуями в щёку? — улыбнувшись и взмахнув тёмными ресницами, лукаво осведомилась Лигорская.

Гордеев улыбнулся и сократив между ними расстояние, вплотную приблизился к девушке. Глядя на неё сверху вниз, он протянул руку и осторожно и очень нежно убрал за ухо выбившуюся из причёски прядь волос. А потом его пальцы скользнули по её щеке и чуть приподняли подбородок, заставив Машу смотреть в его глаза.

— Ни то, ни другое! Мы ведь с вами не друзья, но вы мне очень нравитесь. И я не скрою: мне очень хочется прямо сейчас поцеловать вас, но я потерплю… Скажем, до завтра. Можно я сам выберу время и место?

Лигорская неопределённо пожала плечами.

— Ваше право! — улыбнувшись, отозвалась девушка и отступила, уперев руки в бока.

— Вы торопитесь, Маша? — перехватив её взгляд, спросил Антон.

— Не особенно. Катюша сейчас с няней, так что у меня есть немного времени, — отозвалась она. — Честно говоря, я бы сейчас с удовольствием выпила стакан колы со льдом и не отказалась чего-нибудь поесть! — призналась девушка.

— Хорошая идея! Я бы тоже не отказался от ужина, но, боюсь, в таком виде в ресторан нас не пустят!

— А у вас есть телефон? — спросила девушка. — Я просто свой дома оставила…

— А мой в машине, но у моего водителя точно есть!

— А можно у него одолжить на минутку? — уточнила она.

— Сейчас узнаем! Володя! — окликнул водителя Гордеев, оборачиваясь к мужчине. — У тебя мобильный с собой? Ага, отлично! А ты не мог бы на минутку разрешить Марии им воспользоваться?

— Конечно, Антон Андреевич! Без проблем! — мужчина подошёл и протянул девушке свой мобильный.

Маша по памяти набрала номер пиццерии, в которой они часто с Катюшей заказывали пиццу и, сделав заказ, вернула телефон водителю.

— А деньги у вас есть? — опомнившись, уточнила Лигорская у Антона.

— Володя, у тебя бумажник с собой? — тот снова обернулся к водителю.

— С собой, Антон Андреевич!

— Денег одолжишь? — поинтересовался Гордеев.

— Конечно! — улыбнулся в ответ мужчина.

— И что вы задумали, Мария? — заинтригованный, спросил Антон.

— Собираюсь организовать нам ужин! — ответила девушка и оглянулась по сторонам, прикидывая, где бы им присесть. Вариантов было немного. У стадиона сиротливо торчали старые турники с обшарпанной краской, рядом несколько лавочек и нагромождение бетонных плит, которые остались здесь, кажется, ещё со времен строительства района. Конечно, можно было разместиться на лавочке у подъезда, но в этот вечерний час они уже были заняты бабушками. Также можно было пойти к ней в общежитие, но тесниться в маленькой комнатке не хотелось. Тем более сейчас, когда затихала дневная суета большого города, а в вечернем свете заходящего солнца ещё острее ощущался аромат сирени, который витал в воздухе. К тому же вот-вот должен был подъехать курьер.

— Наверное, это не очень романтично, но что, если нам устроиться вон на тех плитах? — предложила девушка, всё же решив остановить свой выбор на бетонной глыбе.

— Может, лучше в моей машине? — с сомнением взглянув на плиты, предложил Гордеев.

— Ни в коем случае! Хотите, чтобы в салоне потом ещё неделю пиццей пахло? Или ещё хуже, испачкаем обивку соусом или колой. К тому же на улице так хорошо… — Маша улыбнулась. — Спорим, никогда в жизни вы не ужинали в таких экстремальных условиях…

— Маш, у меня складывается впечатление, что вы меня на прочность проверяете. Или же прикалываетесь? — спросил Гордеев, внимательно вглядываясь в черты её лица.

— Вам кажется! Просто для меня не проблема поесть пиццу на улице, а для вас? — выдержав его взгляд, вопросом на вопрос ответила девушка.

— Для меня это тоже не проблема, хотя я не сторонник фастфуда и никогда раньше не ел на улице! — ответил мужчина. — Кажется, это наш курьер! — оглянувшись, добавил он, увидев парня на мотороллере, за спиной которого была огромная термосумка с логотипом известной пиццерии. — Ну что ж, пойдёмте! — сказал Гордеев через несколько минут, когда расплатился с курьером и забрал заказ.

Удобно устроившись на бетонных плитах, они разместили возле себя коробку с едой и, отхлебнув колы, принялись есть. Газировка была холодной, пицца пепперони вкусной. Пусть пейзажи вокруг не радовали своей живописностью, но бетонные стены многоэтажек, окрашенные в розовый свет заката, выглядели не так убого. Да и заросли кустов сирени, белой и лиловой, несколько скрашивали эти унылые виды. Зато каким же бесконечным, бездонным, кобальтово-голубым было небо у них над головой, на котором застыли ванильные облака, подсвеченные золотисто-розовым светом. Какое-то время между ними царило молчание. Маша не оборачивалась к Гордееву, посматривая всё больше по сторонам, но улыбку скрыть не получалась. Она рождалась ямочками на её щеках, и Антон, посматривая на неё, не мог этого не видеть…

— Что скажете? — не выдержав, первой нарушила молчание девушка, когда с пиццей было почти покончено.

— Неплохо, — несколько сдержанно ответил он.

— Но?…

— Но с экспериментами определённо пора заканчивать!

— Не понимаю, о чём вы! — с улыбкой отозвалась девушка. — Но уверена, что вам доводилось пробовать пиццы и повкуснее!

— Бесспорно, но я не буду сейчас хвастаться этим перед вами. Не хочу, чтобы вы уличили меня ещё и в снобизме. Посмотрите на меня. Маша, — выдержав паузу, снова заговорил Антон, когда Лигорская, собрав мусор, вознамерилась спрыгнуть с плит, чтобы отнести его к мусорным бакам. Но Гордеев удержал её, коснувшись руки. И девушке пришлось обернуться.

— Что вы делаете завтра во второй половине дня? — спросил он.

Маша неопределённо пожала плечами.

— У меня нет планов на завтра! Разве что детский центр, куда я вожу Катюшу, но это можно перепоручить и няне. Хотите пригласить меня полетать на воздушном шаре? — улыбнувшись, спросила девушка.

— Нет, хочу пригласить вас на свидание. Вернее, хочу украсть вас и увезти на свидание, настоящее свидание в самый лучший город на земле, мой родной Санкт-Петербург.

— Я никогда не была в северной столице… — несколько смутившись, не сразу нашлась с ответом Лигорская. — Но…

— Но? Что вас останавливает? Если Катюша, то можем взять её с собой!

— Нет, дочку я могу оставить с няней. Я доверяю Соне. И, знаете, я согласна. Каков дресс-код?

— Помада, туфли, платье! — смеясь, отозвался Антон.

— Договорились! — подвела итог она.

— Что ж, прекрасно! А сейчас, я вынужден уйти. Дела не терпят отлагательств! Хотя я бы с удовольствием остался, пусть даже на этих плитах!

— До свидания, Антон! — спрыгнув с плит, Маша махнула ему на прощание.

— До свидания, Маша! — сказал в ответ Гордеев, последовав её примеру, но не сразу двинувшись к автомобилю.

Какое-то время он ещё стоял, сунув руки в карманы шорт, и смотрел девушке вслед. А она шла лёгкой походкой, и рыжие локоны, собранные в хвостик, так задорно танцевали и покачивались, как будто дразня и смеясь. Всё в этой девушке было для Антона Гордеева ново, необычно. Его тянуло и влекло к ней так, как никогда и ни к кому ранее. Она была не его круга, и он, не уподобляясь своим коллегам-бизнесменам, не был сторонником интрижек с актрисами или певичками. Наверное, ему не следовало звонить ей, посылать цветы и искать новых встреч, а он не мог… Мужчина думал о ней, вспоминал, мечтал снова увидеть её зелёные кошачьи глаза и услышать нежный голосок, от которого у него всё внутри переворачивалось, и чувствовал, как где-то под сердцем становится тепло. Антон не хотел останавливаться. Ну а трудности… С ними ему придётся столкнуться, он не сомневался в этом. Но с трудностями Гордеев умел справляться. К тому же так было даже интереснее…

А Маша шла, спиной чувствуя взгляд Гордеева, и едва сдерживалась, чтобы не обернуться. Улыбка играла у неё на губах, а радость от предстоящей встречи, так похожая на пузырьки шампанского, искрилась внутри. Она не могла не признаться самой себе, что этот мужчина ей нравится. Впервые за четыре года ей кто-то понравился. Лигорской, безусловно, льстило его внимание. А ещё хотелось, как в интересной книге, пролистать несколько страниц вперёд и узнать, а что же там будет дальше. Антон умел интриговать. Вот и сегодня… Нет, она правда была настроена выиграть, но вместе с тем, мысль о поцелуе с этим мужчиной так приятно будоражила сознание…

Антон Гордеев был совершенно неординарным человеком, такие не встречались Маше раньше, и ей было интересно с ним.

Глава 7

К назначенному времени, рискуя сломать себе шею на высоких шпильках, девушка спустилась вниз и вышла из подъезда. К лакированным туфлям пудрового цвета прилагалось белоснежное платье из тонкого льна, расшитое замысловатой вышивкой. Оно было на тонких бретельках и с открытой спиной, которую девушка благоразумно прикрыла свитером в тон обуви, набросив его на плечи и завязав на груди узлом. Свои рыжие локоны Маша собрала в высокий хвост и сделала лёгкий, неброский макияж.

Туфли и платья были, скорее, исключением в гардеробе девушки. Дома в обычной жизни она предпочитала более практичную одежду, а вот на съёмках приходилось перевоплощаться и играть разных персонажей, и элегантных, утончённых красоток в том числе. Времени до встречи с Гордеевым у неё было предостаточно, вот и решила она съездить в торговый центр выбрать среди множества предложенных нарядов что-то красивое и в то же время не вычурное.

Машина Гордеева уже ждала у подъезда. При её появлении водитель распахнул дверцу, она благодарно улыбнулась ему и забралась внутрь, оказавшись во власти уже знакомых ароматов кожи, приятной свежести и дорогого парфюма. Дверцы захлопнулись. Чуть поправив платье, она обернулась к Антону, который сегодня сидел не рядом с водителем, а ждал её на заднем сиденье машины.

— Добрый день, Маша! Вы чудесно выглядите! — сказал он, не сводя с неё внимательного взгляда серо-голубых глаз.

Девушка улыбнулась в ответ, отчего на щеках тут же заиграли очаровательные ямочки.

— Спасибо!

— Вам идут платья, мой вам совет — почаще надевайте их. Вы выглядите очень нежной, хрупкой и совершено беззащитной. Глядя на вас сейчас, тут же возникает желание носить вас на руках, оберегать и защищать…

Маша весело рассмеялась.

— Ну вы же знаете, это обманчивое впечатление. Хотя с вами, отчего-то я то и дело попадаю в истории, когда вам приходится носить меня на руках и спасать в буквальном смысле этого слова! Для меня это несколько незнакомое, но в тоже время приятное ощущение… Правда, я всё же поостерегусь совсем расслабляться пока.

— Почему же? Не доверяете мне…

— Доверяю, иначе не приняла бы ваше приглашение сегодня… Кстати, со вчерашнего дня меня занимает один вопрос: а как мы доберёмся до Санкт-Петербурга? И главное, как завтра вернёмся обратно? — спросила девушка, прекрасно понимая, что на машине, как и на поезде, маршрут займёт не менее десяти часов.

— Это сюрприз, но уверен, вам понравится! — заверил её мужчина, то и дело оборачиваясь к ней.

Гордеев видел, как на её щеке играет ямочка и трепещут пушистые тёмные ресницы. Она не оборачивалась к нему, то и дело сжимая пухлые губы, а он отчётливо понимал, что не встречал девушки, подобно Марии Лигорской. В ней не было утончённости, элегантности, изящества… Она так мало походила на тех девушек, которые встречались ему в высших обществах обеих российских столиц, а уж тем более Европы. В ней ключом била жизнь во всех её проявлениях. Маша была весёлой, открытой, честной, жизнерадостной, бесшабашной, прямолинейной и смелой. Её беспокойные глаза цвета зелёного яблока дразнили, манили, предостерегали, играли и предупреждали. Казалось, они жили своей собственной жизнью и многое могли бы рассказать о душе… А ко всему этому прилагался звонкий, переливчатый смех и нежный голосок, похожий на журчание ручья. Она с лёгкостью рассказывала о себе, но Гордеев чувствовал: она полна секретов, которые интриговали и притягивали. Их хотелось разгадывать и открывать один за другим. Маша была самоуверенна и независима, и, если её и впечатлили подарки и возможности мужчины, она и виду не подала. Антон думал о ней и вспоминал с той самой первой встречи, на вечеринке. И понимая, что его ждут дела, всё равно не мог уехать.

— Ну ладно! Вы меня заинтриговали! — призналась она и обернулась к нему.

— Не сомневаюсь! — улыбнулся Антон. — Но всё же меня гложет сомнение. Не переборщил ли я с сюрпризом? Как бы вы не испугались!

Машка хохотнула.

— Я и испугаюсь? Нет, испугаться я могу только за Катюшу, а так… Это вряд ли!

— Ну что ж… — только и сказал Антон и больше ничего не добавил к сказанному. Машина покинула городскую черту, и за окном замелькали зеленеющие поля и леса, одетые в молодую листву. Они неслись куда-то вперёд, потом свернули, проехали ещё немного и стали тормозить. Взглянув в очередной раз в боковое окно, Лигорская увидела какие-то безликие строения, которые вряд ли могли бы ей о чём-то поведать. Когда водитель открыл дверцу машины и подал ей руку, помогая выбраться, Маша оглянулась — и застыла в изумлении, догадавшись, куда они приехали и на чём будут добираться до Санкт-Петербурга. Это был небольшой частный аэродром, а в тридцати метрах от неё стоял новый, чёрный, блестящий вертолёт, уже готовый ко взлету.

— А… — открыв рот и собираясь что-то спросить, девушка обернулась к Антону.

— Я знаю, что вы хотели бы полетать на воздушном шаре, и я обещал вам, что обязательно организую полёт, а пока может быть подойдёт вертолёт? — спросил он.

— Вы ещё спрашиваете? — засмеялась девушка, едва сдерживаясь от желания восторженно, как ребёнок, захлопать в ладоши.

Гордеев улыбнулся и махнул рукой, приглашая девушку следовать за ним. Оказавшись у вертолёта, Антон помог ей забраться в кабину, уступив место рядом с пилотом, отчего привёл её в недоумение. Она бы предпочла сидеть сзади, ведь большая часть кабины была стеклянной и, должно быть, из неё открывался потрясающий вид. Из-за рёва двигателя Маша не слышала, о чём разговаривал Антон с пилотом, задержавшись у вертолёта, но, когда Гордеев уселся на место пилота и взялся за наушники, Маша не смогла скрыть изумления.

— Только не говорите, что умеете управлять вертолётом!

— Ну должны же и у меня быть хобби и слабости! Не вы одна любите экстрим! — улыбнулся ей мужчина в ответ. — Давайте я помогу вам пристегнуться. Вот, возьмите наушники, побудете вторым пилотом! Не волнуйтесь, Маша! Я на профессиональном уровне умею управлять этой штукой. Посещал курсы при лётной школе. И у меня даже есть удостоверение! — мужчина ободряюще потрепал девушку по руке. — Обещаю, я в целости и сохранности доставлю вас в Санкт-Петербург! Готовы?

Маша кивнула, надевая предложенные наушники. Двери кабины закрылись, шум двигателя стал громче, когда Гордеев, сосредоточившись на приборах, стал что-то переключать.

— Значит, взлетаем! — сказал он и потянул на себя рычаг. Лопасти винта задвигались, ускоряя ход, а Маша почувствовала, что они отрываются от земли и поднимаются вверх. Всё внутри, обрываясь, покатилось куда-то вниз, вызывая в девушке почти детский восторг. И не сдержавшись, Лигорская засмеялась.

— Антон, если вы таким образом решили произвести на меня впечатление, считайте, вам это удалось! — все ещё смеясь, обернулась к нему девушка.

— Я догадывался, что вас вряд ли можно впечатлить цветами или подарками! — улыбнулся ей в ответ Гордеев. — Вам правда нравится? Не страшно?

— Нет, конечно! Это здорово! Кажется, ещё лучше, чем на воздушном шаре! — честно призналась она.

Все три часа, пока они были в пути, для Маши были наполнены незабываемыми впечатлениями. Она то и дело поглядывала вниз, наблюдая, как под ними проплывают поля, леса, деревни, маленькие и большие города, реки… Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небосклон в розовый и лиловый, подсвечивая облака золотистым светом. Иногда Антон на что-то указывал, поясняя и рассказывая, но он и словом не обмолвился о том, как долго им ещё лететь. И вдруг земли под ними больше не стало: до самого горизонта простиралась вода, а вдали, как шпиль, замаячило высокое узкое здание, устремлённое ввысь. Оно светилось множеством огней и приближалось, разрастаясь и поражая своими формами и размерами.

— «Лахта-центр». Один из самых высоких небоскрёбов в Европе! И самое высокое здание в России. Его называют айсбергом, и со стороны Финского залива он действительно очень похож на огромный кусок льда! — пояснил Гордеев. — Вот мы и прилетели, Маша! Будем садиться. В «Лахта-центре» находится головной офис «Газпрома», и вообще очень многие компании обосновались в нём. Мой концерн тоже имеет здесь свой офис. Воспользуемся нашей взлётной площадкой, а дальше нас уже ждёт автомобиль! Вы готовы?

— Да! — кивнула девушка и через несколько минут почувствовала, как полозья коснулось ровного покрытия площадки. Гордееву потребовалось немного времени, чтобы выключить приборы, снять наушники и расстегнуть ремень. Он открыл боковую дверцу, и в кабину ворвался свежий бриз, который набегал сюда от залива. И это было так неожиданно, что у девушки просто дыхание перехватило. Антон открыл дверцу с её стороны, сам расстегнул у неё ремень безопасности и не стал откидывать лесенку, по которой девушка могла бы спуститься вниз. Осторожно и бережно он обхватил её за талию и помог выбраться из кабины вертолёта. А на встречу им уже спешили личный водитель Гордеева и его охранник. В их обществе они прошли до парковки и сели в роскошный чёрный «Мерседес», обитый мягкой белой кожей внутри, чтобы нестись навстречу этому розовому вечеру, который обещал так много, свежему морскому ветру, подобному глотку хмельной свободы, кружащей голову, и удивительному городу. Маша Лигорская много слышала о нём, но ни разу не была.

— Маша, вы не против, если мы заедем в отель? Думаю, вы хотели бы посетить уборную комнату, выпить чего-нибудь освежающего, возможно, чего-то перекусить перед ужином или просто отдохнуть после перелёта! — обернулся к ней мужчина, когда черта новых спальных районов осталась позади, а за окном авто замелькали городские пейзажи старой застройки, достопримечательности, которые девушка видела только на открытках и в старых советских фильмах, ограждения мостов и набережных, сквозь которые в закатном свете поблёскивала вода.

— Вы предусмотрительны! — с улыбкой обернулась к нему девушка.

— В чём-то главном, возможно! — в тон ей отозвался Антон. — Но, если вы сейчас пытаетесь приписать мне дешёвый трюк обольщения, можете не стараться. Я и в двадцать не прибегал к подобному.

— Неужели?

— Уверяю вас! Просто я последователен в своих действиях и люблю, чтобы всё и вся было на своих местах. Не люблю суетности и предпочитаю порядок во всем. Я педантичен, сразу предупреждаю! — засмеялся Антон.

— О Боже! — притворно закатила глаза Маша. — Вам отнюдь не просто соответствовать. И я рада, что мы с вами всё так же на «вы»… Боюсь, я не столь идеальна. Нет, я тоже люблю порядок во всём и стремлюсь к этому, но у меня не очень получается. Чаще всего выходит какой-то хаос. И не только в прямом смысле этого слова. Я про мысли, поступки, чувства…

— Вы девушка, Маша. Творческая личность, к тому же очень жизнерадостная и темпераментная. Вам простителен хаос, ведь ваши глаза наполнены смыслом! Поправьте меня, если я не прав, но, думается мне, за своей лёгкостью и беспечностью, вы прячете много больше, чем хотите показать!

— Что же, например? — чуть заметно улыбнувшись и не оборачиваясь к нему, спросила Лигорская.

— Нежность, например! — негромко ответил он, оборачиваясь к ней и глядя своими серо-голубыми, как это питерское небо, глазами, в которых ум, мудрость и понимание переплетались с чем-то, вызывающим у Маши дрожь. Девушка не очень-то умела разгадывать взгляды, тем более проникновенные взгляды такого мужчины, как Антон Гордеев, но его внимание ей было приятно.

— За свою нежность однажды я здорово заплатила, и с тех пор, запрятав, как вы правильно сказали, её глубоко внутрь, я предпочитаю о ней не вспоминать! — выдержав его взгляд, парировала девушка в ответ. — Любовные истории — это больше не про меня, Антон! — честно призналась Маша. — С тех пор я сторонюсь всего этого, избегаю и держусь подальше. И вообще, я вряд ли после всего смогу поверить, а просто так, ради статуса, я не смогу… Вы мне нравитесь, Антон, чего уж скрывать. Но каждую нашу встречу я прислушиваюсь к себе, выстраиваю границу и переступать её пределы не хочу! А можно остановить машину? — без перехода попросила девушка.

— Конечно! Костя, останови машину! — попросил Гордеев.

Водитель припарковался и заглушил мотор. Девушка не стала ждать, когда ей помогут выйти. Выбравшись из салона, она огляделась, лишь на мгновение задержав взгляд на золотистом шпиле Адмиралтейства, который возвышался над ней. Золочёную лепнину Зимнего дворца она, конечно же, узнала сразу, а потом отвернулась и пошла к Неве. Серебристый блеск реки, мелькая в исторической панораме города, проглядывал меж чугунных ограждений, врываясь свежестью в салон автомобиля и притягивая к себе Машу. У спуска со львами, теми самыми бронзовыми статуями, которые являлись ещё одним символом города, тёмные воды реки бились и ласкались о гранитные ступени, завораживая и маня. Через Неву был перекинут Дворцовый мост, который соединял центральную часть Санкт-Петербурга и Васильевский остров. В прозрачных сгущающихся сумерках можно было рассмотреть здание старой Фондовой Биржи и Ростральные колонны, которые являлись еще одним неизменным и узнаваемым символом города.

Вечер опускался на город, зажигая подсветку дворцов, мостов и улиц. Создавая просто невероятную картинку чего-то волшебного и восхитительного…

Спустившись к самой воде, Маша осторожно погрузила в неё пальчики и в тот же самый момент почувствовала, как холодные волны ласкают её ладонь. Ощущения были очень приятными и чуть-чуть щекотными. Не выдержав, девушка засмеялась.

— Нева здоровается со мной! — обернувшись, сообщила она Гордееву, который, конечно же, отправился вслед за ней и теперь стоял чуть выше, сунув руки в карманы брюк, не отводя глаз от её сияющего лица.

— Пойдёмте, Маша, — мужчина протянул ей руку и улыбнулся. — Поверьте, у вас ещё будет возможность насладиться рекой, её притоками, каналами и даже Финским заливом! — пообещал он, когда она приняла его руку и, поднявшись по гранитным ступеням, последовала к машине. Кажется, за всё время их знакомства он впервые коснулся её руки. И это был не случайный, мимолётный жест, который девушка едва ли успела почувствовать, а осознанно-уверенный, может быть, даже чуть-чуть собственнический. Антон Гордеев был интеллигентным, воспитанным и деликатным мужчиной с европейским образованием и воспитанием. Но сквозь эту оболочку отчётливо просматривалось и то, что дала ему природа — силу характера, мужественность, непоколебимую уверенность, твёрдость, напористость и смелость. Никогда бы Антон Андреевич Гордеев не стал тем, кем он был, если бы он не имел всех этих качеств. Впрочем, то, кем он был и каких высот достиг в своём деле, Маше Лигорской ещё предстояло узнать.

А пока они снова катили по ярко освещённым улицам Санкт-Петербурга и рассматривая городские достопримечательности сквозь окно автомобиля, девушка не переставала ими восхищаться. А потом они выехали на Исаакиевскую площадь, посреди которой был построен одноименный собор и Мариинский дворец, в котором сейчас заседало законодательное собрание. Посреди был возведён конный памятник Николаю Первому, а набережные Мойки соединял знаменитый ажурный синий мост, самый широкий во всём городе. Ещё одним украшением площади являлась гостиница «Астория». Её здание коричневато-кирпичного цвета, подсвеченное золотистым светом и украшенное ярко-красными «маркизами», которые в дневное время приглушали солнечный свет, Маша узнала бы из тысячи. И вот автомобиль Гордеева плавно тормозил у парадного входа. Чувство реальности покинуло девушку окончательно, потому что всё происходящее с ней этим вечером иначе как сказкой нельзя было назвать. Маша не ахала и не хлопала в ладоши, как ребёнок, рассматривая изысканное великолепие интерьера вестибюля, в котором оказалась, когда швейцар распахнул перед ними тяжёлые двери. Но восторг, как пузырьки шампанского, наполнял её всю внутри. И только лёгкая улыбка и блеск зелёных глаз выдавали эмоции, которые обуревали в этот момент. Мрамор слоновой кости, лёгкое полукружие лестницы, красная дорожка, хрусталь люстр, позолота вензелей, вежливый, улыбающийся администратор и постояльцы, красивые, элегантные, дорого и со вкусом одетые, неторопливо спускающиеся по лестнице, выходившие из лифта, сидящие за столиками в гостиной «Ротонда»… Маша старалась не глазеть по сторонам и сохранять невозмутимость, но выходило это у неё с трудом. Пусть в силу своей профессии Лигорской приходилось сниматься в разных декорациях и много где бывать, с Петербургом и «Асторией» это вряд ли можно было сравнить.

Они не стали задерживаться внизу и, получив от администратора ключ, на лифте поднялись на верхние этажи, прошли по коридору, который так же, как и лестница, был устлан красной ковровой дорожкой. Затем они вошли в номер — роскошный люкс с видом на Исаакиевский собор, отделанный в синих, голубых и белоснежных тонах, — отсылка к морской улице, на которой гостиница была построена. Картины, светильники, хрустальные люстры, ковры, кровать со столбиками, вензеля на диванных подушках, антикварная мебель, паркетный пол, живые цветы, портьеры на окнах, распашные двери комнат, но главное, вид из окон на собор, который сейчас, подсвеченный золотой подсветкой, можно было рассматривать в деталях, просто сражали своим великолепием. Маша оглядывалась по сторонам, не в состоянии скрыть восхищение и восторга, от которого просто захватывало дух.

— Здесь очень красиво… — не сдержавшись, сказала она, встречаясь взглядом с Гордеевым, для которого роскошь «Астории» была не нова… Для него эти изысканные интерьеры класса люкс были обычным делом, ведь с детства он не знал недостатка в деньгах.

— Согласен. «Астория» вообще одна из лучших гостиниц города, к тому же богата историей. Чего здесь только не было за те сто с небольшим лет её существования. В этих стенах жили известные мировые личности, останавливались президенты и происходили очень громкие скандалы и даже убийства. Петербург наравне с Москвой не один десяток лет оставался бандитским. Да что я вам рассказываю, Маша, наверняка ведь смотрели одноимённый фильм. Кстати, дамская комната вон за той дверью, если вам нужно. Может быть, хотите воды, сока или шампанского? Нет? Тогда, если вы не против, мы не станем задерживаться в номере! В ресторане внизу для нас заказан столик! Я же вас на свидание пригласил, поэтому не будем задерживаться. К тому же очень хочется, чтобы ваш первый визит в Санкт-Петербург не был ограничен стенами гостиницы, пусть даже такой, как «Астория». Пойдёмте?

— Пойдём… — согласно кивнула она. — Антон, а вы живёте в этом отеле? — остановившись на полпути к выходу и обернувшись, задала девушка резонный вопрос. Просто как-то не верилось, что номер мужчина снял только затем, чтобы она перевела дух после полёта и посетила дамскую комнату.

— Нет, но иногда останавливаюсь в «Астории». А почему вы спросили?

— Просто… — Маша осеклась, не зная, как спросить.

— Если что, я снял этот номер для вас, Маша. Повторюсь, но всё же напомню, я не любитель двусмысленности и ставить вас в неловкое положение не намерен. После ужина я хотел бы показать вам город с воды и боюсь, прогулка может затянутся надолго… А после я буду вынужден вас оставить. Завтра с утра меня уже ждут в Москве. Вас в Минск доставят на вертолёте, не волнуйтесь, но перед этим вы сможете хотя бы пару часов поспать, позавтракать и собраться, никуда не торопясь. В двенадцать за вами приедет мой водитель и отвезёт к «Лахте».

— Это совсем не обязательно… — попробовала было возразить девушка.

— Это обязательно, и даже не обсуждается, — перебил её Гордеев.

— Значит сегодня мы видимся с вами в последний раз? — уточнила Маша. — Поэтому и Петербург? Хотите проститься красиво?

— Ни в коем случае. Наоборот, хочу оставить красивые воспоминания, приятные впечатления и положительные эмоции в надежде на новую скорую встречу!

— Я скоро уеду на съёмки в Калининград.

— Я помню об этом, но это не имеет значения. Я найду вас в Калининграде, в Минске, найду везде, где бы вы ни были. Обстоятельства и расстояние не проблема, если ищешь встречи… Я много работаю. Маша. У меня плотный график и большая корпорация, руководство которой я не могу доверить кому-то другому. Я не надеялся, не ждал и не думал, что где-то посреди моей рабочей загруженности, я всерьёз увлекусь девушкой, актрисой с не менее плотным графиком съёмок, да ещё и из другой страны, но так случилось. А значит, я найду возможности, и мы обязательно скоро встретимся. Пожалуйста, верьте мне! — он не сводил с неё взгляда серо-голубых глаз. — Правда, если только вы захотите новой встречи! — выдержав паузу, добавил он, едва заметно улыбнувшись.

— То есть, если я скажу нет, вы смиритесь с моим отказом? И так просто отпустите? — улыбнувшись, игриво уточнила Лигорская, и на щеках заиграли ямочки.

— Нет, не отпущу Я и сейчас не хочу вас отпускать, даже в ресторан, и, если вы продолжите вот так смотреть на меня, боюсь, я изменю своей привычной сдержанности и забуду об интеллигентности… — чуть понизив голос, хрипловато и вкрадчиво ответил Антон.

— Ну уж нет, я хочу в ресторан, а ещё хочу посмотреть, как разводят мосты на Неве! Так что держите себя, пожалуйста, в руках, Антон Андреевич! — со смехом парировал ему девушка, распахивая входные двери апартаментов. А на щеках красноречивее любых слов горел румянец смущения и, как ни странно, возбуждения.

Ресторан «Астория», где Антон для них заказал столик, располагался на первом этаже легендарного отеля, откуда открывался прекрасный вид на Исаакиевский собор. Интерьер зала был выполнен в декадентском стиле, в котором преобладали яркие, насыщенные оттенки вишнёвого и белого. Высокие потолки, лепнина и позолота, хрустальные люстры, дорогая антикварная мебель из тёмного полированного дерева, торшеры под абажурами, живые цветы в вазах… Этот ресторан в любое время года пользовался небывалой популярностью и почти всегда все столики в зале были заранее зарезервированы. Официант провёл их к столику на двоих у огромного арочного окна, которое в дневное время наполовину было спрятано за красным «маркизом», а сейчас сквозь него открывался потрясающий вид на ночной город, и откланялся. Впрочем, отсутствовал он недолго и скоро появился снова с двумя запотевшими бокалами золотистого игристого и холодными закусками. Гордеев заранее позаботился о выборе меню, не желая тратить время на ожидание. И Маша, честно говоря, была ему за это благодарна. Она не очень хорошо разбиралась в предложенных изысках премиального ресторана. Девушка вообще не была завсегдатой ресторанов и не очень любила подобное времяпровождение, но этим вечером в «Астории» с Антоном Гордеевым всё было по-другому. Роскошные интерьеры, дорогое вино, вкусная еда и присутствие этого мужчины рождало ощущение тихого блаженства. С ним было легко разговаривать, смеяться, слушать и быть собой. А это было немаловажным. Если бы можно было повернуть время вспять и вернуть их первую встречу, девушка повела бы себя как-то по-другому и была бы другой, а получилось быть собой. Маша запросто могла бы сыграть роль, изобразив себя любую, но куда приятнее была честность и откровенность, пусть даже не очень привлекательная.

Они засиделись допоздна. Гордеев рассказывал ей о своих студенческих годах в Лиссабоне, о любимых авторах, книгах и фильмах. Официант то и дело подливал в бокалы холодное вино, от которого у Маши чуть-чуть кружилась голова и так таинственно и многообещающе поблёскивали глаза. А когда с ужином было покончено, они покинули отель, но только для того, чтобы дойти до ближайшего причала. Там их уже ждал приземистый катер, этакая своеобразная особенность всех водных средств передвижения в Санкт-Петербурге. Мужчина в белоснежной морской форме помог спуститься по трапу и сел за штурвал, собираясь унести их в волшебное путешествие по рекам и каналам ночного города. Они устроились на сиденьях, рядом с которыми предусмотрительно лежали сложенные пледы. На небольшом столике стояло серебряное ведёрко со льдом, в котором лежала бутылка шампанского, а рядом бокалы и корзинка с экзотическими фруктами. Катер тронулся. От неожиданности Лигорскую качнуло чуть-чуть назад. Лёгкий ветерок коснулся лица, и девушка, не удержавшись, засмеялась. Забыв об элегантности, которая никогда не была её коньком, Маша стащила с плеч кофту, о которой на какое-то время вообще забыла, надела её, защищаясь от сырости и вечерней прохлады северной столицы, скинула туфли, поудобнее устраиваясь на кожаном сидении, и стала оглядываться по сторонам.

— Вина? — предложил Гордеев, с улыбкой наблюдая за её действиями.

— Если только немного, — не глядя на мужчину, кивнула девушка.

Но когда он протянул ей бокал, она всё же отвлеклась от созерцания дворцов. старинных домов и ярко освещённых набережных, которые проплывали мимо, и встретилась с ним взглядом.

— Расскажите мне об этом городе, — попросила она.

— Рассказать… Ну вы же знаете из уроков истории, что около двух сотен лет Санкт-Петербург являлся столицей Российской империи. Он был построен по приказу…

— Да-да, я знаю. Петра Первого. Историю этого города я приблизительно знаю. Проходила в школе. Расскажите, как вы чувствуете этот город… Какой он для вас? — перебила Гордеева девушка.

— Серебряный, — не раздумывая, ответил Антон, делая глоток игристого вина. — Пусть кажется сейчас в свете подсветки золотым, но всё же он серебряный. Неспешный, наполненный культурно и духовно, неуловимый и непостижимый, сильный, таинственный и очень загадочный. В этом городе жизнь как будто замедляется, что позволяет замечать и эстетически наслаждаться всем тем, что есть вокруг. Знаете, бывают дни, особенно загруженные и непростые, когда, возвращаясь домой поздно вечером из офиса, я ни о чём кроме душа и сна не мечтаю. Проезжая по Невскому, я как будто не вижу города. Водитель останавливается на светофоре, как раз у Аничкова моста. Сквозь его ограждения я вижу, как плещется Фонтанка, и прошу остановиться. Спускаюсь к воде, стою несколько минут, просто вдыхая солоноватую свежесть, слышу сквозь городской шум, как волны ударяются о гранит. В этих звуках для меня сосредоточена некая сила, которая как будто наполняет меня… Посмотрите, видите собор? Узнаёте? — сменил тему Антон и указал девушке на знаменитый собор, поражающий своим роскошным мозаичным убранством.

— А вот и знаменитый канал Грибоедова, — пояснил Гордеев, когда они проплыли мимо ярко освещённого храма, построенного на месте гибели российского императора Александра Второго.

Этой ночи, казалось, не будет конца, и Машу переполнял такой восторг… Она влюбилась в этот волшебный город, похожий на драгоценную гравюру. Изломанные нити каналов переплетались, как тонкие нити кружев, старинные купола соборов и церквей сверкали в золоте подсветки, гранитные набережные тянулись вдоль рек, каналов, канавок и залива, будто строки старинных писем. Петербург с воды казался Маше безмолвным, застывшим и величественным, похожим на кантаты Вивальди, разлитые над крышами города. И каждый проспект как аккорд, каждая площадь как пауза, и весь Санкт-Петербург как поэма, написанная в камне, воде и свете.

Эмоции переполняли девушку, когда они проплывали мимо каменных набережных, которые были украшены ажурными фонарями, парадных фасадов Невского, Эрмитажа, Адмиралтейства, Мраморного дворца, крейсера «Авроры», Медного всадника, Петропавловской крепости, Казанского собора, Летнего сада и Дома книги «У Зингера». И, конечно, мосты, очень низкие, каменные, мрачные, под которыми приходилось едва ли не пригибать голову. Лигорская кричала от восторга, раскинув руки в стороны и рискуя свалиться в Неву, когда они наблюдали, как разводят Дворцовый мост, под которым они потом и проплыли. И, перегнувшись через бортик катера, касалась пальчиками тёмной, почти чёрной воды, похожей на струящийся атлас, в которой плясали золотистые блики, золотистое отражение дворцов, мостов и набережных. Потом они оказались в беспокойных водах Финского залива, удаляясь всё дальше. Только «Лахта», как маяк, светила им в ночи. Они смеялись, пили игристое вино и чувствовали себя свободными и такими счастливыми…

Над городом на Неве занимался ранний майский рассвет, разливаясь мягкой дымкой по каналам и рекам, окрашивая небосклон нежными размытыми акварельными красками, которые мешались и тушевались, оттеняя ночные облака сиреневым. Булыжники пустынных мостовых были влажными от сырости, которая не оставляла этот город даже в самое жаркое лето. Город ещё спал, и это было так удивительно: почти не встречать людей и слышать дыхание Санкт-Петербурга. над которым витал аромат сирени…

— Здесь сейчас рано рассветает, а скоро белые ночи, «Алые паруса» и толпы туристов. — ответил Гордеев, когда Маша заметила, что ещё только пятый час, а уже светло. — Тебе понравилось? — спросил Гордеев, останавливаясь у чугунного ограждения Мойки.

Где-то посреди этой волшебной ночи они перешли на «ты», даже не заметив этого. И теперь, перешагнув некий барьер и став как будто ближе, не собирались возвращаться к прежнему официозу. Всё это время, пока они брели от причала по брусчатке тротуаров, взявшись за руки, а за ними следовал автомобиль Антона, между ними росло и крепло нечто, объединившее их этой ночью. Неиссякаемый восторг и преклонение, восхищение, уважение и любовь к этому величественному городу стали как будто красной ниточкой, связавшей их. Казалось, они знакомы не несколько дней, а знают друг друга очень давно, и близость между ними так естественна…

— Очень, — честно призналась девушка. — Этот город, его великолепие и стать, просто невозможно охватить сознанием. Им невозможно налюбоваться. Я буду по нему скучать!

— Ты обязана вернуться в Петербург! Ведь с воды в ночное время не много можно увидеть! — заявил мужчина, оборачиваясь к ней. — Я хотел бы погулять с тобой по Невскому, подняться на Думскую башню или колоннаду Казанского собора, поужинать на Террасе, посмотреть балет в Мариинском театре, погулять в Летнем саду или на Новой Голландии, проводить закат на стрелке Васильевского острова…

Где-то посреди его рассказа Машка зажмурилась, а потом засмеялась, как бы невзначай коснувшись ладошкой его груди.

— Не надо больше, не продолжай! Я ведь уеду на съёмки. Мне предстоит ответственная работа, я так долго мечтала об этой главной роли и так долго её ждала… А я ведь мыслями то и дело буду возвращаться в Санкт-Петербург и мечтать о новой встрече! — сквозь смех, заявила она.

— И она обязательно состоится! — обхватив ладонями её лицо, пообещал Антон. Их взгляды встретились всего на мгновение, и его лицо оказалось так близко. Смех замер на губах. Чувствуя, как гулко бьётся сердце в груди и слабеют коленки, Лигорская закрыла глаза. Она ощущала, как истомой разливается по телу предвкушение того, что вот-вот произойдёт и губы мужчины коснуться наконец её губ. Не этого ли ей хотелось всю эту ночь? Не об этом ли Маша думала каждый раз, оборачиваясь к Антону и глядя в его лицо? И, конечно, мужчина не заставил себя долго ждать, а в прикосновении его губ, чуть суховатых и горячих, не было ни нежности, ни осторожности. Его поцелуй был страстным, горячим, ненасытным. Вот так сходу, завладевая её губами, он как будто давал волю долго сдерживаемому желанию…

У Маши аж дыхание перехватило. На мгновение девушка растерялась от такого напора, а потом коснулась ладошками его талии и стала отвечать на поцелуй. Оказывается, она не забыла, как целоваться, хотя в последний раз делала это давным-давно, в Василькове, тем незабытым ванильным летом с Сафроновым. Тревожные колокольчики зазвучали в голове, но сейчас Маша не желала обращать на них внимания. Она была так счастлива в эти мгновения и не желала верить, что на одни и те же грабли можно наступить дважды.

— Прости, — несколько мгновений спустя, отстранившись от неё, произнес Гордеев, с трудом переводя дыхание. — Прости, если испугал!

— Это было неожиданно, но очень приятно, — чуть застенчиво улыбнувшись и поднимая к нему глаза зелёного цвета, призналась девушка.

А мужчина, не сдержавшись, провёл тыльной стороной ладони по её щеке, как раз там, где рождались ямочки, которые так нравились ему.

— Ты такая… — негромко и хрипловато произнёс он не в состоянии оторвать от неё взгляда.

— Какая? — чуть приподняв бровь и закусив нижнюю губу, спросила Маша.

— Особенная, не такая, как все!

— Неправда, у меня куча недостатков, — улыбаясь, возразила ему девушка.

— Возможно, но они лишь придают тебе яркости и неповторимости!

Лигорская снова засмеялась и прижалась щекой к груди мужчины.

— Ну ещё бы! Я бываю неповторимо вредной и заносчивой! — сквозь смех ответила она.

— Не хочу тебя отпускать, — обнимая её, признался Гордеев. — Но и отменить важную встречу в пять утра не представляется возможным. Обещай, что выспишься, отдохнёшь и позавтракаешь, прежде чем покинуть отель?

Машка кивнула в ответ.

— Помнишь, какой у тебя номер?

Девушка в ответ лишь неопределённо пожала плечами.

— У входа тебя будет ждать консьерж. Он проводит до номера. Я провожу тебя ещё чуть-чуть?

— Нет, не стоит, — покачала головой Лигорская, высвобождаясь из его рук и размыкая пальцы. — Я хочу хотя бы несколько минут побыть с этим городом наедине и дать волю эмоциям! — призналась она.

— Ты обещаешь…

— Я обещаю, что вот сейчас перейду площадь и пойду к гостинице, не сворачивая и не останавливаясь…

— Ладно, — кивнул Гордеев, по-прежнему не отрывая от неё взгляда. — Я позвоню!

— Конечно, — кивнула девушка и, понимая, что прощание явно затянулась, отвернулась первой и пошла вперёд, пересекая площадь на пешеходных переходах. Девушка шла, то и дело закрывая глаза, улыбаясь и чувствуя спиной взгляд Антона. Вдыхая полной грудью этот сырой, туманный воздух, она чувствовала, как ощущение счастья разрастается внутри. И противиться ему сейчас не могла и не хотела. Завтра она вернётся в привычный мир, и в нём всё будет как прежде, а пока ещё несколько часов ей хотелось позволить себе эту слабость — счастье…

Маша честно собиралась выполнить обещание, данное Гордееву, и сразу же вернуться в отель. Но в последний момент она передумала, свернула и, перебежав Большую Морскую, пошла к скверу и собору, который утопал в кустах цветущей сирени, а клумбы пестрели ярко-алыми тюльпанами. Присев на лавочку, девушка подняла глаза к золотому куполу, в котором отражался розовый свет утренней зари. Огромное сооружение из карельского гранита и мрамора возвышалось перед ней во всём своём классическом великолепии. Маша смотрела на него не в состоянии охватить разумом его масштабы и особенности архитектуры, а на душе было так светло…

Лигорская сидела в сквере до тех пор, пока на путях не зазвенели трамваи, зажглись огоньки светофоров, появились люди и автомобили. Время близилось к шести, когда она, наконец, переступила порог «Астории». Оказавшись в вестибюле, Маша вспомнила наказ Гордеева относительно консьержа. Он должен был дождаться её и проводить в номер, цифры которого девушка не помнила. Она даже растерялась, когда администратор за стойкой ресепшена, увидев её, мило улыбнулась, пожелала доброго утра и кивнула кому-то. Перед ней тут же возник мужчина в униформе отеля, поздоровался и вежливо попросил следовать за ним.

Маше казалось, она вряд ли сможет уснуть. Да ей и не хотелось спать. Эмоции, переполнявшие её, будоражили. Ей хотелось порхать по номеру, петь, смеяться. Прихватив что-то из фруктов, которые стояли на столике в вазе, она отправилась в ванную, долго нежилась в ароматном мягком облаке пены, а когда покинула её, облачившись в мягкий, пушистый белый махровый халат, решила всё же прилечь. Эндорфины и адреналин зашкаливали в организме, но головокружение и некоторая слабость явно указывали на то, что ей не помешает несколько часов сна. Очень не хотелось мять безупречно застланную постель, но девушка не удержалась, сбросила покрывало, забралась в белоснежное царство одеяла, простынь и подушек, от которых тонко и нежно веяло лавандой, и закрыла глаза. За окном отчётливее звучал Петербург. Лигорской хотелось открыть окно, чтобы впустить звуки города в этот роскошный номер-люкс, но тело вдруг стало ватным и не желало подчиняться. Веки отяжелели, и девушка не смогла оторвать голову от подушки, а через несколько минут крепко уснула, но даже во сне продолжала улыбаться.

Прошёл не один час, прежде чем Маша пошевелилась в кровати и открыла глаза. Первое, что она увидела — купол собора, в котором отражались лучи майского солнца, мраморный фронтон и бесконечно голубое небо. На мгновение показалось, что это сон. Лигорская снова сомкнула веки, зарываясь лицом в мягкие подушки, но спать больше не хотелось. Сознание прояснялось, избавляясь от сонливости, возвращались воспоминания прошедшей ночи, путешествия на вертолёте и поцелуй Гордеева у ажурной ограды набережной. Значит, всё произошедшее не приснилось ей. Отбросив в сторону одеяло и соскользнув с постели, девушка подошла к окну. Из него открывался потрясающийся вид на площадь, сквер и собор, который из окна третьего этажа можно было разглядывать и изучать детально. Маша смотрела на Исаакий. В нём сейчас был воплощён весь Санкт-Петербург, подаривший ей столько чудесных, незабываемых эмоций. Девушка знала, что никогда не забудет этот город, даже если никогда больше не вернётся сюда.

В дверь осторожно постучали. Спрыгнув с широкого подоконника, Лигорская на ходу запахнула поглубже полы халата и отправилась открывать.

— Доброе утро, Мария Николаевна! — приветствовала её улыбающаяся официантка, перед которой стоял сервировочный столик, заставленный всевозможной белоснежной посудой, украшенной кобальтовой клеткой и обрамлённой золотом. Посуда была изготовлена из императорского фарфора. Это подчёркивало статус гостиницы и создавало безупречную атмосферы. — Ваш завтрак! Господин Гордеев очень просил не отпускать вас голодной! Позвольте, я накрою для вас столик?

— Да, конечно! — кивнула Лигорская, посторонилась и дала возможность девушке вкатить тележку в номер.

Официантка быстро накрыла для Маши круглый столик и, пожелав приятного аппетита, удалилась. Лигорская, чувствуя, что успела проголодаться, присела к столу. Завтрак представлял собой настоящее произведение кулинарного искусства, красиво оформленное, со вкусом приготовленное и изысканно поданное. Маша налила себе кофе, взяла в руки вилку и нож и уже собралась было приступить к еде, но в этот момент в дверь номера снова постучали. Девушка улыбнулась, отложила прибор и вновь отправилась открывать, гадая про себя, кто окажется за дверями в этот раз.

Огромный букет из тюльпанов, нарциссов и ароматных гиацинтов держал в руках курьер. К цветам прилагался фирменный пакет ювелирного магазина. Поблагодарив курьера и расписавшись в получении заказа, Маша в очередной раз закрыла дверь апартаментов, обхватила букет обеими руками и уткнулась в него лицом. Галантное поведение и поступки Антона обезоруживали, разрушая стереотипы и штампы. Конечно, девушка не верила, что у него нет недостатков, но выявить хоть один она пока не смогла. Отложив цветы, девушка заглянула в пакет и нашла в нём бархатный футляр и записку. Открыв небольшую коробочку, она обнаружила в ней маленькие гвоздики из белого золота, украшенные бриллиантами в несколько карат. А текст записки гласил: «Для особенной девушки с благодарностью за эту ночь. P.S. Отказ я не приму. Примерь их и не снимай. Уже скучаю. Антон».

Бриллианты — это не цветы. Они точно к чему-то обязывали, а для Маши подобное было неприемлемо. И она, наверное, вернула бы сережки, если бы их подарил кто-то другой. А эти разрешила себе оставить.

Ближе к полудню, как и говорил Гордеев, Маша собралась и покинула люкс. В холле её окликнул мужчина, который представился водителем Антона Андреевича, и попросил следовать за ним. У входа в гостиницу их уже ждал автомобиль. Для неё уже предусмотрительно распахнули дверцу, но в самый последний момент девушка попросила дать ей пять минут и, перебежав площадь, оказалась на Синем мосту. Над Мойкой кружили и кричали чайки, по воде сновали кораблики и катера, толпы туристов проходили мимо… А девушка, как будто не замечая всего этого, смотрела вдаль. Туда, где меж гранитных плит беспокойно бились сизые воды, в которых отражались парадные фасады зданий. Туда, где над крышами виднелся изумрудный купол Казанского собора…

— Простите, а вы не одолжите мне монетку? — обернувшись, попросила девушка у первого же прохожего, с которым оказалась лицом к лицу.

Мужчина улыбнулся и молча протянул ей пять рублей.

Улыбнувшись в знак благодарности, Маша отвернулась и бросила серебряную монетку в реку.

— Я обязательно вернусь, — прошептала она и побежала обратно.

Глава 8

— Стоп. Снято! — эхом пронеслось по всей съёмочной площадке. — Перерыв — пятнадцать минут. Мария и Дмитрий, готовьтесь к следующей сцене! — последовало распоряжение главного режиссёра.

Маша улыбнулась своему партнёру и, прихватив со стула листы с текстом сценария, решила, что пятнадцать минут ей вполне хватит для того, чтобы выпить кофе и проведать в трейлере Катюшу. За ней во время съёмок присматривал кто-то из актёров или ассистентов.

Съёмки в Калининграде, куда Маша полетела со съёмочной группой, длились уже целый месяц и по графику должны были закончиться только в начале августа. Уже пять недель Маша не была дома, работая почти без выходных, но она ни разу не пожалела, что ввязалась в эту авантюру. Было непривычно и непросто. Но это были очень интересные и насыщенные недели с ночными сменами на Куршской косе и старом маяке в Балтийске, с романтическими эпизодами среди узких улочек города, в парках, садах, набережных, интерьерах роскошных отелей и заброшенных старинных особняков, кафешках и пустырях. Локации менялись каждый день, и смены могли длиться по четырнадцать часов, но Маша не жаловалась, хотя и уставала порой. За этот месяц у неё было всего три выходных, которые она провела с Катюшей в музее янтаря, зоопарке, в рыбной деревне и на пляже. Всё остальное время её ребёнок был на попечении костюмерш и гримёров, помощников операторов, ассистентов режиссёра и прочего младшего персонала, а то и актёров, которые на тот момент не были задействованы в сцене. Когда все были заняты, девочка в одиночестве рисовала, лепила или смотрела мультики в трейлере, который занимала с мамой. Возможно, это и выглядело несколько странно со стороны, но для Катюши подобный образ жизни был привычен и естественен. Она с младенчества ездила с мамой на съёмки, и к этому привыкли все, начиная от режиссёра и заканчивая коллегами-актёрами. Все знали, что Лигорская не замужем, но никто не знал о её родных, считая, что она вообще сирота. Ей не с кем оставить дочку, вот она и путешествует с ней.

Маша Лигорская любила свою работу и атмосферу, которая обычно царила на съёмочной площадке. Она с лёгкостью находила общий язык со всеми и, будучи совершенно непривередливой, никогда не жаловалась, какими бы тяжёлыми ни были условия съёмок. И полностью отдавалась роли, за что её ценили и любили режиссёры. Но здесь, в Калининграде, мысли девушки были не только о фильме, который они снимали, и о своей главной роли, которой её удостоили. В свободные от смен часы, когда полагалось отдыхать или учить диалоги, мысленно Маша возвращалась к Антону Гордееву, вспоминая их свидание в Санкт-Петербурге.

Лигорская думала о нём, вспоминая тот единственный поцелуй, и предвкушала новую встречу. Впервые она мечтала о скорейшем окончании съёмок. В том клубке чувств и мыслей, который рождал воспоминание об этом мужчине, главным было ощущение надёжности и незыблемости, которое она испытывала, находясь рядом с ним. Кажется, в первый раз за прошедшие четыре года она позволила себе чуть-чуть ослабить упряжку, в которую впряглась той осенью, после возвращения из Василькова. За все эти годы она и мысли не допускала о том, что рядом может быть кто-то, способный взять на себя ответственность за неё и Катюшу. Да и не находилось желающих. Собственно, и теперь Маша не знала, как дальше, и не была уверена в том. что будущее возможно для неё и Антона. Она ведь знала его чуть больше недели. Она его знала и совсем не знала… Кто он? А вдруг вообще какой-нибудь криминальный авторитет? Да, пусть его поведение и ухаживание безупречно, но мало ли?

Девушка решилась положиться на свою интуицию и ощущения, которые вызывал в ней другой человек. Она вдруг поняла, что устала быть сильной и задыхается в том панцире, который на себя нацепила, дабы уберечь и защитить сердце и душу. Вдруг просто захотелось на волю. Захотелось любить и быть счастливой… И пусть её приоритеты были давно расставлены, но ведь никто не запрещал их поменять. Иногда ей на площадку доставляли букеты цветов, к которым прилагались дорогие коробки конфет, драгоценности и письма, написанные Антоном от руки. Они не требовали ответа. В них мужчина рассказывал о том, что чувствовал, вспоминал и о чём мечтал. И это тоже было так романтично и шло в разрез с тем, кем в реальности являлся этот мужчина. Читая его послания, Маша невольно поддавалась романтике и задавалась вопросом: а встретятся ли они вообще когда-нибудь снова? Их разделяли тысячи километров, и те сферы, в которых они вращались, вряд ли могли по-настоящему где-то соприкоснуться. И всё же по ночам, когда полагалось отдыхать, Маша лежала без сна и снова позволяла себе мечтать. И в этом было какое-то дежавю, ведь летнюю пору года она давно больше не любила.

— Мария Николаевна, вас просит на минутку подойти режиссёр! — окликнул девушку ассистент, когда она вышла из круга ламп, камер, микрофонов и штативов.

Значит, о кофе придётся забыть. Вероятно, режиссёр желает лично обсудить некоторые нюансы следующей сцены, которую с натяжкой можно было бы назвать лёгкой. Машу этот разговор не пугал. Она знала, что справится. С самого начала она была вовлечена в этот сюжет и сценарий.

— Борис Иванович, вызывали? — улыбнувшись, поинтересовалась девушка, останавливаясь перед креслом с надписью «Режиссёр», за которым, просматривая на мониторах отснятый материал, сидел их самый главный мужчина, тучный, лысеющий, немного за пятьдесят.

— Ну скажете тоже, Мария Николаевна, вызывал. Просто попросил задержаться. Какие у вас планы на сегодняшний вечер, Маша? — неожиданно выпалил мужчина.

У Лигорской округлились глаза прежде, чем она смогла совладать с собой и не выдать удивления. Конечно, режиссёр на съёмочной площадке был царём и Богом, это понятно, но Маша была не из тех актрис, которые ради главных ролей и прочих протекций готова была закрутить с ним роман.

— О, нет-нет, — хохотнул мужчина, видя выражение её лица. — Я не собираюсь приглашать вас на свидание, Мария. Но вам с Дмитрием сегодня придётся отложить все дела и вечером отправиться на закрытое мероприятие. В Калининград прибывают наши спонсоры, поэтому отвертеться не получится. Будете почётными гостями! Поулыбаетесь, похлопаете ресницами, скажете чего-нибудь, посмеётесь и по домам. А нам, глядишь, бюджет расширят, выделят ещё денег…

— Борис Иванович, вы же знаете, я терпеть не могу подобные вечеринки! — тут же принялась протестовать Маша.

— Знаю, Мария, но что ж поделать, если наши партнёры и спонсоры, очарованные вашими ямочками и улыбкой, хотят видеть только вас! Вы же знаете, что отказаться не получится…

— Борис Иванович, но у меня же дочь, — попробовала было увернуться девушка, приводя главный довод.

— Мария, не волнуйтесь, моя ассистентка за ней присмотрит! Вы же знаете, в Катерине вся съёмочная группа души не чает! В восемь будьте готовы. За вами заедет автомобиль! — не терпящим возражений тоном сказал Борис Иванович и сосредоточился на мониторах, продолжив просмотр и давая понять, что разговор окончен.

Маша поняла, что дальнейшее препирательство с режиссёром бесполезно, тем более, если всё уже решили за них, даже не спросив, отвернулась и отправилась к своему трейлеру. В своей работе Лигорская любила всё, но только не вот такие «выходы в свет». Она ведь понимала подтекст подобных приглашений. Да и сам факт того, что подобное допускалось в актёрских кругах, было для неё не ново. И каждый раз ей кричать хотелось: «Я не такая! Мне это не нужно и не интересно!» Только кто бы её услышал?

Кофе так и не был выпит. Лигорская лишь на несколько минут забежала в трейлер, чтобы проведать Катюшу, а потом, на ходу просматривая текст следующей сцены, отправилась на площадку, где её уже ждали гримёры.

Ввиду особых обстоятельств, сцены с главными героями сегодня закончили пораньше, поэтому ближе к вечеру, а такое случалось нечасто, девушка уже была свободна. Ей очень хотелось взять дочь и отправиться гулять на пляж, а вместо этого следовало подумать о том, что надеть на вечеринку, сделать причёску и макияж. Прежде, чем пойти к себе в трейлер, Лигорская решила хотя бы на несколько минут спуститься к морю, которое ласкало песчаный берег сизыми волнами, украшенными белыми гребешками пены. Кричали чайки, на горизонте собирались тёмные облака. Отдыхающих на пляже в этот предвечерний час было немного, на волнах качались одинокие парусники. У дальнего причала белела кучка яхт и регат с опущенными парусами. Сбросив кеды, девушка пошла по мокрому песку. Время от времени набегающие волны разбивались о её ноги, омывая ступни и заставляя девушку вздрагивать. Вода на Балтике была прохладной, но это не испугало девушку и не заставило обуться. Неторопливо она шла вперёд, занятая своими мыслями, и глядела исключительно себе под ноги. В конце концов ей почти удалось примирить себя с неизбежностью этого вечера. Оторвав взгляд от собственных ног и набегающих волн, девушка подняла голову, намереваясь пойти обратно и увидела одинокий мужской силуэт, который шёл ей навстречу вдоль по линии прибоя. Возможно, она и не обратила бы на него внимания и, отвернувшись, ушла бы обратно, если бы что-то в непринуждённой походке этого мужчины и русых волосах, которые трепал ветер, не показалось ей знакомым. Глаза мужчины были спрятаны за тёмными очками, руки в карманах светлых брюк… И Маша вдруг поняла, что ей навстречу идёт Антон Гордеев. Улыбка расцвела на губах прежде, чем девушка успела прикусить их, а зелёные глаза зажглись радостью. Его появление было из разряда чего-то невероятного. Но Антон в самом деле был здесь. Справившись с охватившим её волнением и кусая нижнюю губу, Маша пошла к нему. Она то и дело опускала ресницы, чувствуя, как гулко стучит сердце в груди, а на щеках расцветали ямочки…

— Маша, — остановившись в полушаге от неё, первым заговорил мужчина, снимая очки и внимательно вглядываясь в её лицо. — Это настоящая удача прямо на берегу встретить тебя… — сказал он.

— Как ты здесь оказался? — вскидывая к нему глаза, в которых плескались золотистые блики радости, спросила девушка.

— Я соскучился. И бросив дела, решил, что больше не могу ждать. Я хотел тебя увидеть! Я знал, что последние дни вы снимаете здесь, на Балтийском побережье.

— Ты снова прилетел на вертолёте?

— Нет, поднял паруса и поплыл к тебе на яхте.

— Ты ненормальный! — засмеялась девушка и, не сдержавшись, преодолела расстояние в полушаг, не в состоянии противиться желанию хоть на несколько секунд прикоснуться к нему, ощутив аромат изысканного парфюма вперемешку с морской свежестью свободы, которой веяло от него. И этот запах показался сейчас Маше особенно необходимым. — Но я всё равно рада тебя видеть! Я тоже скучала, вспоминала тебя… Твои письма… Они не давали мне спать по ночам. Каждый раз, опуская голову на подушку, я загадывала встречу с тобой, не представляя, какой и где она может быть… Скажи, пожалуйста, есть в этом мире что-то, чего ты не мог бы?

— Нет! — уверенно заявил Гордеев и, взяв девушку за руку, протянул к себе и обнял за плечо. — Естественно, это не касается чувств. Тут уж они либо есть, либо их нет. И ни власть, ни деньги, ни связи в этом тонком деле не помогут. Если мы, конечно, говорим о настоящих чувствах. Фальши я не приемлю, ты же знаешь. Расскажи, как у тебя дела? Как съёмки? Как Катюша? А главное, почему ты одна бродишь по пустынному пляжу? Что-то случилось? У тебя неприятности? Или кто-то обидел? — тут же засыпал её вопросами Антон.

— У меня всё хорошо, правда. Мы укладываемся в сроки. Ещё неделя или две, и фильм будет снят. А я… Просто иногда хочется проветрить голову и побыть в одиночестве, только и всего… — ответила девушка, обнимая мужчину за талию и приноравливаясь к его шагу.

— У тебя сегодня ещё будут съёмки?

— Нет! — покачала головой Лигорская.

— Я помню, ты хотела бы поучаствовать в регате и пройтись под парусом. Первое, я тебе обещать не смогу, но хотел бы пригласить на морскую прогулку на яхте! — сказал Антон.

Маша в досаде снова закусила нижнюю губу и внутренне застонала.

— Мне очень хотелось бы, но… — девушка осеклась.

— Я понял, прости, тебе не с кем оставить Катюшу…

— Нет, дело не в этом, просто этим вечером я обязана быть в другом месте. Я не хочу, но это не обсуждается. Наши спонсоры и партнёры сегодня прилетели по делам в Калининград, и в их честь устроили вечеринку. Мы с моим партнёром по съёмкам приглашены. И отказ не принимается! — выпалила она и остановилась, высвобождаясь из его рук. — Я даже кофе не смогу с тобой выпить. Мне нужно уходить.

— Вот как? — медленно изрёк Гордеев. — Но это же попахивает… — он собрался было ругнуться, но передумал и взял Машу за руку. — Идём!

— Куда?

— На яхту!

— Антон, я правда не могу! Ты знаешь, что будет, если я не явлюсь на эту злосчастную вечеринку? Меня выгонят со съёмок, вкатают неустойку и больше никогда не предложат приличной роли! — испуганно залепетала девушка и попробовала вырвать свою руку из его. — Я не могу… Я слишком долго шла к тому, чтобы получить главную роль в хорошем сериале…

— Маш, ты доверяешь мне? Веришь? — прямо спросил он.

— Да, но…

— Не беспокойся. Поверь, завтра тебе и слова никто не скажет. Я всё улажу, но ты не сказала, кто присматривает за Катюшей, когда ты на съёмочной площадке?

— Все, кто может. Сегодня вечером она должна остаться на попечительстве ассистентки режиссёра! Но чаще всего с ней кто-то из гримёров, костюмеров, реквизиторов, младшего технического персонала или актёров, которые не заняты в сцене. Впрочем, она не особенно нуждается в компании и с лёгкостью может саму себя развлечь, — ответила она.

— Мы можем взять Катюшу с собой на яхту! — предложил мужчина.

— Нет, не нужно… Я позвоню Лере, моей коллеге, она заберёт Катю к себе. Мы ведь ненадолго?

— Нет, мы, конечно, вернёмся до темноты. Я просто хочу показать тебе закат над Балтикой. Поверь, это стоит увидеть!

— Верю, но, чур, ты позволишь мне постоять за штурвалом? — улыбнулась Маша, шагая с ним в ногу и вскидывая к его лицу глаза.

— Обещаю, я позволю тебе попробовать!

Они остановились у небольшого причала, прошли по трапу, оказавшись на красивом белоснежном судне, у которого сейчас были спущены паруса. И пока Маша оглядывалась по сторонам, отмечая изысканные детали из хромированной стали, тёмно-бордовой кожи и лакированного красного дерева, Гордеев ловко отсоединил швартовые канаты и направился к рулевой рубке. Чувствуя, как судно качается на волнах, девушке было очень сложно удержать равновесие, она прошла немного вперёд, оказавшись в носовой части яхты, и опустилась на корму, ощущая, как задрожало судно, когда Антон завёл двигатель. Яхта стала медленно отдаляться от причала. Ветер ударил девушке в лицо, разметав рыжие локоны. Волны, ударяясь о корму, рассыпали мириады брызг. Берег удалялся, открывая бесконечный морской простор, в котором отражались золотистые блики солнца, которое опускалось всё ниже к горизонту. Установив контроль в рубке, Антон поднялся на палубу и ловко управился с парусами, подняв и закрепив один за другим. Попутный ветер тут же запутался в них и подхватил, прибавляя скорости… А Маша, как будто очнувшись. обернулась к Антону.

— Свобода, вот что ты ищешь, управляя вертолётом или яхтой, — заметила она. — Полная свобода, вызов самому себе и стихии, выброс адреналина и бесконечный простор во всех смыслах этого слова…

— Ты права, до этой поры у меня не возникало желания разделить эти ощущения с другим человекам, неважно, мужчиной или женщиной. Я не был уверен, что кто-то может понять меня… Пока не встретил тебя. Привычные сценарии ухаживания разлетелись в дребезги. Штампы, знаю, ты сейчас напомнишь о них, и будешь права. Но с нашей первой встречи меня не покидало ощущение, что тебе они не ведомы. Грубо говоря, тебе на них плевать. Я ищу' свободу вокруг себя, а у тебя она внутри и это влечёт меня не меньше, чем небо, горы или океан…

— Я всегда была безбашенной, — улыбнувшись, отозвалась девушка. — Ну или почти всегда! — добавила она и, придерживаясь за корпус судна, переместилась ближе к Гордееву, устроившись на обитых бордовой кожей сиденьях. — И мне в жизни это всегда помогало, ну или почти всегда!

— Даже если в какой-то момент тебе не повезло, ты не сломалась, справилась! Прости за нескромный вопрос, а почему Катиного папы нет в вашей жизни? Я понимаю, бывает так, что люди не остаются вместе и расходятся, но ребёнок ведь здесь ни при чём? Почему ты всё взвалила на себя? Почему не позволяешь даже родственникам помочь?

— Мои родственники не горят желанием это делать. Наоборот, они ждут не дождутся, когда я набью себе очередную шишку и приду с покаянием домой, чтобы услышать: «А мы ж тебя предупреждали!» Я не общаюсь с родителями, потому что уже давно наши взгляды разошлись так далеко, что вернуться к исходной точке вряд ли получится. Моё желание стать актрисой, беременность, уход из дома — всё это не прибавило ко мне тёплого отношения. И да, ты прав, до рождения Кати мне просто хотелось доказать всем, что я смогу, справлюсь, у меня получится. А когда она родилась, стало плевать. Я живу так, как хочу, могу и считаю приемлемым для себя. Я обожаю свою дочь и свою профессию. Остальное уже не важно, в том числе и отец Катюши. Мы расстались до её рождения. Ему не нужна была ни я, ни ребёнок. Вот и всё. Навязывать себя кому-то не в моих правилах.

— Какие ещё есть пункты в твоих правилах? — улыбнувшись, спросил Гордеев.

— Например, я не встречаюсь с женатыми мужчинами. Надеюсь, ты не женат, Антон?

— Нет, Маша, я не женат! Я не из тех мужчин, которые ведут двойную игру!

— Неужели? И что же ни разу не был? — недоверчиво уточнила она, обернувшись к нему, и сжала губы так, что на щеках заиграли ямочки. При этом её глаза, зелёные, прозрачные и светлые, чуть-чуть прищуренные, с лёгкой иронией и явным кокетством смотрели на него.

— Не был! Тебя это удивляет?

— Скорее, мне просто любопытно, как тебе удавалось отмахиваться от желающих? Ведь их явно было немало? — кошачьи глаза девушки искрились смехом и весельем.

— Я уже не в том возрасте, чтобы бросаться в омут с головой, и уж тем более не коллекционирую любовные победы, хвастаясь ими перед друзьями. Для меня важнее другое…

— Что же?

— Эмоции, сыграть и разыграть которые невозможно! Настоящие чувства, а не фальшивая подделка. Искренность, преданность, верность, уважение и взаимопонимание, любовь. Не поверишь, если скажу, что в моей жизни такого не было. Разное было, любое из доступного на этой земле, но той единственной я так и не встретил…

— Тебя однажды предали?

— Нет, — покачал головой мужчина. — До этого не доходило, потому что уже на середине пути всё было очевидно. А ты веришь в любовь?

— Нет, — ответила она, отворачиваясь от него. — Я страшусь этого чувства. Любовь — это яд, зависимость и слабость… Знаешь, я даже рада, что последние несколько лет мне было не до любви. В приоритете были карьера и ребёнок.

— Вот и я работал и путешествовал, путешествовал и работал. С кем-то встречался, но с самого начала мы точно знали, что нам нужно друг от друга. В моём мире в приоритете были связи, деньги, перспективы, но в глубине души всегда теплилась надежда встретить ту, которая не предаст и не отпустит. Для которой не имеет значения статус и банковский счёт…

— Такие разве существуют? — засмеявшись, спросила девушка.

— Кажется, да! — со всей серьёзностью сказал Гордеев, не сводя с неё серо-голубых глаз.

Маша снова засмеялась и стремительно отвернулась, взмахнув каскадом рыжих локонов.

— Так можно я поведу яхту и постою за штурвалом? — спросила она.

— Ты же не умеешь!

— Ты прав, — согласно кивнула девушка. — Но я гоняла на байке, уверена, что справлюсь с этим.

— Ладно, иди сюда! — Антон махнул ей, подзывая к себе. Девушка проворно переместилась с диванчика к штурвалу и коснулась ладонями тёплой стали. Её качнуло. От неожиданности Маша охнула и вцепилась в штурвал, что есть силы.

— Держишь? — спросил Гордеев, который был рядом, готовый в любой момент взять управление яхтой в свои руки.

— Да, держу! — ответила девушка, не оборачиваясь к нему.

— Точно, удержишь? — повторил он, делая шаг в сторону.

— Точно! — кивнула она, глядя вперёд, туда, где к горизонту опускалось солнце и собирались кучевые облака.

Отступив от неё ещё на шаг и в последний раз обернувшись, Антон направился в каюту, но только для того, чтобы через несколько минут появиться вновь на палубе, держа в руках бутылку дорогого игристого вина и два бокала.

— Оно почти безалкогольное! Я предпочитаю быть трезвым за штурвалом, но за нашу новую встречу хотел бы выпить.

Мужчина ловко открыл вино и наполнил бокал искрящимся напитком. Протянув один Маше, Антон, остановившись у неё за спиной, придержал штурвал, легонько коснулся краем своего фужера её и сделал глоток…

Яхта, рассекая тёмные воды Балтики, уходила всё дальше в закат. Усиливался ветер. Маша всей собой ощущала силу, исходившую от мужчины и спокойную уверенность, с которой он касался её пальчиков, сжимающих штурвал.

— Тебе нравится? — спросил мужчина, делая глоток шампанского и чуть склоняясь к ней.

— Да, это невероятно! Нет, даже не так… От всего этого просто захватывает дух. Вот интересно, как далеко мы уже уплыли? — спросила девушка, стремительно оборачиваясь, так что её рыжие локоны хлестнули ему по лицу. Она обратила к нему взгляд зелёных кошачьих глаз в обрамлении тёмных ресниц и теперь смотрела вопросительно и весело, прикусывая при этом нижнюю губу. Гордееву немедленно захотелось развернуть её к себе и поцеловать, но вместо этого он улыбнулся и, потянувшись к приборам, сбросил скорость до минимума, позволяя ветру управлять судном и плавно покачивать его на волнах.

— Если честно, мы довольно далеко отплыли от берега! Сейчас было бы разумнее развернуть яхту в обратном направлении и поплыть к берегу, но мне не хотелось бы чтобы этот вечер закончился так скоро… Ты не замёрзла? Хочешь я схожу за пледом? Или можем посидеть в каюте? Становится прохладно.

— И пропустить закат? Нет. ни за что! Давай посидим на диванчике? — предложила Маша.

— Хорошо, давай. Тогда я спущусь за фруктами и сыром, если не возражаешь?

— Не возражаю! Я бы с удовольствием чего-нибудь поела! А это ничего, если мы штурвал оставим без присмотра?

— Ничего, я заглушу мотор, и мы положимся на ветер! — улыбнулся Антон и снова отправился вниз.

Когда он вернулся, Маша наконец отпустила штурвал, устроилась на сиденье и, откинувшись на спинку, потягивала вино и наблюдала за волнами, которые то и дело ударялись о борт.

Гордеев поставил на столик тарелку с фруктами и сыром и опустился рядом, как бы между прочим закидывая руку на спинку сиденья, будто чуть приобнимая девушку.

— Как успехи на съёмочной площадке? — спросил он, протягивая ей кусочек ананаса. — И для чего сегодня решили умаслить спонсоров?

— Я не знаю, — пожала плечами девушка, взяла у него из рук ананас и стала есть. — Вероятно, мы не вкладываемся в бюджет! Деньги закончились, а фильм ещё не снят. И хотя мы уже на финальной прямой, но всё же. А что, если проект заморозят? Такое ведь может быть, правда? А что, если это случится из-за меня?

— Всё будет хорошо, поверь мне! Да такой другой, как ты, нет, и я понимаю желание спонсоров полюбоваться тобой, но надеюсь, они утешатся мисс Санкт-Петербург, которую твой партнёр сегодня сопроводит на мероприятие! — ответил Антон и подлил ей вина.

— Как тебе удаётся всё вот так молниеносно разруливать? — обернувшись и глядя прямо ему в лицо, спросила девушка.

Гордеев улыбнулся и сделал глоток вина.

— Просто я давно в бизнесе, Машенька, и если б я не умел молниеносно реагировать на любые ситуации, а их немало было в моей жизни, то давно бы уже прогорел! Значит, через неделю-другую съёмки закончатся? — сменил тему Гордеев.

— Ну да! Не называй меня, пожалуйста, Машенькой! — попросила девушка, поморщив носик. — Можно просто Маша?

— Хорошо, как скажешь, Маша! — улыбнулся мужчина и, неожиданно наклонившись к ней, стал убирать с лица пряди волос, которые усиливающийся ветер подхватывал, трепал и то и дело бросал ей в лицо. — И что же дальше? Какие планы?

Лигорская снова неопределённо пожала плечами.

— Пока никаких! Отснятый материал будет в производстве, ещё потребуется озвучка и прочие технические моменты. Но думаю, неделя или две, и я буду свободна. Наверное, мы поедем с Катюшей в деревню, навестим бабушку… А что? Почему ты спрашиваешься?

— Потому что хочу, чтобы ты приехала с Катюшей ко мне в гости.

— Ну… — протянула девушка в своей излюбленной манере, сжимая пухлые губы так, что на щеках заиграли ямочки. — Я ведь по-прежнему о тебе почти ничего не знаю.

— Да неужели? — удивлённо вскинул брови Гордеев. — Это даже интересно. А мне казалось, я как на духу рассказал тебе обо всём на свете! Спрашивай, — приняв самое серьёзное выражение лица, сказал он.

— Как ты жил после того, как мы расстались на набережной Мойки? — спросила девушка первое, что пришло на ум.

— Как-то жил… — пожал плечами Антон. — На самом деле, был очень занят делами. Но при этом в самых неожиданных местах — за рабочим столом, на переговорах или сделках — меня настигали мысли о тебе. Я скучал и, не считая себя особенно романтичным, садился писать тебе письма, выбирал подарки и цветы. Я боялся, как мальчишка! — с самым серьёзным видом признался мужчина.

— Чего? — давясь смехом, осведомилась Лигорская.

— Того, что ты забудешь обо мне!

— Разве такое возможно? Я таких, как ты, не встречала раньше… — честно призналась девушка.

Они болтали и смеялись, пили вино и ели фрукты, забывая обо всём на свете. А между тем вспыхнул и погас закат, на яхте зажглись сигнальные огоньки. Тёмная, бархатная августовская ночь как-то быстро опустилась на море, волнение на котором всё усиливалось. Стало свежо, и Маша потянулась за пледом, с удивлением отметив, что на тёмном небе не видно звезд, а ведь в августе до них, казалось, можно просто достать рукой.

— Кажется, погода портится, — заметил Гордеев, отставляя бокал и поднимаясь. — И как бы мне ни хотелось продлить этот вечер, думаю, нам пора возвращаться!

— Нас может настичь шторм? — улыбнувшись, спросила Лигорская, забираясь с ногами на сиденье и глубже закутываясь в шерстяной плед.

Антон огляделся и, ловко перепрыгнув через небольшое ограждение, разделяющее кокпит и место отдыха, нажал на кнопку и стал медленно опускать рычаг, приводя тем самым судно в движение. А на горизонте вспыхнули первые зарницы. Близилась гроза.

— Маш, тебе лучше пойти в каюту и переждать грозу там. Ты промокнешь, можешь простудиться. И вообще, здесь, наверху, может быть жарко! — попросил Антон, на мгновение обернувшись к ней.

— Нет, — решительно заявила девушка. — Я останусь здесь, с тобой! — она сбросила с плеч плед и стремительно вскочила на ноги. Ударившаяся о борт волна окатила девушку водопадом брызг, судно качнуло, и девушке пришлось ухватиться за поручень, чтобы не упасть. Погода стремительно менялась…

— Маша! — крикнул Гордеев, но внезапно налетавший мощный порыв ветра заглушил его слова.

А Лигорская, растерявшись лишь на мгновение, быстро взяла себя в руки. Она перебралась через ограждение и вот уже стояла рядом с Гордеевым.

— Я могу тебе чем-то помочь? Скажи, что нужно делать? — крикнула она.

Мужчина быстро наклонился к боковому ящику, открыл его и достал спасательный жилет.

— Надевай! — протянув его девушке, скомандовал Антон.

Маша спорить не стала, натянула через голову жилет и закрепила ремни.

— Так, главное, помни первое правило: никакой паники. Я не единожды попадал в шторм и знаю, что делать! Держись за поручни, не поднимайся на палубу, старайся сохранять равновесие!

— Хорошо, я поняла! — кивнула девушка и вздрогнула, когда ещё одна волна, разбившись о борт, залила водой кокпит.

— Закрой все люки, двери в каюту и шкафчики, вода не должна попасть внутрь. И убери бутылку и бокалы! — продолжал отдавать приказы мужчина. Обеими руками он удерживал штурвал, которым пытался развернуть судно так, чтобы держать курс под углом сорок пять градусов к волнам, дабы избежать столкновения. Но судно не поддавалось, мешали паруса, которые с остервенением рвал ветер. Их следовало немедленно убрать. Но выпустить из рук штурвал Гордеев не мог… Антон снизил скорость и обернулся, беспокоясь за Машу. Но волновался он зря. Справившись с его поручением, девушка снова оказалась рядом. Гроза приближалась. Пошёл дождь, и мужчина понимал: если сейчас же он не уберёт паруса, судно может перевернуться. Шторм набирал обороты, поднимая волны, которые могли опрокинуть яхту…

— Маша, подержи штурвал! Мне нужно немедленно опустить паруса! — крикнул он ей.

— Я не смогу! — отчаянно замотала головой девушка, вцепившись в его руку.

— Маша, судно может перевернуться, если не убрать паруса!

— Скажи, что делать, я справлюсь! Я буду осторожна! — прокричала девушка и, не дожидаясь дальнейших возражений Гордеева, выбралась из кокпита и взобралась на палубу. Здесь порывы ветра были ещё сильнее. Они просто сбивали с ног. Чтобы устоять, девушке пришлось ухватиться за гик — горизонтальную балку. Она подняла глаза к парусам. Канаты, тросы, карабины… Она понятия не имела, как с ними справляться. За что-то потянула, но осилить не смогла.

— Маша, тяни за канат! Вот тот, который светлый! — закричал Гордеев, когда она обернулась к нему, чуть не плача от досады. — Ты должна ослабить его и потянуть на себя! Только не торопись! Вот так! Потихоньку! Держи его крепко! Вот так! Да! Ещё! — кричал ей мужчина, наблюдая за действиями Лигорской, у которой кое-что стало получаться.

Парус собирался в складки, опускаясь вниз. Давление ослабевало, и яхта начинала поддавалась контролю.

— Привяжи его канатами и уходи! Быстро уходи, потом я сам разберусь с парусом! — кричал ей Гордеев, не сводя с её фигурки пристального и встревоженного взгляда.

Кое-как справившись с парусом, девушка бросила канаты, развернулась и собралась проследовать к Антону, но вдруг судно качнуло сильнее. Не удержавшись на ногах, Маша упала, больно ударившись коленкой о край люка. Антон закричал, призывая её держаться. Скорее, инстинктивно, чем осознанно, девушка схватила за край фала и всего на мгновение перед ней мелькнули глаза Антона, полные страха… А дальше её окатило волной и куда-то потащило. Маша хотела закричать, но не смогла, захлебнувшись… Канат выскользнул из рук и где-то краем сознания девушка поняла: её сейчас просто сносит за борт волной… Инстинкт самосохранения. редко дававший о себе знать, кажется, наконец проснулся, заставляя девушку цепляться за все, что попадалось на пути, царапая руки, обламывая ногти… Она не хотела, не могла умереть! Только не сейчас, не здесь, в тёмных, страшных водах Балтики! Она не могла оставить свою маленькую дочь сиротой!

Наверное, её в самом деле смыло бы за борт, если бы Гордеев не среагировал молниеносно: включил функцию автопилота штурвала и, не особо надеясь на него, выиграл те несколько драгоценных секунд, которые позволили ему кинуться на палубу и схватить Машу за руку тогда, когда её тело уже наполовину свесилось с палубы. Перед глазами оглушённой и испуганной девушки лишь на мгновение мелькнули серо-голубые глаза Антона, в которых застыл страх. А в следующую секунду она оказалась прижатой к его груди. Его сильные, отчаянные объятия длились недолго. Удерживая её в своих руках, мужчина потащил Лигорскую вниз, открыл дверь каюты и толкнул вовнутрь.

— Пожалуйста, будь здесь. И больше никакой самодеятельности! Я запрещаю тебе покидать каюту даже на секунду! — резко и отрывисто бросил он, выдавая тем самым обуревавшие его чувства, и захлопнул двери.

А Маша, чувствуя, как её трясёт и даже зубы начинают отбивать барабанную дробь, без сил опустилась на пол у огромной кровати и потянула на себя мягкое покрывало, мечтая укутаться в него с головой, спрятаться, укрыться. Только сейчас до неё со всей отчётливостью стало доходить, чем всё могло закончиться… Трясущимися руками, девушка кое-как отстегнула ремни у спасательного жилета и стащила его вместе с мокрой футболкой. Ее била дрожь, плечи тряслись от беззвучных рыданий. Девушка кусала губы, боясь впасть в истерику и никак не могла совладать с собой. Яхту по-прежнему бросало на волнах. Над головой то и дело раздавался скрип мачты. Полны разбивались о борт, отдаваясь горестным стоном в каюте. Не раз Лигорской приходилось цепляться за кровать и зажмуриваться, чтобы удержаться на месте. Она не представляла, что происходит наверху и как там дела у Антона. Она не умела молиться, но в эти мгновения просила у Бога только одного — позволить остаться в живых, не отнимать её у ребёнка, которому она так нужна. Маша не знала, сколько прошло времени, прежде чем она ощутила, что море успокаивается. Гроза уходила, шторм стихал. Яхту больше не швыряло так отчаянно по волнам. Наоборот, качка стала меньше…

Девушка поднялась с пола и села на край кровати, уже не боясь быть снова опрокинутой на пол. На ней ещё оставалась часть мокрой одежды, которая причиняла неудобства. Её очень хотелось снять, но переодеться было не во что, и девушка продолжала кутаться в покрывало.

Когда наконец отворилась дверь каюты, Маша утратила счёт времени…

Гордеев, промокший насквозь, остановился посреди помещения и устало потёр обеими руками лицо, а потом сунул руки в карманы брюк и шагнул к девушке.

— Шторм закончился. Гроза уходит, море ещё волнуется, но опасности уже нет! — сказал он и, оказавшись рядом, опустился перед девушкой на корточки. — Маш, прости меня. Я не должен был, не имел права подвергать твою жизнь опасности… — мужчина коснулся её ладони и, сжав её обеими руками, потянул к себе, прижимаясь губами к тыльной стороне… — Больше никогда, слышишь меня, никакого экстрима… Нет такого, что могло бы меня испугать в этой жизни, но сегодня, когда тебя чуть не смыло за борт… Никогда в жизни мне не было так страшно… — негромко, вкрадчиво и чуть хрипловато говорил он, не сводя взгляда с её лица.

Так как одна её рука была в ладонях Гордеева, Маша высвободила из-под покрывала вторую и коснулась его щеки, поросшей золотистой щетиной. Мягкая ткань покрывала соскользнула с плеч, обнажая их. Взгляд мужчины помимо воли опустился ниже, заскользил по изгибу шеи, к которому прилипли вьющиеся рыжие пряди, и опустился к груди, полные полушария которой выглядывали из-под мокрого чёрного бюстгальтера…

И девушку как будто прошиб электрический разряд, заставляя вздрогнуть. Он ласкал её взглядом. Маша чувствовала это почти осязаемо, так же, как и острое физическое желание, которое он пробуждал…

— Ты весь мокрый, — прошептала она, чуть охрипшим голосом и опустила ресницы. — Тебе надо снять футболку… Заболеешь ведь.

Высвободив свою руку из его, Лигорская потянулась к его одежде, намереваясь помочь. Но мужчина сам стащил её с себя. А Маше пришлось прикусить нижнюю губу, желая таким образом сдержать стон почти физической боли и желания, теснивший грудь… Гордеев был в прекрасной физической форме. Сказывалось многолетнее увлечение спортом. Светлую кожу груди покрывали едва заметные золотистые волоски, к которым Маше тут же захотелось дотронуться. Более того, ей до темноты в глазах, хотелось, чтобы и он коснулся её. Её тёмные ресницы трепетали на щеках, и девушка не смела поднять их, понимая, если только Гордеев увидит её глаза, сразу всё поймёт…

— Я не хочу тебя торопить… — сказал он, опуская руки по обе стороны от неё и тем самым будто преграждая девушке путь к отступлению. Маша и не собиралась бежать. Только не сегодня, а завтра уже неважно, как всё будет…

Ему не требовалось видеть её глаза. Антон и без них уже обо всём догадался.

— Да… Да, наверное, не стоит… — чувствуя, как его горячее дыхание обжигает её шею, щёку, как в бреду отвечала она.

— Наверное, ещё рано…

Лигорская не смогла ответить, лишь кивнула, ласкаясь о его дыхание, как кошка.

— И не место… — продолжать говорить он, обжигая своим дыханием её ушко.

Чувствуя, как сладострастная волна желания, поднимаясь из глубины естества, накрывает с головой, и противиться происходящему она не в состоянии, девушка подалась чуть вперёд и обвила руками шею Антона, прижавшись лицом к его лицу… Для мужчины её жест стал своеобразным сигналом и ответом. Он сомкнул свои руки вокруг её талии, что есть силы прижимая её, а губами прижался к её губам, целуя страстно, долго, почти грубо, более не сдерживая себя, отпуская…

Глава 9

Сидя перед зеркалом в гримёрке, Маша Лигорская пила уже второй стакан крепкого кофе, пытаясь сдержать зевок, а гримёрша Верочка хмурилась, тщетно пытаясь замаскировать девушке круги под глазами и с любопытством посматривала на неё. Вчера произошло нечто совершенно странное. Режиссёру позвонили откуда-то из головного офиса их кинокомпании и сообщили, что вместо Лигорской, которую жаждали лицезреть на вечеринке спонсоры их проекта, будет присутствовать какая-то красотка и модель, победившая в конкурсе красоты. А Маша как будто сквозь землю провалилась. Позвонив своей коллеге-актрисе, она попросила ту присмотреть за её дочерью и просто пропала. Ночью была гроза, и Верочка всерьёз опасалась, как бы с Лигорской чего не случилось. Но сегодня с утра её коллега, которая занималась гримом других актёров, показала ей новость, коей пестрели все светские хроники и скандальные паблики. Кто-то заснял вчера Машу Лигорскую на пирсе в компании рублёвого миллиардера и завидного жениха всего Санкт-Петербурга и Москвы — Антона Гордеева. Пара держалась за руки. Их ждала яхта, на которой они и уплыли… Верочка, как и все другие, ничего не знала о личной жизни Марии Лигорской. И только роскошные букеты, которые время от времени доставляли на съёмочную площадку, указывали на то, что у девушки кто-то есть, но она предпочитает держать это в тайне. И про эту ночь журналисты не врали: она точно провела её не у себя в трейлере, готовясь к завтрашним съёмкам. И определённо ночь была бурной. А еще Верочка успела услышать, как ассистенты режиссёра обсуждали звонок пресс-секретаря их компании, которого уже с утра завалили предложениями и приглашениями для Марии Николаевны Лигорской.

— Маша, вы сегодня просто героиня дня! — улыбнувшись, заметила Верочка, которой удалось довести грим до совершенства и теперь она принялась за волосы.

— Что, уже всем известно, что я вчера не пошла на вечеринку? — рассеянно спросила девушка, рассматривая своё отражение. Честно говоря, она не представляла, как сегодня сможет играть в финальных сценах, которые требовали максимальной отдачи, и эмоциональной в том числе. У неё внутри царил хаос. Мысли разбегались, эмоции захлёстывали. Она не могла думать о роли, снова уплывая в воспоминаниях к сегодняшней ночи и рассвету, который разбудил ароматным кофе в постель и нежным поцелуем Антона. Эта ночь, которую они провели вместе, стала для неё настоящим потрясением, заставившим окончательно сбросить панцирь, обнажив душу и сердце. И сейчас, когда рядом не было Гордеева, это рождало страх и панику…

— Да об этой вечеринке уже и думать забыли. Сегодня с утра все обсуждают совсем другое…

— Всё пропало, да? Проект решили заморозить?! — обречённо вздохнув, догадалась Лигорская.

— Да с чего бы его закрывать, особенно после того, как в СМИ появилась информация, что вы встречаетесь с миллиардером и самым завидным женихом Санкт-Петербурга и Москвы! Мне кажется, интерес к нашему проекту и к вам лично сегодня с утра вырос до небес. Я слышала, спонсоры безоговорочно решили расширить наш бюджет…

— Вера, вы ничего не путаете? — обернувшись к ней и забыв о причёске, спросила Маша, которая вообще ничего не понимала.

— Нет! — покачала головой гримёрша. — Вы же встречаетесь с Антоном Гордеевым, так? Сегодня интернет пестрит новостью о вашем романе. И даже фото есть, где вы на пирсе направляетесь к яхте.

— Что-то я не понимаю… Да, я встречаюсь с Антоном Гордеевым. Он бизнесмен из Санкт-Петербурга…

— Он не просто бизнесмен. Антон Гордеев внесён в список журнала «Форбс» как один из богатейших людей России. Он возглавляет строительный концерн, владеет акциями компаний, которые добывают алмазы, нефть и газ, у него сеть ювелирных магазинов по всей стране, а недавно они открыли новое направление по выращиванию цветов. Под Питером построены огромные оранжереи, оборудованные не хуже голландских, которые выращивают розы и тюльпаны. И это направление, как и все другие, также имеет успех и приносит прибыль. Он окончил университет в Лиссабоне, учился бизнесу в Кембридже. Кажется, этим объясняют его успешность в бизнесе. Он не женат. Не был замечен в каких-то скандальных историях, связанных с женщинами. Вообще избегает публичности. И является единственным сыном человека, который начинал в лихие девяностые и весьма преуспел во всём этом. Вы разве не знали?

— Нет, — растерянность прозвучала в Машином голосе.

Она чувствовала себя ужасно глупо. А ещё на неё нахлынуло подзабытое ощущение зыбкости и страха. Выпрямившись на стуле, она помимо воли потянулась пальчиками к бриллиантам в ушах, которые в Петербурге подарил ей Гордеев. Маша смотрела на них и думала о граблях, на которые снова наступила. Антон не походил на Вадима, но это не меняло дело. Лигорская не верила в сказки и была не столь наивна, чтобы поверить в то, что миллионер и актриса могут быть вместе. И пусть когда-то в Мэрилин Монро был влюблён сам президент, девушка была не столь самонадеянна, чтобы успокаивать себя подобными мыслями. Их встречи стали для неё чем-то особенным и незабываемым, но это не значит, что и для Антона они были таковыми. Миллиардеры могут позволить себе заполучить любую, дело лишь в цене. Что ж… Девушка зябко передёрнула плечами. Зато её ждут новые роли и новые ступени в карьере актрисы, и Маша не собиралась их упускать.

Смены Маши закончились спустя две недели. Хотя основной состав съёмочной группы оставался ещё на неделю в Калининграде, чтобы отснять некоторые локации и второстепенные эпизоды, Лигорская с дочкой собиралась вернуться в Минск. Впереди её ждала ещё озвучка фильма, но это уже потом, когда картина будет смонтирована. А пока до сентября она была свободна.

Прошло около двух недель с момента её расставания с Гордеевым на пирсе, там, где ранним утром, в жемчужном свете зари, тёмные воды Балтики, выбрасывая на берег янтарь, продолжали волноваться… Антон держал её в объятиях, прижимая к себе, шептал на ушко нежные слова и не хотел отпускать. И сейчас, даже спустя две недели. Маша могла бы поклясться, он был искренен абсолютно во всём, но это всё равно ничего не меняло. Лигорская помнила о приглашении Гордеева приехать в Санкт-Петербург после того, как съёмки закончатся. И, кажется, она даже согласилась. В течение этих двух недель ей в трейлер с завидным постоянством продолжали доставлять огромные букеты цветов, к которым прилагались дорогие подарки и записки с красивыми словами. А Маша всему этому не верила и собиралась улететь домой. Для неё был забронирован рейс до Минска. Водитель на служебном авто подвёз её до аэропорта в Калининграде и помог выгрузить вещи. Она держала дочку за руку, а лямки рюкзака оттягивали плечи…

— Мария Николаевна? — услышала девушка позади себя и обернулась.

Перед ней стоял Володя, водитель и по совместительству охранник Гордеева.

— Здравствуйте, Мария Николаевна!

— Здравствуйте! — несколько растерянно ответила девушка и оглянулась, ожидая увидеть Антона.

— А вы почему здесь? — задала девушка резонный вопрос.

— А я здесь для того, чтобы встретить вас и сопроводить на самолёте в Санкт-Петербург. Антон Андреевич очень хотел прилететь сам, но его задержали дела! Надеюсь, вы понимаете…

— Конечно! — не сдержав иронии, отозвалась девушка. — Но у нас уже куплены билеты до Минска!

— Это ничего! Это все ваши вещи? Позвольте, я заберу их?

— Заберите! — вздохнув, отозвалась Лигорская и последовала за мужчиной. Возможно, ей следовало бы отказаться и, вспомнив о гордости, улететь домой, но Маша не смогла. Потому что той ночью на Балтике броня, в которую она прятала своё сердце и душу, разбилась. И она снова чувствовала себя живой. Антон как будто воскресил её, заставив поверить и полюбить. И вопреки здравому смыслу именно эти чувства дарили надежду несмотря ни на что!

Маша была уверена, что для них забронированы билеты на другом самолёте, который унесёт их не домой, а в Санкт-Петербург. И оказалась права, но лишь отчасти.

На взлётной площадке их ждал небольшой частный самолёт, и девушка не удивилась бы, если бы оказалось, что он принадлежит Гордееву. Они поднялись на борт и, разместившись в удобных кожаных креслах, пристегнули ремни безопасности. Самолёт тронулся с места, набирая скорость и отрываясь от земли, а к ним подошла стюардесса, предлагая напитки, десерты и фрукты.

Катюша выбрала для себя стаканчик жареных орешков в солёной карамели и стакан апельсинового сока, а Маша взяла предложенный кофе, не отрывая взгляда от иллюминатора. Дочка, вертясь в кресле, с любопытством и интересом смотрела по сторонам, рассматривая большие, обитые кожей кресла, лакированные столики, мягкий бежевый ковер в тон обивке, встроенный телевизор, бархатные занавески, которые отделяли салон от кабинки персонала. Здесь было свежо, наверняка работал кондиционер и очень приятно пахло. Звук работающих двигателей почти не слышен был в салоне, а мимо проплывали облака, так похожие на сливочную сахарную вату.

Их перелёт был недолгим. Прошло чуть больше часа, и их снова попросили пристегнуть ремни. Самолёт садился. Скоро Маша почувствовала, как шасси коснулись взлётной полосы и некоторое время ещё катили по ней. Но вот самолёт замер, и стюардесса открыла двери. У трапа их ждала машина, рядом с которой стоял Гордеев.

Увидев их, он оттолкнулся от автомобиля и направился им навстречу. Гордеев шёл не торопясь, лёгкой, уверенной походкой, пряча глаза за стёклами фирменных очков, а в руках держал огромный букет розовых роз.

Маша лишь на мгновение задержалась у входа, колеблясь и как бы отбрасывая последние сомнения, а потом стала спускаться по ступеням трапа. Улыбка на её губах становилась шире, как бы она ни пыталась её сдерживать, а глаза искрились радостью вопреки всему тому, что за прошедшие две недели она успела себе надумать. И Антон тоже улыбался, не сводя с неё взгляда. Пусть она не видела его глаз за стёклами очков, но чувствовала всем своим существом объятия его сильных рук и понимала в этот момент лишь одно: ей нравится идти ему навстречу в такт и это вряд ли что-то сможет изменить.

Она не бросилась в его объятия, когда расстояние между ними почти не осталось и не взяла протянутый букет, наоборот, как бы демонстративно спрятала руки за спину и подняла к нему зелёные глаза.

— И что же нужно от меня миллиардеру? — спросила девушка со всей серьёзностью.

Антон засмеялся и, обняв её, притянул к себе.

— Значит, ты уже видела статьи в прессе! — констатируя факт, сказал он. Но что-то ещё добавить не успел.

Из самолёта вслед за Машей вышла Катюша, и, увидев Антона, побежала ему навстречу.

— Дядя Антон! — радостно закричала девочка.

— Привет, Катюша! — улыбнулся мужчина, выпуская Машу из своих рук и присев на корточки, оказавшись лицом к лицу с малышкой.

— Я по тебе соскучилась! — заявила девочка.

— Я тоже по тебе скучал! — вторил ей Гордеев и подхватил Катю на руки.

— Дядя Антон, а куда мы поедем? — спросила девочка.

— В одно уединённое место, которое тебе и твоей маме обязательно понравится. Там волны разбиваются об огромные валуны, а в закатном свете солнца золотятся стволы вековых сосен. У меня есть большой дом, в котором живёт мой друг мастиф. Помнишь, я рассказывал тебе о нём?

— Конечно, помню, — кивнула девочка. — Ты везёшь нас к себе в гости?

— Да, я хочу, чтобы вы с мамой провели отпуск на побережье Финского залива и познакомились с моей собакой. А ещё тебя, Катюш, ожидает подарок.

— Правда? — тут же заинтересованно воскликнула девочка. — А какой?

— Это сюрприз! Вот приедем, увидишь!

— Надеюсь, это не то, о чём я подумала? — подозрительно поинтересовалась Маша.

— Ну… — протянул мужчина, улыбнувшись.

— Нет, только не это! — обречённо произнесла она и засмеялась.

— Мама, а о чём ты подумала? — тут же обернулась к ней Катюша. — О собачке, да? Дядя Антон купил мне собачку?

— Да, Катюш, дома тебя ждёт маленький белоснежный комочек по имени Пушок! — признался Гордеев, переводя взгляд от Маши к Катюше и обратно.

— А маме ты тоже приготовил подарок? — не унималась девочка.

— Конечно! И надеюсь, получив его, она смягчится и позволит тебе забрать Пушка!

— Это должно быть что-то волшебное, иначе мама так просто не сдастся! — со всей серьёзностью заявила девочка.

— Это действительно будет волшебно и незабываемо! По-другому и быть не может! — в тон ей отозвался мужчина. — Ну что, девчонки, вы готовы отправиться в путешествие? — улыбаясь, спросил он.

— Конечно, готовы, дядя Антон! — воскликнула Катюшу, смеясь и хлопая в ладоши.

— Тогда вперёд! — сказал он и, приобняв Машу за плечи, повёл за собой к автомобилю, который скоро вырулил с территории аэропорта, тихо шурша шинами, и покатил куда-то в неизвестность. Этот августовский денёк клонился к вечеру, за окном мелькали указатели и знаки автострады, а за ними пожухлые луга, тёмные громады лесов и поля, где ещё колосилась рожь… Тяжёлые вечерние облака собирались на горизонте, и Маша могла бы поспорить: здесь отнюдь не так тепло, как, например, в это время года в Минске.

Катюша, утомлённая быстрой сменой впечатлений и событий, сползла на сиденье и уснула. А Маша смотрела в окно, почти не видя проносившихся мимо пейзажей, но не чувствовала ни усталости, ни неуверенности в том, что ждало её впереди. Наоборот, с каждой минутой ощущала, как вместе с каким-то лихорадочным нетерпением её разбирает любопытство, а ещё не отпускало томительное ожидание чего-то совершенно необыкновенного, чего в её жизни никогда не было.

Кажется, с самой первой встречи с Антоном Гордеевым Маша интуитивно чувствовала, что знакомство с этим мужчиной изменит её жизнь раз и навсегда. И все эти дни разлуки с ним жила в предвкушении чего-то нового, что вот-вот должно было случиться. Несколько лет после той истории, приключившейся с ней в Василькове, она сторонилась близких отношений с мужчинами, допуская только деловые и приятельские. Но с Антоном всё было по-другому. Той ночью на яхте всё и было по-другому. Не так, как тогда с Сафроновым или с теми другими, которые были до него. Совсем по-другому, как будто в первый раз, с чистого листа. И это сделало её счастливой. Несмотря ни на что, она верила, что когда-нибудь в её жизни появится тот единственный, предназначенный ей жизнью и судьбой, с которым она останется навсегда.

Маша смотрела в боковое окно автомобиля, а нежная улыбка, то и дело касалась её губ.

Когда машина затормозила у дома, солнце уже закатилось за сосновый бор, сквозь который они двигались какое-то время. Девушка вышла из авто, вдохнув прогретый за день воздух, наполненный запахом хвои и смолы, и с любопытством и восторгом, стала оглядываться по сторонам. Предзакатное солнце, отбрасывая длинные тени, золотило стволы сосен и отражалось в окнах большого деревянного сруба, выкрашенного в тёмный цвет. Большие панорамные окна, балкон на втором этаже, терраса, к которой примыкала зона отдыха с установленным мангалом, усыпанные гравием дорожки и шум прибоя где-то рядом.

— Боже, как здесь здорово! — выдохнула девушка. — Кажется, ты один в этом мире. Есть только эти сосны, воздух и шум прибоя…

— На самом деле это очень уединённое место! У меня нет соседей. И на десятки километров нет вообще никого и ничего, что могло бы нарушить моё уединение, — пояснил Антон, кивая водителю и разрешая заносить в дом чемоданы.

— Ты живёшь здесь постоянно? — обернулась к нему девушка.

— Нет, я постоянно разрываюсь между Питером и Москвой. Именно в этих двух столицах сосредоточен мой бизнес. А здесь я отдыхаю от работы, коллег, переговоров, светских мероприятий и протокольных встреч, на которых приходится бывать. Здесь я читаю книги, гуляю по берегу, сижу у камина, хожу на рыбалку, под парусом тоже, купаюсь, гуляю по берегу с собакой, слушая шум ветра в соснах, думаю…

— Я поняла. Здесь твоё место силы.

— Можно сказать и так… Здесь я позволяю себе быть собой, сбрасывая личину, к которой волей-неволей приходится прибегать, оказываясь в том мире, где мне приходится вращаться.

— Миллиардером быть непросто, я понимаю! — не сумев скрыть иронии и улыбки, поддела его девушка.

— Весьма непросто! — в тон ей ответил мужчина. — Хотя, мне кажется, в своё время я мог бы стать лингвистом или философом, искусствоведом или историком. Правда, если бы у меня был выбор!

— А у тебя его не было?

— Нет! И вариантов тоже. Если ты единственный ребёнок в семье, тебе приходится считаться с правилами и обязательствами… Но я не жалуюсь. Наш бизнес включает в себя разнообразие направлений, и в некотором роде они воплощают мои желания. Мне не скучно и интересно заниматься тем, чем я занимаюсь, возглавляя наш концерн. К тому же во всём этом присутствует ещё и некий азарт. Каждый раз, ты как будто бросаешь себе вызов и каждый раз, достигая отличного результата, справляясь с поставленными задачами, испытываешь гордость за себя. Но иногда всё это утомляет. Ресурсы истощаются и требуют подзарядки. У меня не много настоящих, близких друзей, но даже они никогда здесь не были. И уж тем более сюда я не возил девушек, с которыми у меня случались отношения. Но ты другое дело. Я хочу, чтобы вы с Катюшей разделили этот мир со мной… Я мог бы увезти тебя в Париж или Венецию, да хоть на Камчатку, если бы ты согласилась, но мне хотелось показать тебе это место. Вернее, всего лишь часть его, но самую сокровенную, что ли…

Маша улыбнулась.

— Для меня это очень ценно! — только и сказала она и обернулась, заслышав радостный собачий лай.

Стеклянные двери дома отворились, выпуская огромную лохматую чёрную собаку, которая, увидев Антона, понеслась к ним, и женщину средних лет, появившуюся на крыльце.

— Глисса! — воскликнул Гордеев, оборачиваясь.

Мастиф подбежал к нему и стал неуклюже прыгать, норовя лизнуть лицо и руки хозяина.

Антон засмеялся и потрепал собаку.

А из машины высунулась заспанная мордашка Катюши.

— Ух ты, какой пёс! — воскликнула девочка. — Это мой?

— Нет, Катюша, это мой друг Глисса, помнишь, я тебе о ней рассказывал? А твой друг Пушок ждёт тебя в доме. Идём, будем знакомиться.

— Идём! — кивнула девочка и, выбравшись из машины, бодро потопала к дому.

— Антон, — укоризненно пожурила его Маша, но мужчина лишь улыбнулся ей в ответ, приобнял за талию и повёл за собой к дому, у дверей которого их уже встречала домработница. Она тепло поздоровалась с ними, улыбнулась Маше, взяла за руку Катюшу и провела в дом, где в гостиной уже потрескивал огонь в камине. Приготовленные комнаты ждали гостей, а в столовой к ужину был сервирован стол.

Дом внутри поражал своим великолепием, строгостью и роскошью не меньше, чем снаружи. Маша, оглядываясь по сторонам, рассматривала детали и предметы интерьера, с восторгом отмечая их подлинность и утончённость линий. Картины на стенах были написаны известными художниками девятнадцатого века. Латунь и бронза на бра, люстрах и дверных ручках матово поблёскивала. Поверхности столиков, книжных шкафов и комодов из красного и розового дерева были натёрты до идеального глянца. Зеркала в рамах, кожаная обивка диванов и английских кресел, абиссинские ковры, вазы из муранского стекла, живые цветы, портьеры на окнах — всё в этом доме говорило о вкусе, статусе и возможностях его хозяина.

Рассматривая всё это великолепие, Лигорская чувствовала, как её охватывает лёгкий трепет благоговения. Ей никогда не приходилось бывать в доме, подобном этому. Здесь ведь страшно было к чему-то прикоснуться, боясь оставить след от пальцев на поверхности, не говоря уже о том, чтобы жить и пользоваться всем этим. И девушка с беспокойством думала о том, как бы Катюша не разбила чего-нибудь. Наверняка здесь всё, начиная от статуэток, которые стояли на каминной полке, и заканчивая пепельницами, расставленными по всему дому, стоило немалых денег и было частью антикварной коллекции, которой Гордеев себя окружал. Он мог позволить себе жить вот в таком доме, летать на частном самолёте, ездить на очень дорогой машине и дарить без повода бриллианты.

Их вещи были подняты наверх. Домработница, которую звали Алевтина Матвеевна, уже отвела Катюшу в комнату, предназначенную для них. Поднимаясь по лестнице следом, Маша слышала восторженный визг дочки и заливистый звонкий собачий лай. Видимо, Пушок и его маленькая хозяйка успели познакомиться. Маша ещё раз неодобрительно покачала головой. Она не представляла, куда они денут собаку, когда придётся возвращаться домой.

Комната, в которую отнесли их вещи, была просторной и светлой. Большие французские окна, занавешенные сливочным шёлком, выходили на балкон. Сейчас сквозь них в комнату проникали косые лучи заходящего солнца.

— Мария Николаевна, ужин будет подан через час. Может быть, хотите, чтобы я приготовила вам ванную? — осведомилась домработница, поднимаясь ей навстречу и отрываясь от игры с Пушком, которую затеяла Катюша.

— Алевтина Матвеевна, спасибо, не нужно нам ванной! Мы разберёмся со всем сами и через час будем готовы! — отозвалась Лигорская, благодарно улыбаясь женщине.

Домработница кивнула и, потрепав кудряшки дочки, двинулась к дверям.

— У вас чудесная девочка! — сказала она напоследок и вышла из комнаты.

— Мамочка, посмотри, ну что за прелесть! — воскликнула дочка, как только за женщиной закрылась дверь, и протянула ей белоснежный пушистый комочек с чёрными бусинками-глазками.

Девушка улыбнулась и взяла у неё из рук щенка, который тут же принялся вертеться в её ладонях, перебирать лапками и лизать пальцы.

— Он просто чудо, но куда мы денем его, когда отправимся на очередные съёмки? — улыбнулась она дочке.

— Мы возьмём его с собой! Он же маленький и не помешает нам! — убеждённо заявила Катюша.

— Боюсь, если я приеду на съёмки ещё и с собакой, терпение режиссёра лопнет! Придётся что-то придумать! — ответила она. — Ладно, мы попросим Соню присмотреть за ним, на крайний случай, — решила она.

— Мам, а давай мы никуда не будем больше уезжать. Давай останемся здесь с дядей Антоном, собаками и этой хорошей тетей, которая привела меня сюда… — неожиданно заявила дочка.

— Тебе нравится дядя Антон? — спросила Маша, присаживаясь перед девочкой на корточки.

— Да, а тебе?

— И мне он нравится…

— Дядя Антон хороший, и дом у него настоящий дворец для принцесс. Мамочка, а мой папа тоже хороший?

— Да, — сдержанно ответила Лигорская и протянула дочку к себе. — Раз это дворец для принцесс, значит, выглядеть мы с тобой должны соответствующе. Давай не будем заставлять ждать дядю Антона. Тем более, я очень хочу есть.

— Давай! — согласно кивнула дочка.

А ровно через час Маша с Катюшей вышли из комнаты, чтобы спуститься вниз, где их уже ждали к ужину.

Девушка переодела дочку в платье и туфельки и заплела ей два хвостика, украсив розовыми бантиками. А сама, быстро приняв душ, надела светлые короткие шорты под ремешок, нарядную блузку с короткими рукавами-бабочками и босоножки на высоких каблуках. Своим рыжим локонам она позволила свободно разметаться по плечам и спине.

Антон уже ждал их в гостиной. Сидел в кресле, у камина, смотрел на огонь и неторопливо потягивал вино.

Он поднялся им навстречу и улыбнулся, увидев, с каким важным видом Катюша идёт по ступенькам, удерживая Пушка, с которым несмотря на все уговоры Маши не пожелала расставаться. А потом перевёл взгляд на Машу. Его улыбка стала шире, когда он увидел, как в очередной раз она обречённо закатила глаза.

— Вы прекрасно выглядите, девочки! — заметил он, предлагая Маше руку.

— Спасибо, дядя Антон! Нам у вас понравилось! — отозвалась девочка, а Машка прыснула со смеху.

Ужин, который приготовила для них Алевтина Матвеевна, был изысканно вкусным, красиво поданным и выглядел так аппетитно, что у Машки тут же заурчало в животе при виде всего этого обильного съестного изобилия. Накормив дочку, девушка позволила домработнице отвести её обратно в комнату, а сама засиделась с Антоном за столом. Они потягивали лёгкое вино, разговаривали, смеялись, то и дело встречаясь взглядами, и каждый раз, когда это случалось, Машу бросало в жар. И опять приходилось опускать ресницы, чтобы скрыть невесть откуда взявшееся смущение… Антон говорил совершенно спокойно. Его голос не сбивался на хрипоту и ничем не выдавал чувств, обуревавших его, когда девушка в смущении сжимала губы, а на щеках рождались ямочки. Но его глаза, смотревшие на неё не мигая, в упор, были красноречивее слов и интонаций. Взгляд серо-голубых глаз будоражил и обжигал. Он единственный выдавал эмоции, которые владели мужчиной в этот момент. И девушка оставалась сидеть за столом, боясь выдать волнение, которое охватывало её всю от его взглядов. Но когда в разговоре возникла пауза, она встала из-за стола. Следовало подняться наверх и уложить в постель дочку, визг которой то и дело доносился до них. Катюша, конечно же, не спала, переполненная впечатлениями и эмоциями.

Антон не стал её удерживать, но полчаса спустя, когда дочка, переодетая в пижаму, была благополучно уложена в постель, Маша сама поняла, что возбуждена всем происходящим не меньше ребёнка и так просто уснуть у неё вряд ли получится. Да и не хотелось ей спать. Взгляд Антона, казалось, преследовал ее и здесь, вызывая лихорадочную дрожь, маня и обещая… Именно поэтому, оставив в комнате гореть ночник, она прикрыла двери спальни и босиком стала спускаться по лестнице вниз. В доме царила тишина. Поэтому она сразу услышала удары костяных бильярдных шаров и пошла на этот звук. Свет на первом этаже был приглушён. Горели лишь бра на стенах, однако она с лёгкостью отыскала комнату, где стоял бильярдный стол, и Антона, который, прицелившись, бил кием по шару. Здесь так же. как и во всём доме, царил полумрак, и лампы над столом служили единственным источником света. Машка была босиком, поэтому её присутствие не сразу было обнаружено. Войдя в комнату, она прижалась спиной к дверному косяку и несколько секунд вот так стояла, не шелохнувшись и не сводя с него взгляда. Что она чувствовала в эти мгновения? Сложно сказать…

Её чувства по отношению к этому человеку были весьма размыты и запутанны. Любовь, страсть, влечение… И да, и нет. Её увлекала его сила, и не только физическая. Куда больше его решительность, которой он обладал. А к ней примешивалась ещё и уверенность, с которой он шёл по жизни и решал любые проблемы и вопросы. Она смотрела на него и чувствовала, как её лихорадит от желания оказаться в его руках. От чувств перехватывало горло…

— Ты как будто перед пропастью стоишь и решаешь, сделать этот последний шаг или всё же убежать, — раздался негромкий голос Гордеева.

Он как будто всё так же был увлечён игрой, но, как оказалось, почувствовал её взгляд или присутствие. — Я не хотел тебя пугать, но решил, если не заговорю, ты в самом деле можешь убежать…

— Ты прав, — чуть заметно улыбнулась девушка. — И совершенно точно обличил в слова то, что я чувствую сейчас. Но даже если бы я реально стояла над пропастью, мне было бы не так страшно, как сейчас. Я бы не раздумывая бросилась в пропасть, развлечения ради. Но сейчас я боюсь. Однажды мне сделали очень больно… — она отлепилась от стены и сделала шаг к бильярдному столу.

— Маш, — перебил её Антон и, выпрямившись, отставил в сторону кий. — Мне хотелось бы сделать всё, чтобы стереть из твоей памяти те болезненные для тебя воспоминания… Мне хотелось бы наполнить твою жизнь другими — яркими, радостными, счастливыми. Ты необыкновенная девушка. Таких я не встречал в своей жизни, да и вряд ли встречу. Ты нужна мне такая, настоящая. Нужна вся и навсегда. Мне кажется, я понял это в тот самый момент, когда увидел тебя на той вечеринке. Даже не заговаривая с тобой, не зная, кто ты… Меня поразил твой мятежный, беспокойный взгляд. И конечно, очаровательные ямочки на щеках. За них всё на свете можно отдать. Я знаю, о чём ты сейчас думаешь и что вспоминаешь… Сказку о Золушке, не так ли? Ты в неё никогда не верила, спорим? Впрочем, я тоже. Да и плевать. Я просто хочу, чтобы мы были счастливы, и мы будем счастливы, обещаю тебе… — мужчина сделал шаг ей навстречу, не сводя взгляда с её лица. — Верь мне, пожалуйста, просто верь всегда, несмотря ни на что!. Хорошо?

Маша кивнула, оказавшись рядом с ним. Гордеев подхватил её за талию и усадил на край бильярдного стола. Он обнял её, протягивая к себе. Лигорская обхватила его ноги коленками и обвила шею руками. Антон склонился к ней, и его дыхание обожгло губы.

— Я скучал по тебе… — хрипловато шепнул он, склоняясь ещё ниже. — Мне кажется, если бы съёмки затянулись ещё на день, а я бы приехал и украл тебя.

— И я скучала, — закрывая глаза, прошептала она в ответ и коснулась губами его щеки. — Здравый смысл твердил, что для такого влиятельного и состоятельного мужчины, как ты, всё произошедшее не может быть всерьёз. Ты всё забудешь, мы больше не увидимся, но поверить в это я всё равно не могла…

— Маш, давай, не будем сейчас о том, кто я и кто ты, ладно? В первую очередь мы просто мужчина и женщина. Да и о каком социальном неравенстве может идти речь в двадцать первом веке?!

— И всё равно так не бывает! — шептала она, целуя уголок его губ и теснее прижимаясь.

— Бывает! И пусть та ночь послужит началом новой истории, нашей истории, которая не разочарует и не причинит боли. Дай мне шанс, Маша. Дай шанс нам обоим. Позволь доказать, что верность и преданность существуют в этом мире, и это не пустой звук. А любовь — это не яд. а огромное счастье. И я хочу, чтобы ты была счастлива, счастлива со мной…

Маша чуть повернула голову, коснувшись его губ, и наконец позволила себе раствориться в мужских губах и руках, забыв обо всём на свете.

Открыв глаза. Маша несколько минут просто лежала, прислушиваясь к глубокому, ровному дыханию Антона и шуму прибоя, который проникал в приоткрытую фрамугу. Руки мужчины всё так же обнимали её, не выпуская из объятий всю ночь. Будто он всерьёз опасался, что, если только отпустит, она убежит, исчезнет… Лигорская улыбнулась глупости собственных мыслей и, потихоньку выскользнув из рук Гордеева, сунула руки в мужскую сорочку, собрала свои вещи и вышла из комнаты, прикрыв двери спальни.

Катюша спала, раскинув ручонки в разные стороны, а рядом примостился Пушок. Он поднял мордочку, когда она вошла, и вильнул хвостиком, приветствуя её. Шпиц того и гляди мог кинуться к ней с радостным лаем, поэтому, натянув короткие джинсовые шорты и шифоновую тунику, Маша поспешила выйти из комнаты. Спустившись вниз, она позвала с собой Глиссу, открыла стеклянные двери, ведущие на террасу, и оказалась на улице.

Песчаный пляж начинался прямо от ступеней крыльца. Величественные сосны подступали к дому с трёх сторон, как бы защищая и оберегая бревенчатые стены. Маша босиком пошла по песку вперёд, к огромным валунам, о которые разбивались серебристые волны залива. Тёмные ночные облака, наплывая из-за горизонта, прятали рассвет. Ветер разметал волосы девушки. Было достаточно свежо для начала августа. От невероятного простора, какой-то первозданной, суровой красоты этих мест захватывало дух… Девушка шла вдоль линии прибоя. Время от времени её ног касались набегающие волны, лаская и увлекая. Рядом с ней шагала Глисса, вероятно, привыкшая к подобным прогулкам с Антоном.

Маша неторопливо брела и улыбалась, вспоминая сегодняшнюю нош, и то, как один за другим рушились барьеры, которые все эти годы она так тщательно возводила внутри себя. А теперь от них не осталось даже руин. Она ощущала себя так легко и свободно, что казалось, стоит только взмахнуть руками, и можно улететь… Она чувствовала себя счастливой… Наполненной до краёв искрящейся, как пузырьки шампанского, радостью. Лигорская, улыбаясь собственным мыслям, и вспомнить не могла, когда в последний раз чувствовала себя вот так безмятежно и гармонично с собой и окружающим миром…

Глисса нашла где-то палку и, схватив её, подбежала к Маше, приглашая поиграть с ней. Девушка взяла предложенную ветку и бросила так далеко, как могла, а сама, забралась на ближайший валун и, перешагивая с одного на другой, оказалась среди разбивающихся о камни волн и каскадов брызг. Ветер усилился, а Маша раскинула в стороны руки и закрыла глаза. То, что она вытворяла, было опасно. Она могла поскользнуться и упасть в воду, но её это нисколько не волновало. Ведь от восторга захватывало дух, а ощущение свободы пьянило…

— Я счастлива! — прокричала она ветру, смеясь. И всё же поскользнулась, чуть не упала, но сильная и крепкая мужская рука вовремя подхватила её.

Маша обернулась.

— И что ты творишь? — спросил Антон, обнимая её и прижимая к себе. — Опять простудишься…

— А ты меня спасёшь! — заявила она, поднимая к нему лицо.

В её глазах яблочного цвета стелилась поволока мечтаний, а на щеках дрожали ямочки.

— Я спасу тебя, помогу, поддержу и сделаю всё возможное, чтобы ты была счастлива! — со всей серьёзностью заявил Гордеев. — Где бы ты ни была, ты всегда и во всём можешь рассчитывать на меня, Маш! Хочу, чтобы ты это знала и помнила… — мужчина склонился и коснулся губами её виска.

— Ты уже помог мне, воскресив и вернув к жизни… Только здесь и сейчас я вдруг поняла, что жива. Впервые за много лет, я смогла почувствовать силу жизни, её глубину и бесконечность. Стоя здесь, на валуне, среди брызг и волн, я обнимала море и небо… — девушка снова засмеялась и обернувшись, прижалась к Гордееву. — Я почти осязаемо ощущала счастье… И это всё ты… Ты мой ангел-хранитель.

— А ты моя любимая девочка! — шепнул ей в ответ Гордеев, целуя в щёку.

— Мамочка! — услышали они позади себя детский голосок и обернулись.

Катюша, преодолев ступени террасы, ковыляла к ним по песку босиком. Она была в пижаме, а её льняные кудряшки в полном беспорядке разметались по ветру.

— О-ой! Пора возвращаться! — заметила Лигорская, улыбнувшись.

Антон, держа её за руку, помог в обратном порядке преодолеть валуны и выбраться на берег. Он подхватил на руки девочку и подбросив её несколько раз в воздух, заставил весело и заливисто смеяться, а потом, всё так же не выпуская малышку из рук, приобнял Машу за плечи, и вот так втроём они отправились гулять по линии прибоя. Лучи восходящего солнца всё же сумели пронзить плотную завесу облаков, разливая по заливу бронзовое золото… А они шли, разговаривая и смеясь, и казались самыми счастливыми на этой планете.

Эти две недели на берегу Финского залива стали самыми лучшими в жизни Маши Лигорской. И это ощущение безмятежного счастья, которое она испытывала каждую секунду рядом с Антоном Гордеевым, потом накрывало её иногда, но уже не было таким острым и абсолютным. Она упивалась, наслаждалась и купалась в нём, как в чём-то волшебном и чудодейственном, в самом прямом смысле этого слова. Она и сама не подозревала, что те раны от предательства, которые оставил в её сердце Сафронов, куда глубже, чем она готова была себе в этом признаться. Вернувшись тогда из Василькова, Машка даже не могла позволить себе, забившись в угол и отгородившись ото всех, зализать их, как раненый зверь. Тогда она запретила себе думать обо всём и вспоминать, потому что и без того было, о чём подумать. Все эти годы она не встречала мужчины, который мог понравиться ей. А когда это случилось, тут же в душу стали закрадываться все страхи и сомнения… Антон, не уточняя подробностей, вообще ни о чём не спрашивая, сделал всё, чтобы она забыла о них. Эти недели на Балтике стали для Маши Лигорской незабываемыми.

Приглашая её в свой мир, мужчина не собирался ограничивать её и себя стенами дома, песчаными дюнами, пляжем, сосновым бором и валунами. Его мир был широк и разнообразен, и Антону хотелось, чтобы Маша окунулась в него, познакомилась, оценила и осталась. Гордеев не знал, как это возможно, ведь между ними пролегали страны и города, её карьера и его бизнес-империя. Но он не мог и не хотел отпускать больше эту девушку, в которую влюбился, как мальчишка. И с каждым днём понимал всё отчётливее: это навсегда. Он хотел бы, чтобы каждый отпуск они вот так проводили втроём на Финском заливе или где-то еще, путешествуя по стране и миру. Ему хотелось засыпать, держа её в объятиях, а утром наблюдать, как солнечные блики играют на её ресницах. Мужчине было хорошо с ней просто молчать, смотреть в зелёные глаза, тонуть в этом чувственном омуте, целовать её ямочки и зарываться лицом в рыжие локоны. Ему нравилось просто обнимать её, рассказывать что-то или обсуждать книги и фильмы, которые они вместе смотрели, смеяться, дурачиться или совершать какие-то совершенно невозможные поступки, вроде ночёвки в лесу, у костра, на которую она его подбивала, или покатушки на квадроцикле по дюнам и гонки на автомобиле, за рулём которого была Маша. Они ездили в Санкт-Петербург, гуляя по дворцам, музеям, набережным и паркам. Совершали водные прогулки по каналам и Неве, посещали рестораны и театры, гуляли по магазинам, смотрели, как разводят мосты, и оставались ночевать в роскошной квартире Гордеева, на Васильевском острове. Безусловно, они не единожды попадали в объектив фоторепортеров, но старались избегать широкой огласки своих отношений.

Они были увлечены и поглощены друг другом и расставаться не хотели, пусть даже на несколько часов или дней. Хотя за эти две недели Гордеев был вынужден однажды отлучиться в Москву по делам, а Маша с Катюшей оставались на вилле. Гордеев, безусловно, был занятым человеком, и даже здесь, на берегу Финского залива, не мог позволить себе просто отключить телефон и забыть обо всём на свете, как это сделала Маша, которая более или менее владела информацией относительно своего рабочего графика.

Периодически Антон уединялся в своём кабинете, усаживаясь за ноутбук. В такие моменты Лигорская просто уводила дочку с собой на пляж, и они подолгу гуляли или сидели на валунах, наблюдая за горизонтом, и разговаривали. А ещё Маша любила, когда домработница Антона уходила на выходной. Тогда за завтраки и ужины отвечала она. И ей нравилось, выбравшись из постели, хозяйничать на кухне. В такие дни они не накрывали стол в столовой, а размещались прямо на кухне и походили на самую обычную дружную семью.

Как раз в один из таких вечеров Гордеев и завёл разговор о будущем. Август подходил к концу. И отпуск их тоже. Машу ждали новые роли и озвучивание фильма, съёмки которого проходили в Калининграде. Были ещё какие-то незначительные предложения, связанные с рекламой и участием в телепрограммах, запланированные ещё весной. Но каким же далеким всё это казалось сейчас. И Минск, и их комнатка в общежитии, и все Машины планы, и надежды, карьера и честолюбивые мечты. Она, наверное, могла бы их променять на это блаженное состояние умиротворения, гармонии и защищённости. Ей было так хорошо в этом мире, и покидать его не хотелось. И кажется, она могла бы с лёгкостью нарушить все обязательства и остаться здесь. Но Гордеева ждали дела. И его бизнес, который был сосредоточен в Питере и Москве.

— Маш, тебе не обязательно улетать в Минск. Нам не обязательно расставаться. Я буду счастлив, если ты уедешь отсюда со мной. Я не хочу с тобой расставаться. Я не принуждаю тебя всё бросить и сидеть дома. Я понимаю, как дорого тебе всё то, чего ты добилась. Но также я хочу, чтобы ты знала: в финансовом плане я способен обеспечить тебя и Катюшу. И если дело только в деньгах, можешь даже не волноваться…

— Предлагаешь роль содержанки?

— Вот как дам сейчас! — мужчина легко щелкнул её по носу, и Маша, засмеявшись, потёрла нос. — Я предлагаю тебе заботу и поддержку, потому что люблю тебя, могу себе это позволить и хочу.

Он сидел на кровати, откинувшись на спинку и смотрел на водопад рыжих локонов, разбросанных по обнаженной спине девушки, в которых отражался неяркий свет светильников.

Машка сидела рядом, скрестив ноги по-турецки, прижав к груди простыню, и, как завороженная, не сводила взгляда с окна, не занавешенного портьерой, за которым тёмные воды Финского залива ласкали серебристые дюны.

— Я не могу сейчас всё бросить, Антон, — уже серьёзнее сказала она. — Мне не хочется отсюда уезжать. Знаешь, мне кажется, впервые за двадцать пять лет я позволила себе всё отпустить и, ни о чём не думая, просто наслаждаться каждым мгновением этих августовских дней и быть счастливой. И мне нравится это состояние, но ты прав, я долго не смогу жить в бездействии. Карьера актрисы для меня не просто работа или хобби. Это то, к чему я всегда стремилась, то, чем хотела заниматься. Может быть, мне и хотелось уехать с тобой в Санкт-Петербург, вот только ты там будешь занят своими делами, и у тебя вряд ли найдётся много времени для меня! А что мне одной там делать? Я никого не знаю в этом городе…

— Ну, во-первых, знакомиться с городом, гулять, посещать кафе и рестораны, магазины и салоны. А ещё пора подумать о Катюше. Девочке три с половиной года, хватит с неё уже этой кочевой жизни. Ей нужно что-то более надёжное и оседлое. Она любит рисовать и хотела бы заниматься танцами, она умная и смышлёная. Ей бы посещать кружки и развивающиеся студии на постоянной основе, а не так, время от времени… Ты ведь не можешь и не должна таскать её постоянно за собой по городам и трейлерам… Это просто неприемлемо для такой девочки, как Катя! Ты говорила, в Минске за девочкой присматривала няня, давай вызовем её в Питер и предложим работу на постоянной основе?

— Я не знаю, Антон! Это как-то неожиданно… Мы с тобой знакомы недолго.

— Разве? А мне кажется, мы знакомы достаточно давно для того, чтобы понять, что я не хочу с тобой расставаться ни на час, ни на день! Маш, сумасбродство не мой конёк. Поверь, это не импульсивный порыв, о котором я могу пожалеть. Это взвешенное решение. Я хочу, чтобы мы были вместе!

— Сумасбродство — мой конёк, хотя мне казалось, что после рождения Катюши этого во мне поубавилось. Но, наверное, я ошиблась, и с этим надо что-то делать. Так нельзя! — в тон ему отозвалась Лигорская, принимая бокал. — Ты небось уже читал всю ту ересь, которой пестрят заголовки светских хроник? — спросила она.

— Да, они попадались мне на глаза. Журналисты не особо изощрялись в стиле. Всё, что там написано, пошло и банально. Я всё же человек не публичный, поэтому для меня это было не то, чтобы неприятно, просто неожиданно. Я не привык, что моя личная жизнь обсуждается на страницах журналов и газет. Хотя скрывать мне в общем-то особо нечего! Тебя это напрягло?

— Нет, не напрягло. Я всё-таки привычна к некоторому вниманию журналистов. Но ведь то, о чём они пишут, правда… Я тебе так себе пара. Ты же всё-таки миллиардер.

Антон улыбнулся.

— Я не люблю ярлыки! К тому же, я не Стивен Джобс. Да, моя семья весьма состоятельна, но хвастаться этим у меня нет привычки.

— А у меня мама товаровед, а папа работает на заводе. Мою бабушку Бог знает где носит, а прабабушка не умеет читать и писать. А я… У меня, кстати, вообще нет образования, только актёрские курсы.

— И что?

— Ну, как бы… это мезальянс…

Гордеев рассмеялся.

— Ты правда глупая, моя маленькая кошечка. Не думал, что тебя может волновать подобная ерунда. К тому же все эти социальные неравенства — тема для очередного фильма, а в жизни всё может быть. Всё, что ты мне сейчас рассказала о своей семье, для меня не новость. Я знаю, кто ты, Маш. И чем занимаются твои родители тоже. С самого начала знал. И что? Они ж не уголовники какие-то! Обычные простые работяги. Не вижу в этом проблемы…

— То есть ты не считаешь, что нам нужно расстаться, пока новость о нашем романе не стала достоянием всех мировых пабликов и не нанесла вред твоей репутации? — спросила девушка.

— Нет, не считаю. Моя репутация делового человека, предпринимателя и бизнесмена измеряется несколько иным, а отнюдь не сплетнями в газетах и не тем, кто сейчас со мной рядом в личном плане. А как насчет тебя?

— Ну мне новость о нашем романе скорее пошла на пользу! — улыбнувшись, отозвалась девушка. — Это как-то сразу прибавило мне популярности и известности! Мне уже предложили новую роль…

— Это, конечно, прекрасно, — обхватив её за плечи и прижав к себе, сказал Антон. — Значит, увидеться в следующий раз мы сможем только через пол года? Именно столько будут длиться съёмки или больше? Куда в этот раз тебя понесёт?

— Тебе это не нравится? — обернулась к нему девушка.

— Не нравится. Я не могу и не хочу расставаться с тобой надолго, пусть это и эгоистично с моей стороны, а ещё мне не хочется, чтобы ты нагружала себя работой до изнеможения. Тебе незачем работать на износ только потому, что тебе нужны деньги. Выбери что-то хорошее, что тебе действительно нравится, от чего ты получаешь удовольствие. И не забывай, что теперь у тебя есть я. Я могу позаботиться о вас с Катюшей.

— Но я так не привыкла… — попробовала было запротестовать девушка. — Я привыкла сама…

— Значит, пора отвыкать от этого и учиться позволять другим решать твои проблемы! — решительно заявил Гордеев.

— Это непросто…

— А я и не тороплю, — заявил мужчина, целуя её в губы и увлекая за собой в постель.

Глава 10

Белоснежный Maybach плавно и почти бесшумно катил по улицам Санкт-Петербурга, разбрызгивая в стороны грязный талый снег. Внезапная оттепель посреди февраля не была чем-то из ряда вон выходящим теперь. Над северной столицей висел занавес то ли тумана, то ли мелкого моросящего дождя. В нём тонули фонари, расплывалась иллюминация, которой был украшен город, и меркли окна квартир, ресторанов, магазинов и витрин.

Антон вот уже минут двадцать разговаривал по телефону, решая какие-то свои дела, а Машка смотрела в окно, почти не видя проносившихся мимо зданий и машин, думая о своём. И в первую очередь снова о них с Гордеевым, себе самой и о том, из чего теперь складывалась её жизнь. И всё это больше не смущало и не пугало, не казалось странным и нелепым, неподходящим или ненастоящим.

Маша изменилась. Как и когда это произошло, девушка не могла бы сказать точно. Скорее всего, перемены происходили в ней постепенно, но тем не менее, она уже не та, кем была год назад. Да и ощущала себя иначе. Она стала тоньше, нежнее, беззащитнее рядом с Гордеевым, позволив себе те качества, о которых до него с лёгкостью отмахивалась. Именно Антон раскрыл в ней женственность, изящество, привил хороший вкус ко всему. Ненавязчиво подталкивая к элегантности, советовал те или иные бренды и стили. Бриллианты, которые она носила, больше не смущали и не вызывали неловкости, их не хотелось спрятать. Обувь на высоком каблуке вытеснила всю другую. Платьев стало больше, появились меха и натуральная кожа. Косметика, которой она пользовалась, была класса люкс. А в салонах красоты, где ей делали маникюр или причёску, она сидела по соседству с известными персонами эстрады и кино, болтая с ними о разных пустяках. Она и сама теперь была достаточно известной и востребованной актрисой не только в Минске и Беларуси, но в странах СНГ. Маша могла позволить себе выбирать и говорить «нет», не заботясь о том, обидит это человека или нет. Её отношения с Гордеевым открывали ей такие перспективы и возможности, о существовании которых она даже не подозревала. Любовь Антона и он сам, стоящий у неё за спиной надёжной опорой, поддержкой и защитой, позволяли Маше очень многое…

А посему к её ветрености, взбалмошности, своенравию, которое лишь забавляло Антона, прибавилось некоторое высокомерие и надменность, как признак приближающейся «звёздной болезни». Иногда её заносило, и она знала это, но после всего пережитого, после унижения, которому её подверг Сафронов и насмешек родных, так хотелось потешить собственное самолюбие и утереть им всем носы. Они не верили ни ей, ни в неё. Интересно, что теперь они думают? И мама, и Олька, и Сафронов, и все другие родственники, которые считали её пропащей? Пусть в Маше всё ещё жил обиженный ребёнок, но она заслужила всё то, что было у неё сейчас, наслаждалась этим и не стыдилась выставлять напоказ. Благодаря Антону её теперь приглашали на рейтинговые ток-шоу и передачи, предлагали главные роли в кассовых фильмах, но на съёмочной площадке халтурить Маша не умела и не могла, отдаваясь роли без остатка. Фильмы с её участием имели большой успех, а сама она была номинирована на «Лучшую женскую роль» на Московском международном кинофестивале.

Девушка изменилась. Во многом благодаря Антону, общению с ним, книгам, стихам и фильмам, которые он любил и рекомендовал. Она стала глубже понимать и воспринимать многие вещи. Путешествуя с ним, расширила кругозор и увидела не только Азию и Европу, но и Россию, побывав на Камчатке и Алтае. Она научилась играть в большой теннис и гольф, хороша держалась в седле и летом собиралась отправиться вместе с ним на Адриатику, чтобы участвовать в парусной регате. Маша практически не бывала в Минске, пропадая на съёмках, или в его питерских апартаментах, или на Финском заливе, а то вовсе где-нибудь за рубежом. Её маршруты как-то незаметно стали состоять из его дорог… За все эти месяцы она всего раз была в Василькове, на день вырвавшись навестить бабу Антолю. Как-то скоро сошли на нет её тусовки с друзьями. Тот образ жизни, который вёл Гордеев, исключал их безбашенные посиделки и ночные покатушки по столице. Да и времени на друзей больше не было. Маша уже не помнила, когда они созванивались в последний раз, а уж тем более встречались. И где-то в глубине души она понимала, что виновата перед ними и обещала себе позвонить и встретиться, но жизнь снова кружила в круговороте событий. Рядом появлялись новые лица, друзья и знакомые Антона, с которыми он познакомил и её. Они часто пересекались на закрытых вечеринках, где Гордеев иногда бывал вместе с ней.

Новая жизнь захватила Машу. Несмотря на некоторые нюансы, она была счастлива. Сейчас, когда за окном мелькал тонущий в ледяном тумане северный город, они возвращались с очередного мероприятия, где подавались устрицы во льду, омары, морские ежи и креветки. В бокалах искрилось дорогое итальянское вино, экзотические фрукты ослепляли разнообразием, а от всевозможных канапе и холодных закусок разбегались глаза. Женщины в вечерних нарядах ослепляли драгоценными камнями, мужчины в смокингах вели неторопливые беседы. Меж хрустальных люстр плыл лёгкий сигаретный дым, а каскады живых цветов в вазах источали ненавязчивый изысканный аромат. Элитный закрытый клуб, высшее общество столицы и скука, которая охватывала Машу каждый раз, когда она оказывалась на подобных мероприятиях. Антон их тоже не любил, но время от времени бывал. Подобные встречи не освещались в прессе. И то, что обсуждалось за закрытыми дверями, вряд ли могло быть интересно репортёрам. Серьёзные мужчины решали серьёзные дела, в которых Маша Лигорская вообще ничего не понимала, да и не хотела вникать. Она ведь даже делами Гордеева никогда особо не интересовалась, ничего не понимая в бизнесе. Конечно, иногда мужчина сам что-то рассказывал, но это не было серьёзно и не требовало от неё каких-то ответных действий.

Окончание сегодняшнего вечера Маша ждала с нетерпением. Не потому, что было скучно, а оттого, что чувствовала девушка себя не очень хорошо. Болела голова, её мутило и бросало то в жар, то в холод. В феврале обычно прогнозировали вспышки гриппа, и Лигорская предполагала, что где-то всё же подхватила вирус. К тому же и Катюша совсем недавно перенесла простуду. Маша могла заразиться от дочери. Поэтому сейчас всё, чего ей хотелось, это поскорее оказаться дома, выпить горячего чая с лимоном и лечь в постель.

Девушка почти ничего не ела на приёме, положила себе на тарелку только канапе с чем-то вкусным и замысловатым и несколько ягод клубники. При виде устриц в раковинах Лигорскую замутило ещё сильнее, и она поспешила отойти от стола. А сейчас, вспомнив о них, Машка почувствовала, как тошнота подкатила к горлу, а во рту собралась слюна. Она вдруг поняла: её может вырвать прямо здесь и до дома они вряд ли доедут…

— Меня тошнит, — пролепетала она, оборачиваясь к Антону, и тут же зажала рот ладошкой. Лицо её в голубоватой подсветке салона казалось белым и безжизненным, а глаза лихорадочно блестели.

— Останови машину, — бросил Гордеев водителю, без объяснений прерывая телефонный разговор.

Машина свернула к обочине. Благо, в это время суток движение на дорогах было не очень оживлённым. Машка, не дожидаясь пока водитель откроет перед ней дверь авто, дёрнула за ручку, распахнула дверцы и прям вот так в туфлях, длинном серебристом платье с открытыми плечами и руками, бросилась вон из машины, не обращая внимания на грязную кашицу из снега, которая забивалась в туфли. Девушка перегнулась через гранитный парапет Дворцового моста (они как раз пересекали Неву, намереваясь попасть на Васильевский остров), и её тут же вырвало. И рвало снова и снова…

На лбу выступила испарина, ноги были мокрыми и ледяными, её бил озноб, но девушка не замечала этого… Спазмы повторялись снова и снова, а она чувствовала себя так, будто вот-вот умрёт.

Сколько длился приступ, девушка не могла бы ответить со всей точностью. В глазах темнело и казалось, она может лишиться чувств. Маша выпрямилась, покачнулась, готовая сползти вниз, в грязь и снег. Ноги не держали её. Но в ту же секунду Антон, набросив ей на плечи горностаевое белоснежное манто, подхватил на руки, усадил в машину, всё так же не выпуская из рук.

— Гони быстро, — приказал он водителю. — И звони врачу, — добавил он, скидывая её туфли и пытаясь растирать заледеневшие ступни.

Маша дрожала, кутаясь в меха, прижималась щекой к груди мужчины и чувствовала, как по щекам беспрестанно катятся слёзы… Она хотела запротестовать, сказать, что врача не нужно, её больше не тошнило, приступ прошёл, но сил, чтобы заговорить, не находила.

Через пять минут они уже тормозили у дома, а ещё через десять врач входил в комнату, где лежала Маша, укутанная одеялами, и так же продолжала дрожать.

— Доктор, что с Машей? Что-то серьёзное? Это отравление? Грипп? Нужны анализы и госпитализация? Вызвать скорую? — взволнованно поднялся навстречу врачу Антон.

Когда прибыл доктор, Гордеева попросили выйти из спальни. Пока длился осмотр, мужчина сидел в гостиной на диване, сжимая руки так, что белели костяшки.

— Успокойтесь, господин Гордеев, и присядьте. С Марией Николаевной всё будет хорошо. Это не отравление. И будем надеяться, грипп её минует. По крайней мере, не желательно заразиться этим вирусом именно сейчас. На данный момент ей очень важен покой, позитивные эмоции, солнышко, витамины и внимание!

— Она переутомилась? — не совсем понимая, что имеет в виду доктор, уточнил Антон.

— Нет, она беременна. Срок, насколько я могу судить, недель пять. Но я могу и ошибаться. Точнее вам скажет врач-гинеколог, к которому Марии Николаевне следует обратиться. Я порекомендовал ей несколько хороших частных клиник, но всё, конечно, индивидуально и на ваш выбор! Я поздравляю вас, господин Гордеев, вы станете отцом! — торжественно объявил врач и улыбнулся, увидев растерянность и неверие в серо-голубых глазах Антона.

— Что? — недоверчиво переспросил Гордеев. — Вы уверены?

— Абсолютно! Ещё раз примите мои поздравления и позвольте откланяться. Приготовьте для Марии Николаевны тёплый чай с лимоном. И в дальнейшем постарайтесь, чтобы под рукой всегда было что-то кислое или солёное. Это уменьшит приступы тошноты. Впрочем, я думаю, токсикоз не продлится долго. Обычно ко второму триместру он исчезает! — посоветовал врач и, пожелав спокойной ночи, ушёл.

А Антон отстегнул бабочку, скинул смокинг, закатал рукава рубашки и отправился на кухню. Время было позднее, и ему не хотелось будить Соню, няню Катюши, а домработница не оставалась ночевать в его квартире.

Включив электрочайник, мужчина выставил на стол чашку и полез в холодильник за лимоном. А когда закрыл его и обернулся, увидел перед собой Катюшу, лохматую, заспанную, в смешной розовой пижаме. Девочка, которой весной должно исполниться четыре года, тёрла глазки и, сжав пухлые губки бантиком, смотрела на Антона не совсем осмысленным взглядом. Вероятно, спросонья она не совсем понимала, где находится. Но это и понятно было, за эти месяцы она сменила не один дом, город и страну.

— Катюш, ты чего? — спросил Гордеев, подходя ближе и присаживаясь перед девочкой на корточки.

— Попить хочу, — ответила она и, перестав тереть глаза, посмотрела на мужчину внимательнее.

— Тебе дать водички или молока? — спросил он.

В это время как раз щёлкнул, отключившись, чайник. Девочка перевела взгляд на него.

— Я попью чая с тобой! — заявила она.

— Вообще-то, я собирался сделать чай твоей маме, но раз уж и ты хочешь, так и быть, составлю вам компанию, — кивнул Антон. — Иди-ка сюда, — мужчина подхватил девочку на руки и усадил за стол.

Разлив по чашкам заварку, Гордеев долил кипяток, а потом нарезал лимон и достал сахарницу…

Пока он всем этим занимался, перемещаясь по комнате, Катюша, сидела за столом, подперев голову рукой, и наблюдала за его действиями. А он, то и дело посматривая на девочку, думал о том, что сказал ему врач.

Антон никогда не думал о детях, с трудом представляя себя в роли отца. И в отношениях с другими женщинами, которые были у него до Маши, он исключал даже случайность подобного развития событий. А вот с Лигорской он допустил возможность чего-то большего, чем просто роман, который так или иначе закончится. С Машей всё было не так с самого начала, и чувства, которые он испытывал к ней, не были просто симпатией или влечением. Он любил её. Если в начале их отношений Гордеев не был уверен, что это надолго, сейчас уже не сомневался: это навсегда. Она была одна такая, эта полуженщина-полуребёнок. И она была ему нужна вся, без остатка. Антону сложно было отпускать её, радоваться ролям в фильмах и успеху, который следовал за этим, понимая, как ей всё это необходимо. Ему же хотелось, чтобы она была рядом каждый день, и ночь, и утро, и вечер. Она была взбалмошной, своенравной, отважной, весёлой и немного ветреной. Пусть Маша не читала Довлатова или Мураками, но с ходу всё понимала правильно. Эта девушка легко шла по жизни и просто жила. Она сама вся и была жизнь, не ограниченная какими-то ненужными правилами и условностями. Порой, наблюдая за ней, Антон даже завидовал Маше. Но при всём этом она была замечательной мамой для славной девочки Катюши, к которой Антон был очень привязан. При мысли о том, что и у него самого может родиться вот такая же хорошенькая, умненькая, миленькая девчушка, а другой у них с Машей просто не может быть, где-то под сердцем защемило теплотой. Растерянность и даже некоторый испуг, который Антон испытал, когда врач сообщил ему новость, прошли, осталась лишь теплота в душе и ощущение чего-то совершенно невероятного, чего в его жизни никогда не было… Скоро у него будет дочь. Его дочь, маленькая принцесса, которой он подарит целый мир.

— Катюш, а знаешь, у меня для тебя есть новость и, надеюсь, она тебя обрадует! — заговорил Антон, разливая чай.

— Правда? — встрепенулась девочка. — Расскажи!

— Мы с твоей мамой решили подарить тебе сестричку!

— Ой! — воскликнула девочка, прижимая ладошки к щекам. — Правда? Маленькую-маленькую и хорошенькую?

— Ага, просто принцессу!

— Это же очень радостная новость! Я буду сильно её любить! — взволнованно заверила Гордеева малышка. — А на кого она будет похожа? И как мы её назовем? — она тут же засыпала вопросами Антона.

— Я не знаю, Катюш! Это мы потом с твоей мамой решим!

— А давайте назовём её Василисой Прекрасной?

— Неплохое имя, — согласился мужчина, ставя перед ней небольшую чашку с чаем.

— А что это вы здесь делаете? — раздался у них за спиной негромкий голос Маши.

Мужчина и девочка, как по команде, обернулись. Переодевшись в футболку и шорты, собрав волосы в хвост и сунув ноги в комнатные тапочки, Лигорская стояла, прижавшись к дверному косяку и смотрела на них. Она была так же бледна, но по крайней мере её уже не трясло так, как в машине или постели. Приступ тошноты прошёл, оставив после себя слабость и усталость…

— А мы вот чай решили попить… — ответил Гордеев. — Вернее, я пришёл, чтобы сделать чай тебе, как велел доктор, но Катюше тоже захотелось пить, и в результате, мы заболтались! — он говорил, не сводя взгляда с лица Маши. Конечно, Антон видел, как она при всей лёгкости и беспечности тона отчаянно ищет его взгляд и пытливо заглядывает в него, как будто пытаясь отыскать ответ на вопрос… В её зелёных глазах плескалась растерянность, надежда, испуг и, как ни странно, неверие.

— А я, не дождавшись чай, решила встать и приготовить его сама! — ответила она.

— Мамочка, извини! — к ней обернулась Катюша. — Это потому, что мы с дядей Антоном выбирали имя сестричке! — объяснила девочка со свойственной ей прямотой.

— И на чём же вы остановились? — поинтересовалась Маша, присаживаясь к столу и пододвигая к себе чашку.

— Мы ещё не определились. Но мне нравится Василиса. А дядя Антон ещё не придумал! Мамочка, а какое тебе нравится имя? — всё говорила и говорила Катюша.

— Ну… я не знаю… У нас ещё есть время подумать! — заверила дочку Лигорская. — И вообще, у тебя ведь может быть и братик.

— Нееет, — протянула девочка, и для пущей убедительности покачала головой. — Мы с дядей Антоном хотим сестричку!

— Ну хорошо, уговорили! — улыбнулась девушка, отхлебнув горячего ароматного напитка, приправленного лимоном. — Значит, будет сестричка! А теперь, котёнок, допивай свой чай и отправляйся в постель. Время, между прочим, уже позднее. Твоя няня спит давно… — добавила она.

— Пусть спит, она устала! — беспечно заявила малышка, подпирая щёчку ладошкой.

Спать ей вовсе не хотелось, а вот пить со взрослыми чай и рассуждать на важные темы, девочке нравилось куда больше. Но Маша нахмурилась и Катюше пришлось подчиниться.

— Спокойной ночи, мамочка! Спокойной ночи, дядя Антон! — соскользнув со стула, сказала она и вышла из кухни.

Лигорская услышала, как за дочкой затворилась дверь спальни, но к Антону обернулась не сразу. С минуту в воцарившейся тишине, она сидела, медленно помешивая ложечкой остывающий чай и не поднимая к нему глаз. А Гордеев, сидя напротив, не сводил всё это время с неё взгляда.

— Маш, посмотри на меня, — первым нарушил молчание мужчина. — Мне не нравится, когда ты уходишь в себя, замыкаясь.

— Антон, а я не уверена, что нам стоило морочить голову Кате. Доктор ведь не сказал наверняка. Он предположил…

— Ая почему-то сразу ему поверил. Не сомневаюсь в том, что ты в самом деле ждёшь ребёнка. Да, я не отрицаю, эта новость стала для меня некоторой неожиданностью, но я точно помню ту ночь, когда всё случилось… Помнишь, в Красной Поляне, на Рождество? Помнишь, тогда разыгралась метель, трассы были закрыты, и мы с тобой решили не вставать с постели?…

— Я помню… — девушка чуть заметно улыбнулась и на щеках заиграли ямочки. — Но ты никогда не говорил, что хотел ребёнка, — сказала она.

— Я и сам не думал, что хочу. Вернее, я точно знал, что не хотел от тех женщин, с которыми у меня случались романы до тебя, а от тебя хочу… И в тот день, когда мы не предохранялись, я допускал мысль о последствиях и они не пугали меня. Я хочу от тебя ребёнка, Маш, — мужчина обошёл стол и, обняв Лигорскую, прижался подбородком к её макушке. — Возможно, это не входит в твои планы, особенно сейчас, накануне Московского кинофестиваля и всевозрастающей популярности. Кажется, ты куда больше испугалась, чем обрадовалась…

— Да, я испугалась, но отнюдь не того, о чём ты сейчас говоришь. Я помню, как рожала Катюшу. Это было долго, болезненно и малоприятно. Роды были тяжёлыми…

— В этот раз всё будет по-другому. Лучшие клиники, врачи. Я ни на секунду не оставлю тебя! Если надо, пойду с тобой рожать. Я буду держать тебя за руку и не отпущу. Я буду с тобой… — убеждённо заявил Гордеев, поворачивая её к себе и убирая с лица рыжие пряди волос.

Маша улыбнулась.

— Ну уж нет. Кажется, это немного лишнее, — ответила она, поднимая к нему лицо. — Господин Гордеев, а вы уверены, что вам всё это действительно нужно? Всё дальнейшее уже серьёзно… Это уже не игра.

— А это с самого начала не было игрой. Ни единой секунды с момента нашей встречи! — не отводя серо-голубых глаз, заверил её Антон и обняв, прижал к себе. — Я хочу быть с тобой всегда, хочу, чтобы мы были семьёй и всё было по-настоящему1.

Его слова были искренни, и причин не верить ему у Маши не было. Так было с самого начала. Гордеев не бросал слов на ветер и не обнадёживал пустыми обещаниями. И всё, что последовало за этим, лишь подтверждало его слова. Всё, без исключения. Он в самом деле сделал всё, чтобы её беременность, которую подтвердили в лучшей клинике Санкт-Петербурга, не обременяла и не досаждала девушке особыми неудобствами, плохим самочувствием и настроением.

Закончив со съёмками и ролями, на которые она была утверждена, Маша решила поставить на паузу свою карьеру, и просто наслаждаться состоянием, в которым пребывала. Ей уже не нужно было думать о деньгах и будущем. Её гонорары и положение Гордеева позволяли получать удовольствие от каждого прожитого момента. Эта беременность очень отличалась от того, как она носила Катюшу. Маша поправилась всего на несколько килограммов, оставаясь стройной и миниатюрной. Да и животик, несмотря на трёхмесячный срок, едва округлился и почти не виден был.

На Московском кинофестивале Маша шла по красной дорожке вместе с Гордеевым в шикарном платье от известных московских модельеров. Её наряд дополнял сапфировый браслет на запястье и кольцо из белого золота на безымянном пальце, украшенное жёлтым бриллиантом, несколько вычурное и громоздкое. Никто даже не заподозрил о её беременности. Зато после церемонии награждения не было издания, которое бы ни написало не только о награде, которую она получила за лучшую женскую роль, но и о том, что Лигорская выходит замуж. Впрочем, ни сама Маша, ни её представители эту информацию никак не комментировали, но и не опровергали.

Машу забавляли и развлекали слухи, которые гуляли в интернете, на страницах газет и журналов и даже по телеканалам. Чего там только не было о ней и о её личной жизни. Но сейчас она была так далека от всего этого… Лигорская наслаждалась своей жизнью. Хоть она в некотором роде сузилась: поднимаясь вверх, всё выше и дальше, Маша оставляла за спиной людей, которые были близки ей, без сожаления. Вся её жизнь сейчас была сосредоточена на дочке, ребёнке, которого она ждала, и Антоне. Он стал для неё всем миром. И как-то незаметно девушка исключила оттуда всех других. Но он подарил ей весь мир в буквальном смысле этого слова. И у неё вряд ли были причины жаловаться.

К лету Маша отказалась от всех предложений сотрудничества, позволив Гордееву увезти её на Маврикий. А потом они уехали на Балтику, чтобы провести в уединении всё лето. Конечно, Антон не мог позволить себе проводить всё время рядом с ней. Работая из дома, он всё же вынужден был периодически ездить в офис. Слишком уж огромной была корпорация, которой он руководил. Пусть во всех подразделениях всё было налажено и отлажено, мужчина привык всё держать под личным контролем.

Маша, конечно же, всё понимала, и отнюдь не расстраивалась, когда Антон уезжал и иногда был вынужден задерживаться в Питере. Он звал и её с собой, но ей на пятом месяце беременности было куда комфортнее на заливе, среди тишины, золотистых сосен, дюн, чистого воздуха и прибоя. С Катюшей, няней, домработницей и собаками. Но иногда, чтобы девушка не заскучала в уединении, мужчина разнообразил её уютное, безмятежное течение жизни выходами в свет. Это были и рестораны, и театральные премьеры, и открытие регаты на Балтийском море, и скачки на одном закрытом элитном ипподроме.

На подобных мероприятиях собирался высший свет северной столицы и не только. Они в большинстве своём организовывались для элиты, как скачки в Монте-Карло или Аскоте. На них собирались не только ценители верховой езды, но и политики, бизнесмены, актёры, светские львицы, музыканты и спортсмены. Светлые наряды и шляпки были обязательным дресс-кодом мероприятия. Организаторы заботились о том, чтобы приём прошёл со всей изысканностью и пышностью, присущей бомонду северной столицы.

Маша не отказывалась, если Антон звал её посетить то или иное мероприятие, понимая, что если он приглашает, то для него это важно. И хотя она чувствовала себя некомфортно среди всех этих людей, девушка не жаловалась и не возражала. Так нужно было, и ей оставалось лишь соответствовать. И сегодня на ипподром, как и требовалось, она нарядилась в красивое кружевное платье цвета шампанского и надела широкополую шляпу, а запястья и мочки ушей украсила бриллианты. Она ничем не отличалась от всех тех, кто собрался этим летним днём на ипподроме, однако, как бывало уже не раз, чувствовала себя здесь чужой. Внешний лоск ведь не заменял содержания, а её, вероятно, было недостаточно утончённо для того, чтобы по достоинству оценить это событие. Маша мило улыбалась, кивала, здоровалась, что-то отвечала, если к ней обращались, держа под руку Антона, но мыслями была не здесь. Для неё сейчас было бы предпочтительней гулять по берегу залива, дышать свежестью, наполненной ароматом хвои, или неспешно бродить по старым улочкам Зеленогорска или Комарова, а то и вовсе отправиться в Карелию и пожить в уединении, на берегу Ладожского или Онежского озера.

Маша Лигорская понимала, как жене Антона Гордеева, ей не избежать тусовок этого избранного общества бизнесменов и политиков, в котором мужчина вращался. Но это ведь будет потом. А сейчас, на пятом месяце беременности, она не очень хорошо чувствовала себя. Ей просто хотелось поскорее уйти отсюда и оказаться в прохладном салоне автомобиля, который уносил бы их в маленький счастливый мирок, полный спокойствия, красоты, радости и гармонии.

— Антон Андреевич, добрый день — раздался у них за спиной приятный мужской голос.

Антон и Маша как раз остановились у стола с напитками. Гордеев протянул ей бокал с апельсиновым соком, а себе взял воды с лимоном. Они вдвоём, как по команде, обернулись и оказались лицом к лицу с импозантным мужчиной, виски которого серебрила седина. Рядом с ним, держа его под руку, стояла высокая стройная девушка лет двадцати с огромными пронзительно-голубыми глазами. Мельком взглянув на неё, Лигорская почему-то решила — это линзы. Как-то не верилось, что глаза могут быть такого яркого цвета.

— Здравствуйте, Алексей Павлович! — в свою очередь поздоровался Антон и протянул мужчине руку для рукопожатия.

Гордеев не был лично знаком с Аверьяновым, но, безусловно, заочно знал этого успешного бизнесмена и политика.

Антон вспомнил, что отец когда-то вёл дела с этим человеком, но в отличие от Гордеева-старшего, Аверьянов никогда не был связан с криминалом.

— Не знал, что вы интересуетесь конным спортом! — добавил он, переводя взгляд на спутницу бизнесмена. Вряд ли эта девушка была его женой.

Алексей Павлович улыбнулся и протянул своей спутнице бокал аперитива.

— Скажем так, я не совсем интересуюсь, хотя время от времени люблю проехаться на лошади по окрестностям КСК «Отрада». Моя младшая дочь — заядлая лошадница. И сегодня она участвует в скачках. А мы всей семьёй приехали её поддержать. А эта моя старшая — Елизавета, позвольте представить! — сказал мужчина.

— Приятно познакомиться, Елизавета! — отозвался Гордеев, снова переводя взгляд на девушку.

Она протянула ему руку и улыбнулась. А Антон, пожимая её, не мог не отметить холёную внешность Елизаветы, бриллианты на её запястье, красиво изогнутые губы и явный интерес в пронзительно-синих глазах.

— Взаимно, — ответила ему девушка.

— Елизавета также интересуется верховой ездой? — вежливости ради спросил Гордеев.

— Разве что, как и отец, исключительно в любительском плане. Куда больше меня интересует искусство. Я учусь в МГУ на факультете искусства и культурологии. А ещё я занимаюсь художественной гимнастикой. Я мастер спорта. А вас интересуют скачки или вы здесь, как и большинство, скуки ради? — спросила девушка в свою очередь.

— Мне нравится конный спорт. В нём есть что-то эстетически приятное для глаз. Я люблю ездить верхом и уверенно сижу в седле, но предпочитаю делать это вдали от толпы в приятной компании или вовсе один!

— А ваша спутница? — оторвав от него завораживающий, восхищённый и немного дразнящий взгляд синих глаз, спросила Лиза Аверьянова, переводя взгляд на Машу, которая не особо прислушивалась к тому, о чём говорили. Потягивая апельсиновый сок, она рассеянно посматривала по сторонам.

— Маша любит кататься верхом и часто составляет мне компанию! Кстати, позвольте представить вам мою спутницу — Мария Лигорская, моя…

— Известная актриса! — не дав договорить Гордееву, закончила за него Аверьянова. — Безусловно, мы узнали Марию Николаевну.

— Приятно познакомиться, — только и сказала Маша, снова переводя на них взгляд.

— А также Маша — моя жена! — добавил Антон, приобнимая девушку за чуть располневшую талию. — Гражданская, — пояснил он, предвосхищая вопрос. — Мы ещё не успели официально оформить наши отношения.

— У вас очаровательна жена, Антон! — улыбнулся Аверьянов и этак по-отечески похлопал Гордеева по плечу.

— Марии, безусловно, повезло! — добавила Лиза, встречая взгляд светло-зелёных глаз.

Маша вежливо улыбнулась в ответ, усомнившись в искренности слов Аверьяновой. В её красивых голубых глазах почудилась девушке насмешка, замаскированная вежливостью, высокомерием и превосходством.

Аверьяновы простились и отошли. Антон и Маша тоже отправились занимать места на трибунах. Лигорская, впрочем, тут же забыла и об этой встрече, и об этом разговоре, правда внутри какое-то время ещё оставался неприятный осадок. Даже не от самого знакомства, в котором не было ничего необычного, а от выражения глаз Елизаветы Аверьяновой. Но и оно скоро стёрлось из памяти. Как оказалось, это было только началом. Началом новой истории и концом того мира, в который Маша Лигорская поверила и которым вот уже год жила…

Глава 11

Выбравшись из белоснежного автомобиля, Антон какое-то время просто стоял, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на закат, который переливался золотистым, розовым и лиловым над Зимним дворцом и Адмиралтейством. Нева дышала свежестью и сыростью, и, поколебавшись мгновение, Гордеев стал спускаться к стрелке Васильевского острова. День сегодня выдался нелёгким. Да и разговор с отцом по телефону оставил после себя неприятный, тяжёлый осадок. Завтра с утра у мужчины ещё были дела на Новой Голландии, а посему он решил остаться на Васильевском, в своей квартире, на двенадцатой линии, в клубном доме АМО. Этот элитный жилой комплекс вполне соответствовал его вкусу и положению, выделяясь роскошью, изяществом, утончённостью деталей и линий, уединённостью, так как с двух сторон их квартал был огорожен Невой и Смоленкой, а у дома был разбит прекрасный сад, над которым поработали известные ландшафтные дизайнеры.

Маша предпочитала не покидать виллу на Финском заливе. Она была на седьмом месяце беременности, и вдали от городской суеты северной столицы ей было куда комфортнее. Но Антону приходилось думать ещё и о делах, поэтому в городе он оставался ночевать не в первый раз, задерживаясь в Санкт-Петербурге на несколько дней. Этим августовским вечером у стрелки почти не было людей, а такое случалось нечасто. Их отсутствие позволило мужчине несколько минут просто стоять, глядя вдаль и слушать, как сизые воды Невы с лёгким плеском бьются о гранит.

— Господин Гордеев? Антон? Это вы? — услышал мужчина позади себя голос и обернулся, невольно морщась. Откровенно говоря, сейчас ему меньше всего хотелось встретить кого-то из знакомых. Но девушка, которая стояла перед ним, была ему незнакома… Нет, вернее, почти незнакомой. Они, конечно же, встречались и даже были представлены друг другу на ипподроме, несколько месяцев назад.

— Елизавета? А вы что здесь делаете? — вспомнив её имя, с лёгким удивлением спросил он.

А ведь сегодня в разговоре отец упоминал Аверьяновых. Совпадение? Вряд ли.

— А я живу здесь неподалёку! У меня от бабушки осталась небольшая квартирка на одной из линий. И лето я провожу в Санкт-Петербурге. Изучаю живопись в Эрмитаже, посещаю выставки, подрабатываю моделью и тренируюсь в центре подготовки! У меня нет друзей в Питере, да и знакомых немного… Я родилась и выросла в Москве. Я часто сюда прихожу. Люблю здесь просто стоять и любоваться открывающимися видами. Особенно ранним утром, когда ещё нет толп туристов.

— Неожиданно!

— Почему? — едва заметно улыбнулась девушка, и уголки её красиво изогнутых губ приподнялись вверх.

— Вы ведь можете и в Париже изучать живопись, подрабатывая в лучших модельных агентствах, если уж решили побыть самостоятельной и независимой! — не стал лукавить Гордеев.

— Вы правы, прошлым летом я действительно жила в Париже, а после второго курса университета — в Милане. А теперь вот Санкт-Петербург! — глядя на него огромными васильковыми глазами в обрамлении пушистых ресниц, призналась Лиза. — А вы? Что вы здесь делаете? И почему один? — задала девушка встречный вопрос.

— Не поверите, но я живу на Васильевском. Санкт-Петербург — мой родной город. Я нечасто бываю здесь, на стрелке. Вы правы, здесь всегда не протолкнуться, особенно летом, но иногда всё же задерживаюсь ненадолго, просто затем, чтобы проветрить голову и подумать! — признался Антон.

— Вероятно, о чём-то серьёзном! — улыбнувшись, догадалась девушка. — У вас что-то случилось? — вежливости ради поинтересовалась она.

— Нет, у меня всё хорошо! Но, как и любому другому живому человеку, иногда хочется уединения!

— Понимаю вас! Антон, возможно, нам не совсем по пути, но вы ведь не откажетесь, если я приглашу вас в кофейню выпить кофе? Вечер сегодня такой… Не хочется идти домой и ужинать в одиночестве! К тому же мне нужен ваш совет!

— Не откажусь, да и как можно отказать такой красивой девушке? — улыбнулся Гордеев и подал Аверьяновой руку. — Так в чём вам нужен мой совет, Лиза? Только не говорите, что решили открыть своё дело!

Елизавета засмеялась.

— Нет, ну что вы! Конечно, нет! Я просто хотела бы заняться большим теннисом и узнать, есть ли здесь на Васильевском хороший спортивный клуб?

— Есть! Я сам иногда хожу туда поиграть и, конечно, поделюсь с вами контактами! Прошу вас! — Антон сам распахнул перед Аверьяновой дверцу авто, не дожидаясь, когда это сделает водитель и помог ей устроиться на заднем сиденье.

Сентябрь в Санкт-Петербурге выдался солнечным, сухим и тёплым. Коренные петербуржцы, конечно, ожидая подвоха, не забывали с утра про плащ и зонт, а город между тем продолжал купаться в солнечных лучах и лишь иногда с Финского залива налетал прохладный ветер, напоминая о том, что лето прошло… В этом городе время словно замирало среди величественных дворцов и изящных мостов. Здесь всё вокруг дышало историей, вдохновляло на размышления и созерцание, позволяло позабыть о суете повседневности, погрузившись в атмосферу гармонии и спокойствия. И Маше, кажется, ещё никогда в жизни не было так хорошо, как в эти первые осенние дни. Она была счастлива и просто наслаждалась состоянием, в котором пребывала, даже не предполагая, что так может быть. Она уже не боялась и не оглядывалась, не искала подвох. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, и Маша в самом деле привыкла к красивой, обеспеченной жизни в северной столице Она не беспокоилась больше о деньгах, карьере и будущем. Лигорская была уверена: впереди её ждёт долгая, счастливая жизнь, полная любви, заботы и защищённости. И ей хотелось, чтобы малыш поскорее родился, а потом они бы поженились и навсегда захлопнули в прошлое двери… Маша не предполагала, что однажды, ей захочется быть просто счастливой женой и мамой. Гордеев не настаивал, конечно, и не думал запрещать, но девушка и сама понимала: о дальнейшей полноценной карьере актрисы уже не может быть речи, тем более после того, как родится малыш и они узаконят отношения. Гордеев хотел бы обвенчаться, уверенный, что их союз с Машей, это навсегда. И ей нравилась эта идея. Украдкой просматривая каталоги лучших свадебных салонов, она мечтала о белом платье и фате.

Маша вернулась в Санкт-Петербург в начале сентября. Им было хорошо на Балтике, но бизнес Гордеева требовал его постоянного присутствия в городе и контроля. Да и ей самой на восьмом месяце беременности лучше быть поближе к клинике, в которой девушка собиралась рожать. К тому же с первого сентября возобновились подготовительные занятия у Катюши, а также её кружки по танцам и рисованию. Может быть, Маша немного и скучала по тем неспешно-сонным и счастливым дням на Финском заливе, но и в Санкт-Петербурге было хорошо. Однажды влюбившись в этот город, она раз за разом открывала в нём что-то новое, особенное и прекрасное для себя. Набережную, мосты, сады, улицы, музеи, дворики-колодцы, кафе, фонтаны, скверы, памятники, каналы, магазинчики… Неважно, ей было просто хорошо гулять, дышать этим пряным, сырым воздухом и чувствовать себя частью Питера.

В детский центр развития, который размещался в одном из доходных домов на Фонтанке, Катю возил водитель. Чаще всего её сопровождала Соня, няня девочки. Иногда Лигорская сама с удовольствием ездила с ними, и пока дочка занималась, гуляла по центру, слушая уличных музыкантов, сидела у фонтана, если позволяла погода, или в кафе, когда город накрывали дожди. Да и на Васильевском они часто ходили гулять. Спускались к Неве или прогуливались вдоль Университетской набережной, отдыхали в Румянцевском саду и, не торопясь, возвращались к себе на двенадцатую линию, минуя чётко размеченные улицы. А однажды, возвращаясь с прогулки, они с дочкой решили пойти домой другим маршрутом и заблудились. Впрочем, это их скорее рассмешило, нежели испугало. Присев на лавочку, за которой начиналась огороженная территория спортивного клуба, они огляделись по сторонам, гадая, как бы им поступить: попробовать вернуться обратно пешком, отыскав дорогу к дому или вызвать такси и не рисковать. Несмотря на то, что в эту беременность, которую сама Маша называла красивой, она поправилась всего на несколько килограммов, пешие прогулки на восьмом месяце беременности отнимали много сил и давались всё сложнее.

Немного отдохнув, девушка вытащила мобильный телефон, чтобы вызвать такси. И вдруг сквозь городской шум ей показалось, что она слышит знакомый голос. Девушка растерянно обернулась, так и не нажав на вызов. Наверное, ей показалось. Взгляд зелёных глаз блуждал по лицам людей, которые проходили мимо, по машинам, припаркованным у тротуара, и любителям спорта, которые за ограждением играли в большой теннис на площадках, пока не остановились на мужчине, внешний облик которого показался знакомым… Его силуэт, профиль, движения… Но вот он на мгновение обернулся, засмеялся и пошёл навстречу девушке, которая была его партнёршей по игре.

— Ты делаешь успехи! — заметил мужчина, пожимая ей руку и не сразу отпуская.

— С таким тренером, как ты, это неудивительно! К тому же мне нравится большой теннис почти так же, как гимнастика или верховая езда! Ну что, сыграем ещё раз? — предложила девушка, не сводя с Антона взгляда.

— Надеешься сравнять счёт? — улыбнулся Гордеев.

— Нет, просто не хочу тебя отпускать! — призналась она.

— Я не особенно тороплюсь. Так что мы можем после игры ещё и кофе выпить!

— Тогда, может быть, поедем на Невский? В моё любимое кафе?

— Поедем в твоё любимое! — согласно кивнул Антон и чуть приобнял её за плечи.

Зажмурившись, Маша резко отвернулась, чувствуя, как сердце с перебоями стучит в груди и кровь шумит в ушах. Покачнувшись и не устояв на ногах, она опустилась на лавочку и трясущимися руками, сама до конца не осознавая, что делает, стала набирать номер такси. За спиной раздался заливистый, мелодичный девичий смех, и Лигорская подавила в себе желание заткнуть уши, чтобы не слышать. Она не смела обернуться, не могла, боялась, не хотела всего этого видеть… Но и поверить в то, чему она стала свидетельницей не получалось. То, что происходило на корте… Нет, бред, у Антона не могла появится другая. Такое просто невозможно. Он любил её. У них скоро родиться ребёнок. Они поженятся. Они уже семья. Всё это просто… Он просто играет в теннис. Гордеев любит этот вид спорта. А она, будучи в положении, понятное дело, не может составить ему компанию. А с этой девушкой, кажется, Елизаветой Аверьяновой, они просто знакомые. Наверняка она так же увлекается теннисом. Вообще, большой теннис любимая игра не только английских аристократов, но и русских олигархов. К тому же этой девушке известно, что Антон не свободен, как и то, что он станет скоро отцом. Не может же она… Антон не может. Он не способен на предательство. Кто угодно, но только не он. Ладонь потянулась к животу и замерла, подрагивая. Маша кусала губы и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Но дать им волю девушка не могла. Рядом была Катюша, которую не хотелось пугать. Когда подъехало такси, Маша села в машину, так и не обернувшись к теннисному корту. Оказавшись в квартире, сразу же прошла в спальню, сославшись на плохое самочувствие. Плотно прикрыв за собой двери, девушка опустилась на кровать и какое-то время просто сидела, опустив голову и что есть силы сжимая в ладонях покрывало. А потом потянулась к телефону. Она должна знать правду… Отыскав в списке контактов номер Антона, Лигорская нажала на вызов и стала слушать гудки.

— Привет, любимая! Что-то случилось?

Антон ответил не сразу. Маша уже собралась было отключиться и отбросить телефон. Но вот раздался его голос, вкрадчивый, негромкий, бархатный, родной. И слёзы покатились у неё по щекам.

— Привет… Нет, ничего не случилось… — Лигорская зажмурилась и прикусила нижнюю губу. Ей показались вдруг чудовищными все те домыслы и подозрения, которыми она собиралась сейчас поделиться с Антоном. Ведь это просто полный бред. И она не хотела, не могла подозрениями и ревностью отравлять безоблачное счастье, которое царит в их доме. А ещё ей стало страшно. Страшно, при мысли о том, что всё может разрушиться, исчезнуть. И всё повторится опять. — Просто… Просто я соскучилась. Вдруг поняла, что ты слишком увлечён работой. Приходи сегодня домой пораньше, ладно? Поужинаем вместе, проводим закат.

— Конечно, я постараюсь справиться с делами быстрее. А теперь извини, малыш, я правда занят! У меня тут совещание…

— Ты в офисе? — вырвалось у Маши.

— Ну конечно! А где ж мне ещё быть? — с улыбкой отозвался он. — До вечера. Не скучай, целую тебя, — добавил Антон и отключился.

Маша открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела и, отбросив в сторону телефон, прилегла. Надо успокоиться. В её положении нельзя нервничать. Девушка закрыла глаза и постаралась дышать глубже. Но через несколько минут снова открыла их, приняла сидячее положение и потянулась за телефоном.

Найти в социальных сетях страницу Елизаветы Аверьяновой не составило особого труда. И, наверное, её блог мало чем отличался от любого другого блога красивой, юной, богатой москвички. В нём она демонстрировала в первую очередь саму себя на фоне дорогих курортов и известных достопримечательностей в нарядах от известных брендов, эксклюзивных драгоценностях и в ресторанах, куда простым смертным заказан путь. Правда, в блоге Лизы было много и о художественной гимнастике, всё же она была мастером спорта. Также гламурный лоск был разбавлен некоторыми произведениями искусства, которые ей особенно понравились. Последние же несколько постов пестрели огромными корзинами роз. К ним прилагались бархатные футляры с драгоценностями, необыкновенные интерьеры, в которых девушка блистала в вечерних нарядах, томный взгляд её огромных сапфировых глаз и подписи, в которых Лиза признавалась в том, что так красиво её ещё не добивались.

Эти драгоценности и роскошные букеты роз. Они были так знакомы. Слёзы покатились у Маши по щекам, а сердце, казалось, прошили пули…

А голове отчётливо всплывали события последнего месяца, предшествующего тому, о чём она узнала сегодня. Наверное, в последнее время она была слишком уж погружена в себя и своё состояние. А может быть, слишком самоуверенна… Маша не обращала внимания на то, что за весь прошедший месяцев Антон не раз и не два, сославшись на дела, оставался ночевать в городе. Да и после их возвращения с Финского залива, иногда задерживался допоздна. Она знала: он очень занят. Не шуточное это дело руководить такой корпорацией. И не придавала значения его задумчивости и замкнутости. А между тем их поход на ипподром стал последним совместным выходом в свет. Лигорская отчего-то решила, что у Антона проблемы на работе. Она никогда не вникала в его дела, и поэтому решила не вмешиваться и не приставать с расспросами. К тому же по отношению к ней он оставался всё таким же внимательным, любящим, заботливым и нежным.

Но что, если всё это время он был с Лизой? Дарил ей цветы и подарки, красиво ухаживая и добиваясь? Ведь и сегодня он уверял, что на совещании, а сам играет в теннис с Аверьяновой! В эти мгновения, казалось всё внутри Маши как будто оборвалось и онемело. А весь тот мир, безопасный, уютный и счастливый, в котором она жила весь прошедший год, в один миг разлетелся на тысячу осколков. И реальность всего происходящего хлестнула по лицу, выбила почву из-под ног, ранила леденящим холодом сердце, но осознать её Маша не могла.

Ведь если поверить увиденному, выходило: весь прошедший год был одним сплошным обманом. Она снова ошиблась, и все её мечты, чувства и надежды ничего не значили. И сейчас Маша уже не понимала, как могла быть настолько глупой. Как могла поверить Гордееву, а главное, тому, что она, девчонка из спальных районов Минска, мать-одиночка, актриса, может стать всем миром для такого человека, как Антон. Но…

Лигорская снова вспоминала внимательные серо-голубые глаза, которые, казалось, заглядывали прямо в душу, его объятия, отношение к ней и к дочке. Маша не верила, что всё было ложью. Сердце и интуиция вопили: мужчина был искренен в своих чувствах и словах. Он не обманывал, когда признавался ей в любви, надевал на палец кольцо и просил родить ему дочку. Так что же случилось? На что в своих постах намекает Елизавета Аверьянова? К чему весь этот фарс, раз Маша и Антон собирались прожить вместе долго и счастливо?

Но главное заключалось в другом. Если так случилось, и Гордеев больше не любил её, более того, увлёкся другой девушкой, когда он намерен сообщить об этом Маше? Ведь в течение этого последнего месяца ничего в отношении лично к ней не показалось необычным, другим или странным. Мужчина всё так же крепко обнимал, страстно целовал, трепетно и нежно оберегал и исполнял любое её желание.

Может быть, как раз из страха причинить ей и ребёнку вред, Гордеев пока и не говорил всей правды? Он не был подлецом, к тому же мог себе позволить подождать. А она? Хватит ли у неё сил притворяться, зная каждую секунду, что отныне все слова, взгляды и прикосновения — сплошная ложь? Сколько сможет она гадать и ждать, в какой из дней Антон её оставит? Листать ленту блога госпожи Аверьяновой в надежде увидеть там что-то, проясняющее ситуацию, и жить в постоянном напряжении? Нет, она так долго не сможет. Как не сможет бросить правду ему в лицо, враз положив конец всему. Потому что сил расстаться с ним у неё нет… Слишком слабой, уязвимой, ранимой и беззащитной Маша чувствовала себя сейчас. Слишком зависимой от Гордеева во всех смыслах этого слова.

Опять остаться одной с двумя детьми на руках? Это какое-то дежавю. Подобное она уже проходила. Может быть, всё это неправда?

В конце октября Маша Лигорская родила дочь — крошечное создание со светлыми волосиками и голубыми глазками. Рожала она в дорогой клинике, где наблюдалась всю беременность, и, конечно же, её нынешние роды отличались от того, как всё происходило в первый раз. Профессионализм, сервис и отношение в этой клинике было другим. Антон хотел присутствовать на родах. Он не раз предлагал ей совместные, но Маша всё же отказалась. Она была в надёжных руках врачей и считала, что мужчине не место в родзале. Антон не присутствовал на родах, но даже издали сделал всё, чтобы окружить её заботой, вниманием и любовью. Сразу после родов Лигорскую определили в отдельную палату, которая утопала в цветах, присланных Антоном и коллегами по актёрскому цеху.

А спустя пять дней её с малышкой выписали домой. Встречал их, естественно, Гордеев и всё происходило по всем правилам секретности, во избежании вмешательства прессы. Охрана Гордеева оцепила территорию, а сам мужчина дожидался её с букетом кремовых роз и охапкой ярко-розовых шаров. На улице моросил дождь. Как только девушка показалась на крыльце, к ней тут же поспешил охранник с зонтом. Рядом с ней стояла медсестра, держа в руках белоснежный свёрток, перевязанный розовой лентой, который и поспешила передать Гордееву после того, как он вручил им положенные цветы и сладости. А дальше они поспешили к машине, которая через несколько минут вырулила со двора мед-центра и покатила по мокрым улицам Санкт-Петербурга, минуя Дворцовый мост, пересекая Неву, и оказалась на Васильевском.

Автомобиль остановился у подъезда, шофёр предусмотрительно распахнул перед ней дверцы. Дальнейшие вопросы девушке пришлось оставить на потом. Они поднялись на свой этаж, приняв поздравления от консьержа, и вошли в квартиру.

Навстречу им выбежала Катюша, прижимая к груди букетик ромашек. По случаю первой встречи с сестричкой Соня переодела девочку в тёмно-голубое бархатное платье, украшенное кружевным воротничком и манжетами. Её льняные курдяшки были рассыпаны по плечам и обрамляли задорную мордашку, а сзади их удерживал бант из того же голубого бархата.

— Мамочка, я так соскучилась! — воскликнула девочка, обнимая Лигорскую, и тут же обернулась к Антону, который держал на руках ажурный свёрток.

— Ой, дядя Антон, это моя сестричка? Ой, покажите мне её скорее! — захлопала она в ладоши, от радости и нетерпения пританцовывая на месте.

Гордеев опустился на корточки, давая возможность девочке увидеть малышку, которая продолжала спокойно посапывать на руках у отца, ни разу не проснувшись за всё это время.

— Какая она миленькая и хорошенькая! — прошептала девочка, и в голосе её было столько обожания, что у Маши защипало в глазах. Очень осторожно и нежно Катя коснулась пальчиками пухлой щёчки малышки и погладила.

— Я буду очень любить её и защищать! Ведь она маленькая, моя младшая сестрёнка! — пообещала она, не сводя глаз с младенца.

— Чего мы стоим в дверях, может, всё-таки пройдём? — предложил Антон, передавая дочку Соне, которая вышла в коридор вслед за Катей. — Пока тебя не было, мы произвели некоторые изменения в квартире, потому что нас стало больше! Пойдём, посмотрим? — предложил мужчина, обнимая Машу за плечи и увлекая за собой.

— Пойдём, — улыбнувшись, согласно кивнула девушка и обхватила рукой его талию.

Антон провёл её в комнату, которую уже год занимала Катюша и её няня. Конечно, изначально эта комната была предназначена для гостей. Но, постепенно заполняясь игрушками и детскими вещами, превратилась в детскую. Пока Маша была с дочкой в роддоме, Антон, подключив дизайнера и строителей, сделал в комнате ремонт, поменял мебель, шторы и освещение и превратил её в самую настоящую комнатку маленьких принцесс, белоснежно-розовую, кружевную, винтажную. Здесь было всё, что нужно маленьким девочкам, начиная от передвижной колыбельки и заканчивая кроваткой под балдахином для Катюши. И почему-то вот эта обновлённая комната сказала Маше больше, чем все слова и заверения Антона. Разве стал бы он заморачиваться ремонтом, если б собирался их оставить? Конечно, нет.

— Нравится? — спросил мужчина и, склонившись, прижался губами к её виску.

— Спрашиваешь ещё?! Конечно, здесь очень красиво. Катюша, небось в восторге? Они с Пушком уже оценили?

— Ещё бы! — засмеялся мужчина.

Маша обошла по кругу детскую, касаясь предметов мебели, игрушек, штор и остановилась у колыбельки, в которую Соня, предварительно распеленав, уложила дочку.

Девушка пододвинула стул, присела рядом с колыбелькой и, склонившись, легко и осторожно коснулась пальцами пухлой щёчки малышки, а потом положила руки на бортик и прижалась к ним лицом. Маша не сводила с девочки взгляда, полного бесконечной нежности и обожания. Антон встал по другую сторону колыбельки. Сунув руки в карманы брюк, он любовался ангельским личиком ребёнка, нежными, круглыми щёчками, которых касались длинные реснички.

— Как мы назовём её? — спросила Лигорская, поднимая к Гордееву глаза.

— Катюша ведь хотела, чтобы её назвали Василисой! Помнишь, мы ведь обещали!

— Помню, но с того времени, она придумала еще имён пять…

И одно из них мне действительно нравится. Давай назовём её Александрой? Сашкой, Санькой, Сашенькой. Красиво ведь звучит — Гордеева Александра Антоновна.

— Пусть будет Сашенькой! — согласно кивнул мужчина и, отойдя от колыбельки, шагнул к Маше, опустился перед ней на корточки и взял её ладони в свои, поочередно целуя их.

— Спасибо тебе, девочка моя! Ты сделала меня самым счастливым человеком! — негромко сказал он. — Я благодарен тебе за каждый день, который мы провели вместе, но за эту крошку я благодарен тебе во сто крат!

— Ты говоришь так, как будто прощаешься! — прошептала Лигорская, не отводя взгляда от его глаз.

— Не дождёшься! — ответил мужчина, выдержав её взгляд. А Маша склонилась к нему и прижалась губами к его губам.

Вечером, когда первые эмоции немного улеглись и они собрались за праздничным ужином, который приготовила для них домработница, Антон протянул Маше пакет с документами.

— Это что? — спросила девушка, принимая папку, но не открывая её.

— Документы на квартиру! Она оформлена на тебя! — ответил он.

— Антон, ну это \ ж слишком! Зачем? — укоризненно покачала она головой.

— Ты исполнила мою самую заветную мечту, а теперь я хочу исполнить твою! — заявил мужчина, взяв в руки бокал с белым сухим вином.

— Мне кажется, ты давно исполнил их все! — улыбнувшись, сказала Маша, отложила пакет с документами и взяла в руки стакан с соком.

— Ая ведь помню, как ты говорила, что однажды будешь жить в квартире с видом на Свислочь, в историческом центре Минска!

Лигорская недоверчиво улыбнулась и, потянувшись к пакету, заглянула внутрь. В документах на квартиру, которая была оформлена на её имя, значился минский адрес одной из улиц, пролегающей недалеко от Немиги. Да и габариты жилья впечатляли, но…

Маша очень хотела спросить Антона, а для чего им квартира в Минске, если он сам живёт в Санкт-Петербурге. Да и за весь прошедший год они были на её Родине всего несколько раз. Этот вопрос жёг губы и, кажется, даже отразился в зелёных глазах Лигорской. И в том внезапно наступившем молчании Гордеев отчётливо ощутил невесть откуда взявшее напряжение…

— Я расширяю свой бизнес, Машка. Наконец-то мы достигли некоторых договорённостей с администрацией Минска и области. Мы собираемся открыть в столице наш ювелирный магазин, к тому же выиграли тендер на строительство элитного жилого комплекса. Я буду часто бывать в Минске. Да и ты, я думаю, не захочешь всё время останавливаться в отелях. В любом случае недвижимость — это лучшее вложение денег. Имей в виду, квартира вполне пригодна для жилья. Там уже поработали наши дизайнеры.

— Спасибо! Ты прав, теперь по приезде в Минск нам точно не придётся жить в отеле. И мне даже любопытно было бы взглянуть на неё, но кажется, в ближайшие месяцы у нас вряд ли получится побывать в столице моей Родины, как ты выразился!

— Если захочешь, ты можешь посетить её уже через неделю.

Тебе прислали приглашение на кинофестиваль «Листопад». Ты номинировала на лучшую женскую роль! — огорошил её Гордеев ещё одной чудесной новостью.

— Нет… Этого не может быть! — недоверчиво покачала головой девушка.

— Может! И как раз за роль в том фильме, который вы снимали в Калининграде. Поэтому, мне кажется, ты просто обязана быть на фестивале. И мы можем воспользоваться вертолётом. Я знаю, для тебя это важно…

— Да, но как же я оставлю Сашеньку?

— У нас же есть Соня. И вот еще, я подумал: раз в доме уже двое детей, может, нам взять вторую няню? Я думаю, Соне будет сложно справляться сразу с обоими детьми… Тем более у Катюши занятия и кружки. Нам определённо нужна ещё одна.

— Но ведь есть ещё и я! — попробовала слабо возразить Лигорская.

— Конечно, но ты ведь не собираешься поставить крест на своей карьере и посвятить себя детям и мне?

— Ну я могла бы… — неуверенно ответила Лигорская.

Гордеев рассмеялся, а потом сжал её ладонь и поднёс к губам, целуя пальчики.

— Я категорически против этого, Машенька. Не потому, что мне этого не хотелось бы. Я просто не хочу, чтобы через пару лет тебя накрыли сожаления. Ты многого уже добилась, но я уверен, что главная твоя роль ещё не сыграна. Поэтому мы берём вторую няню, ты летишь на «Листопад» и наслаждаешься успехом, потом мы уезжаем отдыхать на Мальдивы, а после уж решай сама… заявил Гордеев. — А теперь, я предлагаю выпить за моих самых любимых девочек.

«Я сказала: «Да!»»

Именно так Елизавета Аверьянова подписала фото, где на фоне огромной корзины красных роз она демонстрировала свои пальчики, один из которых украшало замысловатое кольцо из белого золота, украшенное бриллиантами.

Маша отбросила в сторону мобильный телефон и уткнувшись лбом в колени, обхватила их руками. За окном стояла глубокая декабрьская ночь. Стёкла царапал мокрый снег. В огромной гостиной, где она сидела, горели лишь бра да мерно танцевали языки пламени в газовом камине. В квартире царила тишина. Дети и няня спали. Антон уехал в очередную командировку, а Маше не спалось. Она понимала: так нельзя! Так можно сойти с ума, но руки помимо воли тянулись к телефону. Она снова листала ленту в блоге Аверьяновой, но Елизавета, как будто дразня Машу, нечасто выкладывала личные фото. Ни на одном из них даже отдалённо, со спины, не мелькнул Антон Гордеев. И Лигорской хотелось бы верить, что все её подозрения и сомнения — выдумки, если бы не некоторые обстоятельства, на которые раньше она не обращала внимания, а теперь они говорили сами за себя. Вроде бы, всё казалось логичным и правильным, но за эти полтора месяца после её возращения из роддома, Гордеев ни разу не предложил ей пойти с ним в ресторан или на вечеринку, да и на кинофестиваль «Листопад» Маша отправилась одна. Антон как будто больше не желал «светиться» рядом с ней не желал попадаться даже случайно в камеры объективов прессы. Они чудесно отдохнули на Мальдивах всей семьёй, но по возвращению мужчина всё чаще был занят, иногда возвращаясь за полночь домой, а то и вовсе на несколько дней уезжал в командировку.

При этом он звонил едва ли не каждые несколько часов и присылал цветы и подарки. Однако, несмотря на то, что они жили под одной крышей и были как бы семьёй, у нею была своя, отдельная от них жизнь за пределами их жилого комплекса и Васильевского острова в целом. И кто был в этой жизни, Машке оставалось лишь догадываться. И не единожды, особенно вечером или ночью, когда он отсутствовал, сомнения и неведения накрывали с головой. В такие моменты Маша сама набирала Гордеева, а в ответ механический голос отвечал ей: «Абонент недоступен». И не раз, даже если Антон и получал потом уведомления о том, что она звонила, он не перезванивал и не спрашивал. И она молчала.

Девушка не знала, что сделать и как поступить, чтобы разорвать этот замкнутый круг. Лигорская вообще не была уверена, что ей нужно его разрывать и уж тем более, ей было страшно узнать правду. И пусть её реальность была всего лишь иллюзией, она готова была цепляться и за неё, ведь в её отношениях с Гордеевым ничего не изменилось. Кажется, даже наоборот, он стал ещё внимательнее, заботливее, нежнее. А Маша чувствовала, что всё больше запутывается во лжи. Она не была трусихой и понимала, что должна положить всей этой неопределённости конец. Ведь всё труднее было говорить о счастье перед камерами, притворяться счастливой и ловить недоверчивые взгляды журналистов. Ей всё чудилось, что они знают правду и как будто насмехаются над ней и жалеют. Ведь статус любимой девушки и гражданской жены Антона Гордеева вот-вот мог рассыпаться на миллион осколков. А ей определят роль любовницы. Следовало прояснить ситуацию, не дожидаясь, когда ей бросят правду в лицо публично. Нельзя больше тянуть, но и спросить напрямую у неё не хватит духу…

Девушка снова потянулась за телефоном и в соцсетях выложила, пусть и запоздало, красивые и яркие фотографии из отпуска. На двух из них мелькнул Гордеев. И Маша точно знала что уже завтра эти кадры станут достоянием различных пабликов и дойдут до Елизаветы Аверьяновой. Но девушка прекрасно понимала и другое: это было такой ерундой, которая теперь могла только вызвать сочувственную и снисходительную улыбку у Аверьяновой. Она вряд ли станет опускаться до ревности и выяснения отношений. Да и зачем?! Гордеев и так был уже с ней, а любовницу-актрису она, так и быть, готова была потерпеть какое-то время. Но Маша не готова была мириться с подобным положением и статусом, который автоматически накладывался на неё после женитьбы Антона. Она знала, что потеряет его, и он это знал. Именно от этого молчал и продолжал их отношения. Кто-то должен сделать первый шаг, и Маша готова была сделать его вопреки всему на свете…

Вскочив с дивана. Лигорская почти бегом кинулась в кабинет Антона, в котором бывала не раз. Она зажгла свет, затворила за собой двери, боясь разбудить детей и Соню, и не в первый раз принялась исследовать ящики рабочего стола, тумбочки и стеллажи. И в очередной раз ничего кроме документов, договоров и прочих бумаг, которые были связаны с работой Гордеева, так и не смогла отыскать. Некоторые ящики были всё так же надёжно заперты, ноутбук защищён паролем. В отчаянии девушка стала вытряхивать на стол содержимое стаканчиков с ручками, карандашами и скрепками и среди всей этой канцелярской мелочовки обнаружила небольшую связку ключиков. Будучи почти уверенной, что они от запертых ящиков, тут же принялась открывать один за другим. Но и в них не было ничего такого, что могло бы хотя бы косвенно прояснить ситуацию и указать на то, что предложение Аверьяновой сделал действительно Антон. Маша уже решила, что у неё паранойя и пора бы уже обратиться к специалисту, как вдруг среди бумаг, папок и файлов мелькнул атласный край конверта… Девушка приподняла кипу документов и смогла созерцать парные пригласительные, украшенные серебряным тиснением и атласом. Зажмурившись, девушка не сразу открыла их, чтобы увидеть имена. Почему-то до последнего она верила, что на Рождественский бал во дворец великого князя Владимира Александровича они приглашены с Антоном. Но в пригласительных значились имена «Антон и Елизавета»…

Маша отбросила в сторону пригласительные и, опустившись на пол, уткнулась лбом в ладони. Ей захотелось немедленно позвонить Гордееву и бросить ему в лицо правду, хотелось плакать и бить посуду, топать ногами от несправедливости, невозможности происходящего и кричать. А она продолжала сидеть, понимая, что ничего из вышеперечисленного сделать не сможет. И только частые всхлипы вырывались из груди, а глаза оставались сухими.

На следующий день девушка позвонила Анне, своему агенту и попросила прислать на электронный ящик все имеющиеся предложения по работе и достать для неё два пригласительных на бал.

Уже через пару часов Маша дала согласие на несколько проектов, съёмки которых начинались буквально через две недели. Она понимала, что её счастливые дни на Васильевском острове сочтены. Оставаться и дальше здесь, притворяясь, она не могла и не хотела. И ждать, когда Гордеев наконец решится всё рассказать, а потом поможет собрать вещи, тоже. И пусть Сашеньке было всего полтора месяца, Маша понимала, как и тогда, после истории с Сафроновым, что её спасёт только работа.

Лигорская никогда не была на мероприятии, подобном тому, что собиралась посетить. Но она предполагала: этот бал во дворце, который до революции принадлежал царской семье, что-то совершенно утончённое, красивое, эстетично-элегантное, и выглядеть ей полагается соответственно. И несмотря на то, что девушка отчётливо осознавала, что этот вечер станет концом её счастью, всё равно не собиралась падать в грязь лицом. Она должна блистать. И если уж падать, так лучше красиво… Девушке не хотелось появляться на балу одной, а вот с приятельницей, которая снималась с ней в одном из фильмов, конечно, другое дело. К тому же хотелось, чтобы всё выглядело как будто случайно…

При одной мысли об этом всё внутри сжималась от боли и холода. И Маша сто раз готова была отказаться от своей затеи, навсегда закрыв эту тему, забыть, уйти на дно, придумать повод и уехать в Минск, жить детьми, визитами Гордеева, тратить деньги, которые он каждый месяц переводил ей на карту, ездить отдыхать, ни в чём себе не отказывать и наслаждаться тем, что есть, но… А как же гордость? Уважение к себе? Самолюбие? Её карьера, наконец? Что делать со всем этим и куда их спрятать? Маша понимала, что если струсит сейчас, то больше никогда, ни перед одной камерой не сможет высоко держать голову.

А к вечеру следующего дня под ослепительные вспышки фотокамер девушки вышли из чёрной блестящей иномарки премиум класса. Подхватив длинные юбки своих вечерних туалетов и кутаясь в меха, они миновали две ступеньки крыльца, вошли в распахнутые швейцаром двери и оказались в огромном вестибюле с широкой мраморной лестницей, подножие которой украшали статуи и огромные светильники из латуни. Стены и потолок были украшены позолоченной лепниной и расписаны в стиле классицизма. Роскошные интерьеры, мрамор и золото, безусловно, поражали…

Дворецкий принял у них из рук меха и, склонившись, кивком головы предложил лакею сопроводить девушек в танцевальный зал, где собирались гости. Поднимаясь по парадной лестнице, Маша лишь на мгновение обернулась к зеркалам, в котором отразилась её невысокая фигурка в роскошном тёмно-синем кружевном платье с открытыми руками и плечами, широкой юбкой в пол, бриллиантовым браслетом на запястье, красивой вечерней причёской и безупречным макияжем. Маша не пожалела, что остановила свой выбор именно на этом наряде. Она выглядело великолепно. Оказавшись в зале, Лигорская украдкой огляделась и нацепила одну из своих самых обворожительно-трогательных улыбок. Маша выглядела уверенно и решительно, и только лихорадочный блеск зелёных глаз выдавал её волнение.

Лигорская чувствовала, как до предела у неё натянуты нервы. В огромном зале, вдоль стен которого были расставлены стулья, обитые синим бархатом, было не протолкнутся. До начала мероприятия ещё оставалось время, и присутствующие не преминули этим воспользоваться. Они подходили друг к другу, чтобы поздороваться, галантно подносили к губам пальчики дам, которые, блистая великолепными нарядами и бриллиантами, украдкой ловили собственные отражения в огромных зеркалах, любуясь увиденным. Официанты разносили шампанское, музыканты наверху, в алькове, настраивали инструменты. То и дело слышались взрывы смеха и лёгкий шелест обуви о паркет… Безусловно, её и Александру узнали, стали оборачиваться, подходить поздороваться, предлагали шампанское и компанию… Наверное, Маша могла бы насладиться этим вечером, если бы оказалась здесь с Гордеевым или её бы просто пригласили, но она ведь пришла сюда не за тем, чтобы приятно провести время…

Гостей в зале было немало, и всё же Маше страшно было оглядываться по сторонам, даже просто заговорить или засмеяться она боялась. Внутри всё молило и кричало только об одном. Пусть бы она ошиблась, и их сегодня здесь не будет. Пусть бы Лиза опоздала на самолёт или рейс в Пулково отменили, ведь Санкт-Петербург накрыл снегопад. Умом она понимала, что они уже где-то среди толпы, а сердце молило об обратном. А посему девушка вздрогнула, когда среди присутствующих ей почудился негромкий, вкрадчивый, хрипловатый голос Антона. Она зажмурилась, чувствуя себя так, как если бы сейчас стояла перед бездной, в которую собиралась шагнуть. А потом обернулась и сразу увидела их. Конечно, как она и предполагала, Гордеев был с Аверьяновой, которая, держа его под руку, улыбалась и обращала к нему взгляд пронзительно голубых глаз. Они прекрасно смотрелись вместе, несмотря ни на что, Маша отчётливо это понимала, и от этого было ещё больнее…

Девушка извинилась перед приятельницей, поставила бокал с шампанским на поднос проходящего мимо официанта и, отвернувшись, стала пробираться к выходу. В какой-то момент, не сдержавшись, обернулась и встретилась взглядом с серо-голубыми глазами Антона. Но почти сразу отвернулась и бросилась бежать.

Глава 12

Торопливо кутаясь в меха, Маша выбежала из дворца и оказалась на набережной. Не обращая внимания на сигналы автомобилей, перебежала дорогу, лишь на мгновение коснувшись пальчиками каменных плит ограждения, за которыми по сизым водам Невы плыли льдины, а на другом берегу в золотистой подсветке вставали Ростральные колонны стрелки Васильевского острова и величественное здание Биржи. Казалось, до дома и безопасного убежища рукой подать, стоит только перейти Дворцовый мост. Но она отчётливо понимала сейчас: у неё больше не было дома, счастья и человека, которому она безоговорочно доверяла. Машу трясло от нервного возбуждения. В короткие лёгкие ботиночки на высоких каблуках забивался снег, но это было таким пустяком по сравнению с тем, что сейчас творилось у неё внутри.

Растерянно оглянувшись и не совсем понимая, куда ей сейчас пойти, девушка набросила на голову широкий капюшон. Она обхватила себя руками и. опустив голову, пошла вперед, вдоль каменного ограждения, потом на светофоре вместе с потоком людей куда-то свернула. Лигорская уже почти не чувствовала ног, но вместе с тем осознавала, что не уснёт этой ночью в квартире на двенадцатой линии, как понимала и то, что от мыслей, боли и отчаяния, просто сойдёт с ума или сделает с собой что-нибудь… Ей нужно быть среди людей, машин, городской суеты. Ей нужно хоть что-то, за что можно зацепиться сознанием и отвлечься… Маша не знала, куда пойти. Она вообще сейчас плохо ориентировалась в этом огромном городе. Девушка брела по ярко освещённым улицам, которые заметал снег, сталкиваясь с людьми и не глядя ни на кого. У неё не было какой-то конкретной цели. Просто на улице, среди толпы, как-то легче дышалось, что ли… Слезинки то и дело скатывались по щекам, но она не замечала их, понимая, что не сможет жить без Антона. Но изменить что-либо не в силах, потому что у неё есть всё для того, чтобы они были бесконечно счастливы, но нет главного — родителей-миллионеров. Власть и приумноженные деньги — вот, что стояло на кону. Гордеев легко перешагнул через любовь, доверие, преданность и счастье и готов был продаться. И пусть для Маши благополучная и сытая жизнь тоже имела значение, но не такой ценой. И сейчас более чем когда-либо Маша ненавидела все те богатства, которыми осыпал её мужчина, как и все те блага, которые были доступны ей благодаря состоянию Гордеева.

Она шла и шла, всё больше погружаясь в туман отчаяния, пока не поскользнулась и едва не упала, чудом удержавшись на ногах. И это, кажется, немного привело её в себя. Оглядевшись вокруг, девушка попыталась понять, где она и как далеко от Васильевского. Но вдруг её взгляд наткнулся на большой рекламный билборд у дороги, красивый и подсвеченный, на котором рекламировали ювелирные украшения сети магазинов, владельцем которых был Гордеев. И в какой-то момент показалось, что единственная причина его предательства и есть эти самые бриллианты, которые сейчас девушка ненавидела. Стащив с пальца дорогое кольцо с жёлтым алмазом, она запустила его в рекламный щит, а потом смятую банку из-под кока-колы, оказавшуюся под рукой, а следом и бутылку из-под пива…

— Эй, девушка, что это вы делаете? — услышала Маша за спиной мужской голос, но даже не обернулась, войдя в азарт.

Глядя себе под ноги, она искала среди снега что-нибудь еще, чтобы продолжить.

— Девушка, а ну-ка прекратите!

Ни слова не говоря, Лигорская обернулась и выставила вперёд средний палец.

— Да пошли вы! — бросила она и не сразу сообразила, что послала вообще-то двоих полицейских. Впрочем Машка нисколько не жалела о своей выходке. Сейчас ей было плевать на всё и всех. Даже на себя. И её мало волновало, что за этим последует. Она отвернулась и собралась было двинуться дальше.

— Эй, а ну стоять! Она, видать, обкурилась какой-то дряни! Давай-ка её в отделение, а там разберёмся! — услышала Маша за спиной.

И почти сразу же её подхватили под руки и потащили к полицейской машине.

— Эй, вы что, с ума сошли? Отпустите меня немедленно! — закричала девушка и попробовала вырваться, но все её попытки были, конечно, напрасны.

Силы были не равные. Не церемонясь, Машу грубо затолкали в авто, дверцы которого захлопнулись. Они покатились по улицам Санкт-Петербурга. Понимая, что сопротивляться и кричать бесполезно, а также ясно осознавая, что попала в серьёзный переплёт, девушка сжалась в комок и обхватила себя руками. Она мечтала заткнуть уши и не слышать похабных шуточек полицейских, которые то и дело поворачивались к ней, ухмылялись и ржали. Для Лигорской было не впервой попадать в передрягу. Одно только заточение в сторожке, у кладбища, чего стоило когда-то. Тогда на кону стояла жизнь, сейчас же репутация и гордость, самолюбие и тщеславие, которое было подвергнуто унижению. О детях Маша в эти мгновения пыталась не думать. Она понимала: если только начнёт, не выдержит. Лучше уж ей подумать о том, какой скандал разразиться, когда обо всём этом станет известно общественности. И что будут писать по этому поводу в прессе. Конечно, они не смогут приписать ей наркотики, но вот алкоголь вполне. Ведь на балу она пила шампанское. Боже мой, да что за бред? О чём она вообще думает? Что за мысли приходят ей в голову… Ей следует в первую очередь подумать о том, как выбраться отсюда и уехать домой. Эта ведь чужая страна. А у неё с собой даже нет паспорта. Всё происходящее казалось какой-то дурной шуткой, розыгрышем, который вот-вот закончится.

А главное, с каким превосходством прочитает обо всём этом Елизавета Аверьянова и Антон. У Гордеева появится ещё один повод для того, чтобы убедить себя в правильности выбора.

Машина притормозила. Девушку силой выволокли из салона и потащили к зданию полицейского участка. Хорошо, хоть наручники не надели. А там усадили за стол и по всем правилам стали оформлять. Для чего? Догадаться было не сложно. Её собирались посадить за хулиганство на трое суток в камеру, «обезьянник», или как там ещё назывался изолятор временного содержания, как какую-то преступницу, к бомжам, проституткам и ворам. Тут даже Машин пофигизм дал трещину, и она принялась испуганно озираться, не представляя, как сможет выбраться из этого всего. А инспектор то и дело задавал вопросы, на которые следовало отвечать чётко, коротко и ясно. Как зовут, сколько лет, домашний адрес, где работает и т. д. Когда она назвала своё имя, он внимательнее присмотрелся к ней, а потом нахмурился и продолжил. Что она делала одна посреди ночи в городе? Зачем бросала камни в билборд? Сколько выпила? Принимала ли запрещённые препараты? Он спрашивал. Она отвечала. А перед ним на столе всё звонил и звонил её айфон. Мужчина пару раз сбрасывал вызов, но телефон звонил снова. На дисплее высвечивалось «Любимый», и Маша кусала губы.

— Беспокоится, — пробормотал мужчина, в очередной раз мельком взглянув на дисплей. — Ладно, так и быть, а то ещё в розыск подаст! — и потянулся к мобильному.

— Не надо! — воскликнула Маша, опережая его намерения, но было поздно. Он нажал на кнопку «ответить», и девушка услышала встревоженный голос Гордеева.

— Маша? Маша, ты где? Пожалуйста, скажи, где ты? — просил он.

— Добрый вечер! — ответил ему инспектор, откашлявшись. — С вами говорит старший лейтенант Иванчиков. Мария Николаевна Лигорская сейчас находится в полицейском участке, она задержана за хулиганство. Мы как раз оформляем её!

— Что? — после секундной паузы, переспросил Антон. — Вы сейчас серьёзно?

— Более чем! Сейчас освидетельствуем её на наличие спиртного или наркотиков в крови, и будет ваша дамочка отдыхать три дня в изоляторе. Надеюсь, за это время одумается, исправится и больше не станет хулиганить!

— Как вы сказали, ваша фамилия? — стальные нотки в интонациях Гордеева заставили Машу поежиться.

— Иванчиков!

— Отделение?

— Двадцать восьмое, — с некоторой долей растерянности ответил старший сержант.

— Значит, слушай меня сюда, лейтенант Иванчиков, если хоть один волос упадёт с головы Марии Николаевны, тебя даже дворы не возьмут подметать, не говоря уже о дальнейшем повышении и так далее. Ты понял?

— Чего? — протянул полицейский, округлив глаза. Но Гордеев уже отключился, а Маше захотелось забиться под стол, обхватить себя руками, закрыть лицо волосами, исчезнуть. При одной мысли о том, что сейчас сюда может заявиться Гордеев, её начинала бить дрожь. Хоть она и понимала, что ему единственному под силу спасти её, вытащить из этой передряги. Но после того, чему она стала сегодня свидетельницей, ей не хотелось ни видеть его, ни разговаривать с ним. Она знала, что снова расплачется. А оттого, что он скажет, всё равно ничего не изменится.

— Это что сейчас было? — грозно сдвинув брови, рявкнул старший лейтенант, обращаясь к Маше.

— Вам лучше не связываться с ним! не поднимая к нему глаз, пробормотала девушка.

— Чего? Эй, дежурный, в камеру её! — скомандовал Иванников.

Машу тут же подхватили под руки и потащили куда-то вглубь помещения. Брякнули засовы, скрипнула тяжёлая дверь. В лицо ударил спёртый воздух, в котором смешались запахи затхлости, курева, пота и чего-то ещё, от чего Машу едва не вырвало. Её толкнули в это сумрачное помещение с единственной тусклой лампочкой под потолком. Двери с лязгом захлопнулись, а она так и осталась стоять, боясь сделать шаг. В этом жутком помещении царила тишина. Только где-то сбоку равномерно капала вода. И сразу представились все ужасы, виданные ею в кино и на съёмочной площадке, а главными из них были крысы и отпетые преступницы.

Те, кто находился здесь, наверное, уже спали, время было позднее. Для неё наверняка здесь тоже имелась койка, но Маша, не собиралась ни садиться на неё, ни тем более ложиться.

— От двери отошла! — гаркнул на неё из-за двери охранник.

Лигорская вздрогнула и зажмурилась, но с места ни сдвинулась.

Минут через пять, может, больше или меньше (эти мгновения, проведённые в камере, перестали быть секундами или минутами, превратившись во что-то холодное и ужасное) двери камеры снова брякнули. На койке из полумрака кто-то недовольно забормотал, а Маша решила: это вернулся охранник и сейчас ей достанется по полной за нарушение приказа. Она поспешно шагнула вперёд, сжалась, ожидая удара, пинка или ещё чего похуже. Камеру прорезала полоска света, заставив её зажмуриться.

— Антон Андреевич, извините, вышло недоразумение… — услышала девушка.

— Максим, позаботься о том, чтобы эти люди, особенно сержант Иванчиков, здесь больше не работали. Все недоразумения решаются очень быстро! — раздался в ответ ледяной, резкий голос Гордеева. — Маша, — следом он обратился к ней.

А она, прикусив нижнюю губу, не стала ждать, что последует за этим. Сорвавшись с места, ничего не видя перед собой, расталкивая людей, попадавшихся у неё на пути, девушка бросилась бежать. И ведь правда, надеялась сбежать…

Только Гордеев, конечно же, не позволил ей этого. Мужчина догнал её на крыльце отделения, схватил в охапку, прижал к себе, игнорируя её яростные попытки вырваться и слова, слетавшие с губ и больно ранившие мужчину.

— Ненавижу тебя, ненавижу! Не хочу тебя больше видеть, слышать, знать. Отпусти меня! Немедленно, отпусти! — сквозь слёзы слабости, страха и боли твердила она и пыталась больнее ударить его кулачком, а он всё сильнее прижимал её к себе, касаясь губами рыжих локонов.

— Маш, перестань! Успокойся! Пойдём отсюда! — всё уговаривал её Гордеев, уводя подальше от полицейского отделения.

Усадив её на заднее сиденье своего авто, он захлопнул дверцу и из боязни, что она попробует снова убежать, заблокировал. Сам же сел вперёд, рядом с водителем, и махнул рукой, чтобы машина тронулась.

А Маша сжалась в комок на сиденье, уткнувшись мокрой щекой к бежевой кожаной обивке. Её бил озноб, всхлипы то и дело рвались из груди. Дорогой автомобиль тронулся с места. За стеклом, на котором рассыпались снежинки, замелькали размытые улицы северной столицы. Девушка закрыла глаза, благодарная тишине и полумраку, в котором тонул салон.

Гордеев, отвернувшись, уставился немигающим взглядом в окно, за которым мелькали улицы города, утопающие в снегу и золотой подсветке, иллюминации и огоньках. Санкт-Петербург готовился ко встрече Нового года, но мужчина почти не видел всего этого. Раскаяние с новой силой заползало ему в душу.

Он ошибся, поступил неправильно, позволив разуму взять вверх над чувствами, и поддался здравым убеждениям. Долг перед семьёй оказался сильнее его собственных чувств и любимых людей, которых он потерял. Он понимал, что Машка не от отчаяния отворачивалась от него и убегала. Что бы он ни сказал, как бы ни убеждал, всё будет бесполезно. Она не поверит и не примет роль любовницы. А он не представлял своей жизни без неё и Саньки. Антон ведь потому и не сказал ей сразу обо всём. Не хотел ранить. Это понятно, она ведь была на последних месяцах беременности. Но на самом деле хотел ещё чуть-чуть продлить их счастье…

Гордеев был уверен, что сегодняшняя встреча на Рождественском балу во дворце не была случайной. Мужчина отчётливо помнил и вопросы Маши, странные, невпопад, и взгляд, который иногда он ловил на себе, выжидающий и недоверчивый, что ли… Возможно, она давно обо всём знала, а сегодня сама решила положить всему конец.

Маша не стала ждать, пока Гордеев поможет ей выйти и отпустит водителя. Как только автомобиль замер на стоянке подземного паркинга, девушка открыла дверцу и выбралась из салона, придерживая рукой влажный край широкой ажурной юбки. Не оглядываясь, она направилась к лифту, а Гордеев отпустил водителя и пошёл за ней следом. Уже было поздно, дети и их няня спали. Оказавшись в квартире, девушка направилась прямиком в спальню, а там, сбросив на ходу вещи, закрылась в ванной комнате. Во-первых, она не могла и не хотела выяснять отношения с Гордеевым сейчас. Во-вторых, девушка вообще не хотела что-либо выяснять, ведь и так всё было ясно. А в-третьих, ей казалось, что теперь до конца жизни к ней прилип запах камеры и даже во сне он будет её преследовать.

Когда, переодевшись в домашний костюм и закрутив волосы в полотенце, девушка вышла из спальни, в гостиной свет был приглушён, а Гордеев сидел на диване. Стиснув ладони в замок и склонив голову, он с преувеличенным интересом рассматривал свои пальцы, о чём-то размышляя или вспоминая. Девушка подошла к большому французскому окну и, обхватив себя за плечи руками, стала смотреть, как в свете фонарей кружатся снежинки… Зима словно хотела приукрасить серый город к праздникам, укутывала его в серебристые снега. «А в Минске идёт дождь…» — мимоходом подумала девушка, вспомнив звонок своего агента.

— Интересно, когда ты собирался мне сказать обо всём? Может быть, после свадьбы? Или медового месяца? — спросила Маша, первой нарушая молчание. — И когда же торжество? Ведь она ответила согласием и этим не преминула поделиться на своей странице в соцсети.

— Как давно тебе обо всём известно? — спросил Гордеев, оборачиваясь к ней.

— Разве это важно сейчас? — усмехнулась девушка. — Ладно, давно… Ещё в сентябре я случайно увидела тебя с ней на теннисном корте. И по тому, как вы держались, нетрудно было догадаться, что между вами что-то происходит. Тебе интересно, почему я сразу не спросила тебя о ней? А я поверить не могла, не хотела… Каждый раз смотрела на тебя, встречала твой взгляд, тонула в объятиях и не верила. Но доводы разума были сильнее, и многие вещи были так объяснимы. Мне хотелось спросить, но я знала, как только узнаю правду, всё закончится. А у меня не было сил с тобой расстаться, особенно после того, как родилась Сашенька. Мне нужно было время привыкнуть к мысли о том, что дальше я буду жить без тебя… — говорила девушка, а голос дрожал. Она сжимала руки, впиваясь ногтями в кожу, но не чувствовала боли.

— А я не хотел привыкать, потому что жить без тебя и Сашеньки не собирался! Я знал, что должен тебе всё объяснить, но не находил слов. Мне хотелось бы, чтобы ты поняла, Маша.

— Правда? А я поняла. На Золушках без роду и племени только в кино женятся, а в жизни им отводят роль любовницы и то ненадолго. Не говори мне сейчас о любви и долге, это ничего не изменит. Я не против того, чтобы ты и дальше принимал участие в жизни дочери, но у нас с тобой всё закончилось, Антон. Если хочешь, можешь забрать ту квартиру, машину, все драгоценности… И деньги, которые ты перечисляешь на мою карту. Всё равно это ничего не изменит…

— Машка, ты слышишь себя? Что ты говоришь? За кого ты меня принимаешь? Зачем ты это говоришь, ты же знаешь, что роднее тебя и Сашеньки у меня нет никого! — воскликнул Гордеев, больно задетый её словами и некоторым сарказмом, который звучал в голосе девушки.

Он встал с дивана и, обойдя его, подошёл к ней, обхватил за плечи и развернул к себе.

— Я не знаю… Я только знаю, что поверила тебе, хотя и не следовало этого делать. А ты знал, что ещё одного предательства я не смогу вынести, но всё равно поступил так. Как ты мог? Ведь ты уверял меня, что мы вместе навсегда, а сам предал меня и нашу дочь. И теперь ты женишься на Аверьяновой! — глядя ему в лицо, прошептала Маша. — Ты ведь говорил, что любишь меня, а теперь почему-то в твоём сердце она…

А Гордеев прижал её к себе и обнял.

— Неужели ты всерьёз думаешь, что я мог полюбить кого-то, забыв о тебе? Неужели ты думаешь, что я люблю её? Не люблю, да и она вряд ли так уж влюблена. Она ведь ещё совсем девчонка. Тешит своё самолюбие, а я выполняю свой долг перед семьёй. Это всё очень сложно, Маша. Особенно, когда ты единственный ребёнок и на тебя возлагают все надежды. Я никогда не говорил тебе, мои родители давно не живут в России. Мой отец в девяностых был крупным преступным авторитетом. Именно здесь, занимаясь разбоем, бандитизмом, отмыванием денег и многим другим, он заработал свои первые миллионы. Когда случились очередные разборки и стало опасно, они уехали с матерью в Португалию. Там и живут до сих пор, занимаясь бизнесом, и неофициально являются акционерами многих моих компаний. Мои родители ни разу с того времени не были в России. И даже не смогли проститься со своими родителями, когда те умирали. Ко всему прочему они объявлены в розыск. Мы сумели заработать деньги, большие деньги. Но есть некоторые вещи, которые не купишь ни за какие деньги. Связи, положение, репутацию… Прошлое всегда будет аукаться, и наше имя всегда будет связано с тем, что было. Родство с Аверьяновым может это изменить и помочь родителям вернуться на Родину. Когда мой отец сколачивал себе состояние в криминальном мире, Аверьянов служил в КГБ, был близок с верхами и сейчас тоже. Отец уже в возрасте, да и мама тоже… Маша, я не мог поступить по-другому. На самом деле у меня не было выбора. Несмотря на прошлое моего отца, я за многое ему благодарен. И в первую очередь, за жизнь, воспитание, образование и возможности. Маш, у нас ведь всё может быть хорошо. Мы по-прежнему можем быть счастливы! Я смогу часто бывать в Минске…

— Нет, — покачала головой девушка и высвободилась из его рук. — Я не могу, не хочу так… Ты хоть понимаешь, как это прощаться снова и снова, расставаться, отпуская тебя к другой? ревновать? Знать, что там у тебя дом, семья, листать её соцсети и сходить с ума. А она… Только не говори, пожалуйста, что и физически, ты мне будешь так же верен. Она этого не допустит, да и ты тоже. Она ведь красивая девушка, и вы составите прекрасную пару. Ты привыкнешь, полюбишь. А я не хочу сжигать себя всем этим. Я нужна детям. У них ведь никого, кроме меня. Я совсем не против твоего общения с дочкой, но… Но то, что ты предлагаешь, не для меня. Я уеду. Завтра же уеду в Минск… И всё, — прошептала она.

— Если хочешь, можешь остаться здесь, в этой квартире с детьми! — обречённо вздохнув, предложил Гордеев.

— Ты уже присмотрел вам с Лизой новое жильё? Или уедешь к ней в Москву? — не смогла сдержаться девушка и тут же обругала себя за это.

Руки мужчины, снова потянувшиеся к Маше, безнадёжно опустились. Гордеев постоял ещё несколько секунд за её спиной и, напрасно ища её взгляд в отражении стекла, отвернулся и пошёл к выходу.

— Прощай, — прошептала девушка одними губами.

«Не забывай меня!» — написала она пальцем на стекле и почувствовала, как горячая слезинка скатилась по щеке.

В ту ночь Маша так и не легла спать. Не могла она лечь в постель, которую делила в Гордеевым, и, снова ощутив его запах, потерять выдержку и дать волю отчаянию. Отныне она должна быть сильной. Всю ночь девушка собирала свои и детские вещи, пила кофе и, кусая губы, не раз боролась со слезами, которые то и дело застилали взгляд зелёных глаз. А утром, когда проснулись дети и их няня, Маша без объяснений объявила о том, что они уезжают в Минск. Собрать все вещи, которые накопились у них здесь за год их проживания, казалось немыслимым. Одних только игрушек было столько… Поэтому Маша взяла только самое необходимое, совершено не представляя, как выглядит та квартира, которую Гордеев купил для них, и есть ли там хотя бы мебель. К тому же Лигорская предполагала, что все оставшиеся вещи будут отправлены следом. Маша позвонила водителю, уверенная, что ему уже даны на их счёт инструкции от Антона, и не ошиблась. Пока они завтракали, Володя снёс вниз их чемоданы и коляску, оставив для Сашеньки лишь автокресло. Маша не обернулась, закрывая дверь роскошной квартиры, где целый год она была так счастлива. На душе царила непроглядная тоска, которая теснила грудь, сдавливала горло и вызывала слёзы на глазах. Билеты на самолёт Маша также забронировала ночью. Город всё так же заметало, и девушка боялась, что рейс могут отменить. Но Володя в самом деле был строго инструктирован. И естественно, ни о каком «Аэрофлоте» и речи быть не могло. Их уже ждал самолёт Гордеева, который через полтора часа приземлился в минском аэропорту. У трапа их встретил автомобиль — и вот они уже катили по серым, сырым, холодным и, как ни странно, чужим улицам Минска. Маша чувствовала, как леденеет там, где была её душа, которая как будто навсегда осталась в Санкт-Петербурге. Девушка прикусила нижнюю губу, сдерживая стон отчаяния, рвущийся из груди… Вот она и вернулась. Ей хотелось попросить водителя повернуть обратно, отвезти их в Питер. Она не понимала, что ей теперь здесь делать.

Когда автомобиль остановился у подъезда нового высокого дома, одного из пяти, построенных на берегу Свислочи совсем недавно, Маша вышла из салона и огляделась. Уютный дворик, детская площадка, стройные туи, которые скрывали ограждения. Стеклянные входные двери, на первом этаже магазинчики, салоны, пункты выдачи и даже кафе. Маша обернулась к автомобилю, помогая выбраться Катюше, подхватила автокресло с Сашенькой и, крепко сжимая руку дочери, стала подниматься по ступеням.

В вестибюле их приветствовала консьерж. Она даже не спросила, кто они, к кому и в какую квартиру. Вероятно, здесь не принято было задавать такие вопросы, а возможно, и её уже предупредили. Двери лифта распахнулись на последнем этаже, и они оказались в просторном холле, пол которого был уложен мраморной плиткой, а стены покрашены в светло-бежевый цвет. Бра были забраны в жемчужные абажуры, а на полу стояли кадки с живыми растениями. А ещё приятно пахло, и было очень чисто.

Оказавшись у дверей нужной им квартиры, Маша замешкалась всего на секунду, выпуская ладошку дочери и вытаскивая из сумочки связку ключей. Она вставила один из них в замочную скважину, повернула его, потянула на себя дверь и перешагнула через порог, оказавшись в просторном коридоре, где пол был выложен шоколадным мрамором, стены в молочном цвете отделаны деревянными панелями и украшены карнизами, плинтусами и молдингом. У двери стояла винтажная вешалка и мягкий пуфик шоколадного цвета. На стенах висели картины, подсвеченные галогенными лампами из латуни. Под одной из них примостился узкий столик из тёмного дерева, а на нём ваза с декоративным украшением, фоторамка и статуэтка. В середине потолка было встроено освещение, скрытое золотисто-янтарным стеклом, отчего всё вокруг было залито тёплым светом. Несмотря на то, что в квартире никто после ремонта не жил, здесь не пахло краской или стройматериалами. Наоборот, как только они переступили порог, им в лицо дохнуло теплом и приятным запахом.

Водитель поднял все их вещи, спросил, не нужно ли им ещё чего, и, когда Маша молча покачала головой, положил на столик свою визитную карточку и попросил звонить в любое время. Теперь он являлся их личным водителем, а также охранником. Так распорядился господин Гордеев. Маша лишь кивнула и закрыла за ним двери. А Катюша уже избавлялась от верхней одежды, ей не терпелось посмотреть их новое жильё. Пушок тявкал в переноске, требуя свободы, да и Сашенька хныкала. Наверняка ей требовалось сменить подгузник. Что ж, следовало включаться в новую реальность, и Маша, тяжело вздохнув, стала действовать.

Квартира, которую подарил ей Гордеев, оказалась огромной по меркам не только Минска, но даже Санкт-Петербурга. Мало того, что находилась она на последнем, двадцать четвертом этаже, откуда открывался потрясающий вид на город, так ещё и из гостиной и спальни имелся выход на просторную террасу. Широкие окна в пол добавляли пространства и света. Спальни, туалетные комнаты, гардеробные, даже отдельный будуар, просторная гостиная с газовым камином плавно переходила в столовую, которая была отделена от кухни перегородкой из матового стекла и латуни. Керамогранит, отделка стен, дизайнерские люстры, турецкие ковры, безделушки, диваны, светильники, посуда, бытовая техника, постельное бельё… В квартире было предусмотрено всё. Сделав перерыв на обед, они заказали пиццу и роллы, а к вечеру заполнили шкафчики и холодильник, заказав продукты через доставку. Весь день Маша вместе с Соней занималась обустройством, раскладывая вещи детей и своп собственные, выгуляла собаку, позвонила в агентство по подбору персонала и попросила подобрать им домработницу. А также написала своему агенту, сообщив о новом месте жительства. Потом они вместе с Соней готовили ужин, кормили и купали детей. Когда няня отправилась укладывать девочек спать, Маша, наконец оставшись одна, поняла, что выдержка изменяет ей. Войдя в свою комнату, большую часть которой занимала огромная кровать, она подошла к окну во всю стену, посмотрела на огни Минска и вдруг поняла, что не может здесь находиться, просто задыхается. Держать лицо, изображая спокойствие и безмятежность перед детьми и Соней, у неё просто больше нет сил. И эта роскошная квартира, холодная, неуютная, чужая, в которой ей предстояло провести ночь и, возможно, всю дальнейшую жизнь, показалась вдруг золотой клеткой, из которой захотелось бежать без оглядки. Быстро одевшись, девушка схватила рюкзак и ключи и, стараясь производить как можно меньше шума, покинула квартиру.

Лигорская не знала, куда пойти. И хоть Минск был для неё родным городом, в нём не было никого, кому она могла бы просто позвонить этим промозглым вечером и поговорить. Если только своим старым друзьям, с которыми она не общалась с тех самых пор, как встретила Гордеева. Их номера Маша помнила наизусть. Они всё так же были забиты в её телефоне. Вытащив мобильный, девушка нашла первого, кто попался в списке, и нажала на вызов. На звонок долго не отвечали, но вот она услышала знакомый голос…

— Жека, привет! Это я… — севшим голосом сказала она. И так захотелось, как раньше, увидеть своих друзей, поговорить с ними, возможно, даже поплакать…

— Кто я? — услышала девушка в ответ.

— Машка Лигорская, ты не узнаёшь меня?

— Нет! Я такую не знаю! — ответил Жека и отключил связь.

Не совсем понимая, что происходит, девушка попробовала снова набрать парня, но в ответ механический голос ответил ей, что вызываемый абонент недоступен.

И тогда до неё дошло. Бывшие товарищи больше не желали её знать. И в общем-то, они имели на это право. Это она предала их, отвернулась, променяла на роскошную жизнь, деньги, благополучие и мужчину, который, как оказалось, снова не стоил того. Она забыла их, отказалась и не вспомнила бы, если бы жизнь не сбросила её с вершины, на которую она вознеслась, возомнив, что достойна того избранного общества и такого мужчины, как Антон Гордеев. И вот итог. Как там говорят, кто высоко летает, тому больно падать? И Маше было больно, а ещё холодно и очень одиноко. И хотелось хоть чем-то спастись, чтобы заглушить эти чувства. На её пути попался магазин, в который она и зашла. Купив бутылку вина, девушка попросила откупорить её, и, присев на лавочке, в сквере, сделала глоток, потом ещё один… Маша пила вино прямо вот так, из бутылки. Она чувствовала, как обманчивое тепло согревает внутри. По её щекам текли слёзы, а она даже не пыталась их остановить. Вино глушило боль, обиду, раненое самолюбие. От него становилось чуточку легче. Этой холодной декабрьской ночью в нём Маша нашла единственное своё спасение.

Глава 13

Антон женился в конце марта. А в январе впервые в интервью Маша призналась, что с Гордеевым они расстались. Скрывать это дальше, изображая семейное счастье, казалось невозможным. Мужчина всё чаще стал появляться со своей невестой на публике, и та, выставляя напоказ их отношения, демонстрировала их в соцсетях. Лигорская не стала ни в чём обвинять Антона. Она спокойно и без эмоций пояснила, что они не смогли стать семьёй. Так бывает, любовь прошла. И пожелала бывшему возлюбленному счастья. Но её сдержанность и напускное равнодушие, конечно, не могло обмануть журналистов. И скоро некая часть правды, которая касалась романа Антона и Елизаветы, всплыла наружу. Пусть они не были людьми публичными, которым важно было мнение толпы, волна хейта и критики, обрушившаяся на них, не могла не затронуть. Их имена полоскали в высших кругах обеих столиц не одну неделю. И даже некоторые партнёры Гордеева, для кого порядочность и чистоплотность была не пустым звуком, отказались с ним работать. Ведь то, как поступили эти оба, иначе, чем подлостью и предательством, не назовёшь. Лизу называли гнусной раз лучницей, которая разрушила счастье Маши и Антона, а Гордеева подлецом, который польстился на прелести юной спортсменки и богатой наследницы в то время, когда дома его ждала беременная жена. А Маша выступала в роли обманутой жертвы, брошенной с маленьким ребёнком на руках. Безусловно, все были уверены, что Лигорская переживает, просто держит лицо на публике. И это прибавляло ей уважения и восхищения. Её жалели, сочувствовали. а где-то в тайне и радовались. Ведь даже таким знаменитым красоткам изменяют и их бросают, и маленький ребёнок этому не помеха. Что уж тогда говорить про них, простых смертных?

И все они были, в общем-то, недалеки от истины. Маша переживала. Оставаясь одна в своей спальне, она плакала в подушку. Но утром, когда готовила Катюше завтрак или качала на руках Сашеньку, улыбалась, шутила, смеялась и выглядела безмятежно-спокойной. Она не могла позволить себе показаться перед дочками заплаканной, грустной или больной. Катюша, которая была искренне привязана к Гордееву, часто спрашивала, почему они уехали из Санкт-Петербурга и отчего дядя Антон не живёт больше с ними. Маша, конечно, ссылалась на занятость Гордеева, не зная, как рассказать маленькой дочке правду, где найти слова и как объяснить.

Маша отпустила Антона, но сердцем была всё ещё с ним. Цветы, подарки и драгоценности, которые время от времени доставлялись курьером, красноречивее любых слов говорили о том, что и он помнит. Да и могло ли быть по-другому? Ведь между ними были столько всего и всё это невозможно было просто перечеркнуть или стереть из памяти. Но встреч с Антоном девушка не искала. Ни разу после расставания они больше не встречались.

Гордеев, конечно, бывал в Минске, и, безусловно, он приходил в их квартиру, чтобы увидеть дочь и навестить Катюшу. Со слов старшей дочки и её няни, она знала, что не единожды он увозил их к себе в отель или же просто гулял вместе с ними в парке, недалеко от дома. Конечно, и в финансовом плане мужчина был очень щедр, оплачивая няню и домработницу, все коммунальные платежи текущие расходы, а также ежемесячно переводя на счёт Лигорской внушительную сумму денег. Они ни в чём не нуждались, и пропадать на съёмках недели напролёт у Маши не было нужды. Но сидеть в стенах этой огромной роскошной квартиры, снова и снова возвращаясь мыслями к счастливому прошлому, где был Антон, она не могла. Её ранил каждый пост Елизаветы Аверьяновой. сердце всё так же жгло от ревности и невозможности что-либо изменить. Она смеялась и позировала перед камерами, принимая приглашения и посещая всевозможные мероприятия, которые раньше не любила, писала посты в соцсетях и, фотографируя подарки, драгоценности и цветы, намекала на новые отношения. Она позировала перед фотокамерами, поражая стройностью, изяществом, красотой и драгоценными камнями, а глаза оставались пусты. Конечно, слухи о новых отношениях были выдумкой. Ведь даже мысль о подобном казалась кощунством, но Маша отчаянно их подогревала. Девушка сильно похудела, нагружая себе всё больше ролями и проектами, и пусть худоба её отнюдь испортила, но предел возможностям тоже существовал. Держать лицо, улыбаться, казаться беспечной, когда горло перехватывало от слёз, посещать всевозможные мероприятия, которые в другое время она вообще игнорировала, и при этом ещё и работать, стоило Маше Лигорской неимоверных усилий. Напряжение, которое не отпускало все эти месяцы, стало проявляться в лихорадочном блеске зелёных глаз, нервном движении рук и дрожащей улыбке. Она пыталась глушить его вином, но становилось только хуже.

Маша была на съёмках в Павловске. В один из тех немногих свободных дней её партнёр по фильму достал два пригласительных билета в Мариинский театр и предложил Маше составить ему компанию. Конечно, когда Лигорская жила в Санкт-Петербурге с Гордеевым, они бывали в Мариинке на премьерах, занимая отдельную ложу. И пусть Маша не много понимала в опере или балете, но оценить по достоинству мастерство и талант в любом виде искусства, естественно, могла. А ещё красоту, которая просто завораживала. И конечно же, каждый раз не меньшее впечатление на неё производил и сам театр. Старинное здание в бледно-бирюзовых оттенках, украшенное лепниной, колоннами, портиками и балюстрадами, являлось центром культурной жизни столицы и местом, где каждый хоть раз мечтал побывать. А уж от внутреннего убранства огромного зала и вовсе захватывало дух. Голубой бархат в обивке кресел, витые колонны, роспись потолка, позолоченная лепнина, хрусталь люстр, занавес, свет, оркестр и публика каждый раз вызывали восхищение, восторг и благоговейный трепет.

Вечер обещал подарить множество положительных эмоций, радуя прекрасной музыкой в исполнении одного из самых лучших симфонических оркестров, постановкой, игрой и голосами. Устроившись в боковой ложе бельэтажа, который отгораживал их от остальных зрителей бледно-голубыми портьерами, украшенными золотой бахромой, Маша намеревалась насладиться этим вечером. Из ложи, обещавшей уединение, открывался потрясающий обзор не только на сцену, но и зал в целом. До начала музыкального спектакля ещё оставалось время и, приставив к глазам маленький золочёный театральный бинокль, девушка решила украдкой осмотреться. В театре часто можно было встретить известных людей, и не только из России. Было просто любопытно. Стараясь не привлекать к себе особого внимания, Лигорская скользнула взглядом по бельэтажу напротив. Потом она чуть наклонилась вперёд, заглянула в царскую ложу, что располагалась на том же бельэтаже, что и их ложа, только находилась как раз напротив сцены. Царская ложа считалась самым дорогим местом в Мариинском театре, предназначенном не для простых смертных и даже не для деятелей театра или кино, пусть даже знаменитых, внёсших немалый вклад в развитие искусства. Чаще всего в ней бывали представители верхушек власти или высшие чины иностранных делегаций. Но сегодня… Маша резко отстранилась и опустила бинокль, чувствуя, как гулко забилось сердце в груди. Сегодня царскую ложу занимал Антон Гордеев, его новоиспечённая супруга и ещё одна пара, скорее всего, родители Елизаветы, потому что мужчина уж точно был Маше знаком. Год назад она уже встречалась с ним на ипподроме. Это он тогда сопровождал свою дочь…

Лигорская прикусила губу и отвернулась, стараясь сохранить спокойствие и сосредоточиться на изучении программки к опере, которая вот-вот должна была начаться. Но всё это теряло смысл. Несмотря на то, что её с Антоном разделяли десятки метров, Маша чувствовала его присутствие почти осязаемо. И остро понимала, как же она соскучилась. Не зря девушка полгода избегала даже случайных встреч с ним.

Она могла смотреть только в одном направлении, с жадностью рассматривая чету Гордеевых. Вот Лиза, чуть наклонившись к мужу, так собственнически коснулась ладонью его колена, что-то шепнула на ушко, улыбаясь и не сводя с его профиля огромных синих глаз. Не оборачиваясь к ней, Антон чуть заметно улыбнулся в ответ и что-то ответил. Его взгляд, сосредоточенный и задумчивый, был устремлён к сцене. А в том, как он сидел, чуть откинувшись на кресло и закинув ногу на ногу, присутствовало некое равнодушие, что ли… Маша не могла сказать, что Гордеев был поклонником оперы или балета, но в театр приходят не только за тем, чтобы насладиться искусством. Аверьяновой наверняка просто хотелось засветиться в высшем свете северной столицы, занять то место, которое принадлежало ей, Маше Лигорской, его гражданской жене. Возможно, Лизе просто хотелось стереть из памяти людей этот факт, который был недоразумением и ошибкой, и дать понять всем, что теперь только она законная супруга Антона, его спутница по жизни и обладательница его сердца. Впрочем, возможно, Елизавета и вовсе о ней думать забыла. Вот уже несколько месяцев на её пальчике красовалось обручальное кольцо, украшенное бриллиантами, а юное хорошенькое личико светилось ликованием и любовью. А Маша Лигорская… Какая разница, что с ней и где она, раз Антон Гордеев принадлежал теперь ей на законных основаниях?

А Антон? В том, что он помнил о ней, Лигорская не сомневалась. Но её интересовало другое, как ему живётся теперь без неё? Счастлив ли он в браке? Сумела Лиза изгнать из его сердца чувства к Маше? Скучает ли он, вспоминая, и не сожалеет ли о том, что всё разрушил? Ответы на эти вопросы были жизненно необходимы девушке, но правды она никогда не узнает. Она не спросит, а он не скажет…

Но вот уже в зале приглушили свет люстр, на сцене вспыхнули софиты и тяжёлый занавес поднялся. Зазвучали первые звуки оркестра, а Маша снова поднесла бинокль к глазам. Она даже не взглянула на сцену. Её не интересовало, что происходит в спектакле. Лигорскую занимала только царская ложа и мужчина, которого она всё так же любила. А его взгляд был устремлён на сцену и как будто в никуда. И Маше казалось, за то время, что она наблюдала за ним, он даже не моргнул. Ладонь его супруги так же покоилась у него на колене, но всё внимание теперь было сосредоточено на сцене. Лизе как раз всё происходящее было очень интересно, Аверьянова же изучала искусство…

Маше не хотелось привлекать к себе внимание и, опуская бинокль, она какое-то время просто сидела, сжимая его в руках и глядя прямо перед собой, как будто прислушиваясь к себе… Предательство Гордеева её не просто ранило. Казалось, он убил её, как будто взял пистолет, навёл курок и выстрелил прямо в сердце. И все эти месяцы в груди кровоточила дыра. Всё это время Маша боялась встречи с Антоном, зная, что ей будет снова больно… Но сейчас, когда они встретились, пусть даже не лицом к лицу, она всё равно рада этой встрече. Девушка снова поднесла бинокль к глазам и вздрогнула. Бинокль выпал из рук, а её всю как будто жаром окатило. Антон больше не смотрел на сцену, погрузившись в происходящее или собственные мысли. Как будто почувствовав чей-то взгляд, он обернулся и увидел её… А Маша, застигнутая врасплох, подавила в себе желание вскочить и немедленно покинуть зал. Заёрзав на стуле, она попыталась незаметно отодвинуться в глубь ложи, спрятавшись за бархатными портьерами. И ей это удалось, вот только терпения не хватило прятаться долго. Пытаясь скрыть улыбку и кусая губы, девушка чуть-чуть выглянула из-за портьеры и встретилась глазами с Гордеевым, который не сводил взгляда с их ложи.

— Маша, что-то случилось? — обернулся к ней её партнёр, известный актёр, любимчик публики, особенно девчонок.

— Нет, всё в порядке! — отозвалась она, улыбнувшись ему и обернулась к сцене, пытаясь вникнуть в происходящее действие и ничего не понимая. Кажется, всей собой она чувствовала взгляд Антона и, сжимая губы, пыталась не улыбаться, но на щеках всё равно расцветали ямочки, и девушка ничего не могла с собой поделать.

Лигорская едва дождалась антракта и, покинув ложу, вышла в фойе. Её лихорадило, и внутри как будто разгорался пожар, сметая на своём пути все здравые доводы, которые этим вечером вдруг перестали иметь существенное значение… В другом состоянии Маша постаралась бы избежать встречи с семейством Гордеевых-Аверьяновых, но этим вечером почему-то хотелось, чтобы они увидели её красивой, веселой, счастливой… Её партнёр, Даниил, принёс из буфета два бокала холодного игристого вина. Отойдя чуть в сторонку, чтобы не привлекать к себе ненужное внимание, они неторопливо потягивали его и, вспоминая недавний смешной казус на съёмочной площадке, смеялись от души.

И этот её смех… Даже сквозь шум голосов людей, которые толпились в фойе, Антон слышал только его. Её смех, нежный, заливистый, как звон весеннего ручья… Даже если бы Антон не увидел её в ложе, он бы всё равно почувствовал её. Он не понимал, что говорит жена и её родители, даже не соображал, что отвечает сам. Сжимая руки в карманах брюк, он постоянно оборачивался, пытаясь рассмотреть её сквозь толпу, и видел её точёную фигурку, которую облегало маленькое чёрное платье, и завитые в локоны рыжие волосы, красиво уложенные и блестящие. Маша о чём-то непринужденно разговаривала со своим партнёром, который не сводил с неё глаз. Лигорская стояла к нему вполоборота. И он мог разглядеть, как трепещут тёмные ресницы, так похожие на крылья бабочки, и на щеке играют ямочки…

Антон отворачивался, переводя взгляд на Лизу, и собственная жизнь последние полгода казалась ему такой опостылевшей. Он не мог вспомнить, когда чувствовал себя по-настоящему счастливым. Почти год он делал то, что должен был, отключив эмоции. А сейчас они накрывали с головой и сдерживать их не было ни сил, ни желания. Антон безумно соскучился и готов был послать подальше жену и её родных, только бы побыть с Машей наедине хотя бы несколько минут, увидеть её глаза и улыбку, услышать голос, взять за руку.

Гордеев снова обернулся и сквозь толпу всего на мгновение их взгляды встретились.

Прозвенел звонок. Антракт закончился. Все присутствующие стали расходиться по своим местам. И Маша тоже заняла своё кресло в ложе, выждала, когда погаснет свет и обернулась к царской. Аверьяновы в полном составе занимали свои места, а вот стул, где сидел Антон, был пуст…

— Я отлучусь ненадолго! — склонившись к Даниилу, шепнула Маша.

— Конечно, — кивнул мужчина.

Лигорская вышла из ложи, прикрыв двери. На мгновение зажмурившись, она прижалась к ним спиной, чувствуя, как громко, с перебоями бьется сердце в груди, а потом, оттолкнувшись, пошла к лестнице. Ковровые дорожки заглушали звук её шагов, не нарушая тишины, царившей в фойе. Подойдя к лестнице, девушка взглянула вниз. Гордеев стоял на площадке, пролетом ниже и сунув руки в карманы брюк, смотрел на неё снизу-вверх.

— Давай сбежим отсюда? — первым заговорил он, не отпуская её взгляд.

— Давай! — улыбнувшись, кивнула девушка и стала спускаться вниз.

Когда между ними осталось всего несколько ступеней, Антон вытащил руку из кармана и протянул девушке, а она, не раздумывая, приняла её. Их пальцы тут же переплелись. Вниз они уже спустились, держась за руки. У ступеней театра их уже ждал автомобиль. Гордеев предусмотрительно распахнул перед девушкой заднюю дверцу, и Маша, не думая ни о чём, забралась в салон. На сиденье лежал огромный букет розовых роз, который предназначался только ей. Девушка засмеялась, прижимая к себе цветы, и, откинувшись на подголовник сиденья, стала смотреть в боковое окно. Вечерний Санкт-Петербург, бархатно-синий, душистый, утопающий в золотисто-серебристой подсветке, проносился мимо, а Лигорская чувствовала, как будоражит её всё происходящее, разрастаясь внутри безмерным ощущением счастья. Этим вечером забыты были обиды, предательства и слёзы. Прощать было не больно и не страшно, когда это того стоило. А Антон определённо стоил того. Она не встречала такого другого, как он. И никто другой её не любил так, как он. А его жена… Да плевать! Их связывает только штамп в паспорте. А Маше снова так хотелось быть любимой и счастливой.

Мужчина привёз её в ресторан «Terrassa», где для них уже был заказан столик на открытой веранде, уединённый и обособленный, спрятанный под куполом, с восхитительным видом на Казанский собор с его колоннадой и изумрудным куполом, на петербуржские крыши и бескрайнее ночное небо, где на горизонте собирались кучевые облака, обещавшие обрушить на город первую майскую грозу. На столе горели свечи, отражаясь бликами в хрустале и серебре посуды. В бокалах искрилось вино, а на тарелках остывала еда, что-то изысканное, любимое Машей. Они молчали, дожидаясь пока официант обслужит их и уйдёт, только глаза то и дело встречались. И то, как он смотрел на неё, в неё, вызывало дрожь.

— Как у тебя дела? — первым заговорил Гордеев, когда официант, наконец ушёл, оставив их одних. — Как ты живёшь теперь? Журналисты приписывают тебе новые отношения… С ним, да? — спросил мужчина, чуть склоняясь к ней и накрывая её руку своей. — Вы чудесно смотритесь вместе, и ты, безусловно, заслуживаешь лучшего. Так кто он? — не сдержавшись, спросил Антон.

— Думаешь, я пошла бы с тобой, если бы у меня были отношения? — улыбнувшись, спросила девушка, переплетая свои пальцы с его. — Даниил — мой коллега по съёмочной площадке. Он известный актёр. Мы снимаемся с ним в новом фильме под Павловском! Сегодня у нас выходной, и мы решили провести его с пользой! Только и всего… А как я жила… Я но знаю! — честно призналась девушка. — Много снималась, пропадая неделями на съёмочной площадке, в другом городе, в чужой стране. Посещала всевозможные светские мероприятия, смеялась, веселилась, позировала перед фотокамерами, флиртовала и кокетничала с мужчинами, обещала многим свидания. И даже приняла предложения сняться в откровенной фотосессии для мужского журнала. Тебе назло… Я жила или заставляла себя жить, а ночами ревела в подушку и скучала по тебе. Для меня чужим, холодным и безликим стал Минск, из которого я бежала при каждом удобном случае. И невыносимы те тысячи километров, что разделили меня с Питером и тобой! Вот как я жила! — честно призналась девушка.

На столике рядом с тарелкой Антона вспыхнул экран телефона, и, прежде чем мужчина нажал на кнопку, выключая его, девушка успела прочесть: «Лиза».

— А она? Они? Как ты всё это объяснишь ей? — перехватив его взгляд, спросила Маша.

— Никак! Это неважно сейчас! И к нам с тобой вообще не имеет отношения!

— Красиво звучит, мы с тобой…

— Мы с тобой и есть одно целое, Маша. Лизе придётся с этим смириться. Ты моя, и я тебя никому не отдам. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, пусть даже в этой нашей тайне.

— Возможно, это неважно сейчас! Но этот вечер ведь закончится… — напомнила девушка, делая глоток игристого вина.

— Возможно, — кивнул Антон и взглянул на часы у себя на запястье. — Через семь часов. А это много, очень много после всех этих месяцев без тебя. Знаешь, что я почувствовал, когда увидел тебя в ложе? — спросил мужчина.

Он говорил негромко и не сводил с неё взгляда, который ласкал, точно так же, как и его вкрадчивый, бархатный, спокойный, ласковый голос.

— Что же? — улыбнувшись, поинтересовалась девушка и услышала, как первые капли дождя, застучали по стеклянному куполу. Близилась гроза, и яркие вспышки молний озаряли сизым светом тяжёлые облака, нависшие над городом. До них то и дело доносились раскаты грома, которые всё возрастали, но Маша и Антон даже не помышляли о том, чтобы уйти отсюда. Наоборот, здесь, на террасе ресторана, в самом центре города, населенного миллионами людей, огороженные стенами дождя, они чувствовали себя обособленными, скрытыми от всего мира. Они были одни. И только прекрасный город за завесой дождя расплывался золотистыми огнями. И никто в целом мире не мог бы им сейчас помешать. Маше очень хотелось, чтобы дождь шёл всю ночь…

— Жизнь… Эти месяцы без тебя… Они были мёртвыми и холодными. Единственной моей отрадой стали те дни, когда я приезжал в Минск, приходил к тебе домой, брал на руки Сашеньку, заглядывал в её глазки, вдыхал её тепло и запах. Мне было больно и тяжело уходить и жить с осознанием собственной вины. Меня тянуло к вам, но как же потом тяжело было возвращаться в Питер к другой жизни и людям, которые ничего для меня не значили.

— Но человек ко всему привыкает! — заметила девушка.

— Ты привыкла? — задал встречный вопрос мужчина.

_ Нет, — покачала Маша головой. — Хотя очень старалась, но у меня не было выбора. Ради детей я должна была, но знаешь, мне было бы легче, если бы я знала, что ты счастлив, влюблён. Осознание нелепости происходящего не позволяло смириться и отпустить, вызывая гнев и бессилие. Но возможно, однажды, ты станешь счастливым с ней!

— Ты правда в это веришь? Я счастлив сейчас, с тобой. Счастлив от того, что снова вижу тебя, слышу твой голос и держу за руку, — прошептал в ответ Гордеев. — Я люблю тебя, как и прежде… Нет, даже больше, потому что я знаю, как это жить без тебя…

— Это странная любовь. И это добровольный плен! Сейчас я не могу тебе противостоять, да и не хочу. Я правда так соскучилась. И сегодня, когда увидела тебя с ней в ложе, поняла, что давно простила. Мне так захотелось к тебе. Я не уверена, что знаю, как будет после того, как придёт рассвет…

— Я тоже этого не знаю, но отпускать и терять тебя больше не хочу. Мне жизненно необходимы твоё тепло и нежность. Но так будет не всегда, поверь. Я не смогу с ней до конца жизни…

— А она об этом знает? И вообще, она догадывается о том, почему ты на ней женился?

— Я не спрашивал. Вопрос, который касается моего отца, решается на уровне правительства и ФСБ. Окончание этого дела развяжет мне руки! Но я не уверен, что это случится через месяц или даже через год! Ты готова подождать?

— Ты долго не выдержишь вот так… — заметила не очень уверенно девушка.

— Я выдержу. А ты?

— И я, ведь другого такого, как ты, я в жизни не встречала и вряд ли найду тебя хоть в ком-то.

— Я отнюдь не идеален.

— Я знаю, но тем не менее, ты заставил меня поверить в то, что любовь может стать раем… и адом тоже. Умереть и воскреснуть, оправдать всё и подарить новые надежды… Я не знаю, на сколько меня хватит, Антон, — честно призналась девушка. — Я чувствую себя заложницей вот этого всего. Потому что сердцем буду рваться сюда всегда, а Лиза в соцсетях будет выкладывать ваши совместные фото.

— Но ты-то знаешь, что за ними ничего не стоит. Ей хочется покрасоваться перед светской публикой, и пусть… Это не имеет никакого значения для нас с тобой.

Они просидели под куполом до закрытия ресторана. Разговаривая, смеясь и встречаясь взглядами, Маша и Антон больше не касались в разговоре темы сложного семейного положения Гордеева и того, как всё будет теперь между ними. Да и будет ли вообще? Они ели и пили вино, что-то вспоминая, но больше говорили о Сашеньке и Катюше, их успехах и достижениях, Машиных сыгранных ролях и будущих картинах… Им было так хорошо, а время как будто остановилось. Когда они вышли из ресторана, гроза закончилась, но с деревьев ещё капало, на брусчатке тротуаров отражался свет фонарей. Было свежо, и, как при первой их встрече, Антон предложил девушке свой пиджак. Она просунула руки в рукава и закуталась в него, а он взял её за руку и повёл за собой, отпуская водителя и автомобиль. Они брели бесцельно по огромному ночному городу, не торопясь и ни о чём не жалея. А потом снова пошёл дождь. Они смеялись и бежали под серебряными холодными каплями, а после прятались в арке одного из тех домов, которые обступали с двух сторон канал Грибоедова. Маша всё так же смеялась, прижимаясь спиной к стене, и Антон смеялся тоже, стоя рядом и опираясь руками о стену по обе стороны от её плеч. Влажная свежесть забиралась под пиджак, заставляя девушку дрожать, а может быть, всё дело было в близком присутствии мужчины, в его тепле, запахе, силе и дыхании, которое касалось виска…

— Ты моя слабость, Маша, — негромко сказал он. — Ты моя обезоруживающая слабость, — с некоторой задумчивостью повторил он, не отводя от неё взгляда.

Девушка промолчала в ответ, просто подняла к нему лицо. Губы её чуть приоткрылись, и, не в состоянии более сдерживать себя, мужчина прижался к ним, целуя страстно и жадно.

А рассвет они встретили на стрелке Васильевского острова. Да и могло ли быть по-другому, ведь это место стало колыбелью их счастья. Они всю ночь блуждали по городу, но в конце концов дороги всё же привели их сюда. Их обоих уже ждали машины, и пора было прощаться. Новый день диктовал свои условия. Антону нужно было домой, его ждал долгий насыщенный рабочий день в офисе, а Маше в Павловск, на съёмки. Но Гордеев держал её за руку и не хотел отпускать. Где и когда они встретятся снова? Они оба не знали и не могли что-либо обещать, но и расстаться не хватало сил. Антон разжал её руку первым и пошёл к машине, а Маша отвернулась, чтобы не видеть, как он уезжает. Ей тоже нужно было последовать его примеру, но… Она задержалась на несколько минут и вытащила из сумочки мобильный телефон, сфотографировала это майское раннее утро, лёгкой дымкой плывущее над рекой.

«Ну уж нет, госпожа Аверьянова-Гордеева, не дам я вам жить в блаженном неведении», — подумала Лигорская и, недолго думая, вошла на свою страничку в соцсети, загрузила это фото.

«Прятки — наша любимая игра», — многозначно и завуалированно подписала девушка, будучи уверенной, что Лиза увидит, прочтёт и всё, конечно же, поймёт.

Глава 14

Маша вернулась из Павловска в середине июня, уставшая, ещё больше похудевшая, но счастливая, потому что ей предложили одну из главных женских ролей в фильме с хорошим бюджетом, талантливым профессиональным режиссёром, отличной командой, небанальным сюжетом и достойным гонораром. Будучи достаточно известной, востребованной актрисой как в Беларуси, так и в России, Маша теперь получала хорошие деньги, которые могли бы позволить ей отказаться от помощи Гордеева. Но Антон, конечно, и слышать об этом не хотел. А Маша, по правде сказать, не знала, куда девать деньги. Благодаря Антону, у неё была роскошная квартира в самом центре Минска, дорогая машина и личный водитель, домработница, няня для детей, целая коллекция драгоценностей, меха и полный гардероб брендовых вещей. Она могла позволить себе поехать отдохнуть в Эмираты, на Маврикий или Мальдивы, посещать вечеринки и закрытые мероприятия, театры, выставки, рестораны. У её детей было всё, что она мечтала им дать, а её карьера актрисы стремительно поднималась вверх, и на полке в гостиной появлялись новые награды. Всё это, безусловно, не могло не радовать. И она радовалась, и гордилась собой, но это не могло заполнить пустоту внутри и прогнать ночную тоску, которая вызывала бессонницу. Новые знакомства кружили в водовороте тусовок и веселья. Маша смеялась, разбавляя его бокалом вина, а внутри она была сломлена и слаба. Внешняя мишура не могла залечить раны, они были слишком глубоки, а ей так хотелось стать прежней — сильной, независимой, свободной…

Маша смеялась в кругу новых сомнительных друзей, а хотелось к Гордееву.

После той их встречи в Санкт-Петербурге, они не виделись больше. Даже не созванивались и только роскошные букеты цветов, которые снова и снова приносили ей в трейлер, говорили о том, что он помнит, но этого было мало. Они не договаривались о новой встрече, и увидятся ли снова, она не знала. А ей то страстно этого хотелось, то, наоборот, она понимала, что им лучше больше никогда не встречаться. Чем скорее она его забудет, тем будет лучше. Близился её двадцать седьмой день рождения.

Возвращаясь с теннисного корта, девушка думала о том, что вечеринки, наверное, не избежать, и друзья не поймут, если она не устроит праздник. А она устала от напускного веселья. Хотелось куда-нибудь в тихий уголок, где нет людей, где не нужно притворяться и можно даже не разговаривать. Девушка думала о Василькове, где давно не была. И понимала, что вырваться хотя бы на пару деньков снова не получится…

Поднявшись на свой двадцать четвёртый этаж, она открыла квартиру своим ключом и успела даже подумать о том, что не мешало бы выйти вечером с детьми погулять в парк, как вдруг услышала в гостиной веселую возню, смех детей, восклицание и лай Пушка. Сквозь вот эту общую какофонию прорывался мужской голос, который мог принадлежать только одному человеку — Гордееву. Маша осторожно убрала ракетку, сняла кроссовки, постояла в холле несколько минут, будто собираясь с мыслями, и двинулась вглубь квартиры. Остановившись в проёме двери, она прижалась плечом к косяку, всё так же никем не замеченная, и закусила нижнюю губу. Антон сидел на ковре у камина, держа на коленях Сашку, а Катюша и её собачка были рядом. Девочка демонстрировала мужчине рисунки, которые она нарисовала в детском центре развития, декламировала стихи как на русском, так и на английском языках, а также показывала всё, чему научилась на уроках танцев. Под ногами у них вертелся Пушок, не отставая от своей маленькой хозяйки, и восторженно лаял, а Сашенька смеялась, агукала, хлопала в ладоши и тянулась к старшей сестре. Смеялся и Гордеев, и от этой идиллической картинки, в которой не хватало только её, у Маши на глаза навернулись слёзы. А ведь так могло бы быть каждый день, и их счастью не было бы конца. Наверное, Маша могла бы сейчас просто потихоньку покинуть квартиру и до темноты гулять по летнему городу, пока Гордеев, не дождавшись её, уйдёт, как случалось раньше, но ей ведь хотелось совсем другого…

— Привет! — сказала она, тем самым обнаруживая себя. — А у вас весело! — заметила она и, оттолкнувшись от дверного косяка, пошла к ним навстречу.

Мужчина обернулся — и взгляды их встретились всего на мгновение, правда. Маша почти сразу прикусила нижнюю губу и смущённо опустила ресницы, а на щеках расцвели ямочки, которые не могли скрыть улыбки.

Потом они вместе готовили ужин, кушали, убирали со стола, а после и вовсе решили спуститься вниз и погулять в парке. Маша и Катюша прихватили роликовые коньки и защитные комплекты. намереваясь прокатиться по тротуарам, смеясь, лавируя меж прохожими и едва удерживая равновесие. А Антон шёл за ними с коляской, в которой уже спала семимесячная Сашенька. Домой, в квартиру, они вернулись ближе к одиннадцати, когда на город опустилась короткая прозрачная летняя ночь… Маша помогла няне выкупать и уложить спать детей. Во внезапно притихшей огромной квартире они оказались с Антоном один на один. Пока Лигорская занималась детьми, Гордеев заварил свежий чай и разлил его по чашкам, погасил свет в гостиной, оставляя только бра на кухне. И когда девушка вошла, он сидел у стола, задумчиво помешивая ложечкой чай. Маша забралась в кресло напротив и пододвинула к себе чашку.

— Итак, что дальше? — первой заговорила девушка, нарушая, молчание между ними.

— Я знаю, что должен уйти, — ответил мужчина, поднимая к ней глаза.

— И я знаю, что ты должен уйти, но также понимаю, что я не хочу тебя отпускать! — негромко ответила она, встречая его взгляд. — И плевать мне уже на штамп в твоём паспорте. Наверное, это зависимость. И тут в пору вспомнить о гордости, а мне и на неё плевать. Для меня просто очень важно знать, что я, как и прежде, в твоём сердце…

Гордеев порывисто поднялся, шагнул к ней, развернул кресло и, опустившись перед ней на колени, поднял глаза.

Ощущение счастья, от которого хотелось плакать и смеяться, снова рождалось в душе каждый раз, когда Маша встречала взгляд Гордеева. Именно он красноречивее любых слов говорил о том, что его женитьба и Елизавета Аверьянова ничего не изменили в его чувствах к ней. Они всё так же сильны и неизменны, а его семейное положение — это просто штамп в паспорте и обручальное кольцо на безымянном пальце, которое он не носил. Та ночь в Санкт-Петербурге позволила Маше простить его, отпустить обиды и даже смириться. Почему-то сейчас показалось: это того стоило. Она понимала, что за прошедшие после расставания месяцы, смогла примириться и взять себя в руки, чтобы жить дальше. Но противиться его любви и той слабости, которую вызывали в ней его руки и губы, не могла. Сил не было и желания. К тому же она не сомневалась, что его сердце принадлежит ей. Как будет дальше, Маша не знала, но догадывалась… А впрочем, не всё ли равно? Теперь ей уже не важен был итог. В конце концов, у неё было всё, о чём она мечтала. И любимый мужчина рядом, пусть даже чаще всего по утрам им придётся просыпаться не только в разных постелях, но в городах и даже странах. Но и это, наверное, не имело значения, главное, её уверенность в его любви. А он, конечно, найдёт возможности и варианты, которые позволят им быть вместе как можно чаще. И потом, разве можно жить с нелюбимыми? Ведь не может же Лиза Аверьянова не чувствовать, что нет у Гордеева к ней чувств, а жить, рожать детей, всё время притворяясь, невозможно. Пусть новоиспечённая госпожа Гордеева юная, но ведь отнюдь не глупая. Однажды она всё поймёт. Почувствует.

А потом придёт осень, зима, весна и снова лето… Подрастёт Сашенька, Катюша пойдёт в первый класс. У Маши будут новые роли, успешные фильмы и награды. Она будет ещё тщательнее оберегать свою личную жизнь, роняя случайные фразы в интервью, лишь намекая на то, что счастлива и любима. И однажды её избранник и личная жизнь покажутся окружающим просто эфемерной иллюзией, в которую перестанут верить. И даже она сама однажды устанет от бесконечной лжи, потому что Маша не из тех людей, которые могут довольствоваться отношениями на расстоянии и украденными встречами. Возможно, когда-нибудь Гордеев бросит Лизу. А может быть, наоборот, она родит ему сына, и однажды, разлюбив Машу, Гордеев другими глазами посмотрит на свою молодую жену. Возможно, когда-нибудь они смогут быть вместе, а может быть, наоборот, их судьбы так никогда и не соединятся. И вся её жизнь будет подчинена только одному — ожиданию. И в конце концов она примирится с этим. Что ж, наверное, так в жизни и должно быть. В противовес хорошему, для равновесия, даётся и что-то нелёгкое и горькое. Жизнь не идеальна, и кому, как не Маше, об этом знать…

— Неужели хоть на мгновение ты можешь сомневаться в этом? — негромко, вкрадчиво и хрипловато спросил он. — Так будет всегда. Ты навсегда в моём сердце, что бы ни случилось! И мне бесконечно дорог каждый шаг, который мы прошли и ещё пройдём вместе… — сказал он и уткнулся лицом в её колени.

А Маша зарылась пальцами в его волосы и улыбнулась, чувствуя при этом себя так, будто с души камень свалился, и ей стало легче дышать. Почти год она чувствовала себя проигравшей неудачницей, актрисой без рода и племени. Её терзала ревность и боль, но вот сейчас Гордеев был снова у её ног, готовый на всё. И пусть главного он не мог ей обещать, но теперь с Елизаветой Аверьяновой они поменялись местами. Пусть теперь ей будет плохо, пусть она терзается подозрениями и мыслями о том, где и с кем проводит время её муж. У кого отогревается от душевного холода и ищет нежности…

А потом были новые встречи с Гордеевым, который то приезжал в Минск по делам и неизменно останавливался в квартире Маши, то увозил девушку за границу или же на Финский залив. И пусть эти поездки не были длительными, но всегда напоминали яркий праздник. И каждый раз Лигорская что-то фотографировала и выкладывала, загадочными фразами подписывая каждый пост. Перца добавляли и розы, целые корзины роз и прилагаемые к ним драгоценности, которые присылал Антон. Безусловно, Лиза не могла не узнать и эти цветы, которые были выращены в оранжереях под Петербургом, и дорогие украшения из коллекции ювелирных магазинов Гордеева. И пусть госпожа Гордеева в ответ выкладывала их совместные фото на мероприятиях или в доме в пригороде Санкт-Петербурга, в котором сейчас они жили, это не имело существенного значения, даже если Маша позволить себе подобных фото не могла.

Лигорская знала, что её посты в соцсетях и случайно оброненные фразы ранят Елизавету куда больше, чем семейные фотографии и роскошь, которую жена Антона демонстрировала в своём блоге, пытаясь таким образом причинить боль Маше. В какой-то момент это перестало иметь значение для Лигорской, потому что всякой боли отмерен свой срок. Да и там, где жила искренность, преданность и любовь, как-то незаметно стало пусто. Раненое самолюбие и гордость больше не саднила. И Маша осознавала, что Антон — её дурная привычка, не более того. Она могла бы и без него, но такой подарок сделать Лизе не могла. И позволяя мужчине любить себя, понимала: он нуждается в ней куда больше, чем она в нём. В ту летнюю ночь, когда он остался ночевать в её квартире и постели, Маше показалось, что всё вернулось опять. И в первую очередь ощущение безмерного счастья, гармонии, умиротворения… Но она ошиблась. Лигорская снова красиво падала в то старое кино, коим были их отношения с Гордеевым. Но теперь, это была просто игра. И Маша играла в неё, теша самолюбие и развлекаясь. Её снова несло, а как остановиться, она не знала.

Но как-то раз ближе к вечеру, когда девушка возвращалась с дочками из парка, на мобильный телефон пришло сообщение: «Давайте поговорим. Я в Минске, через час буду ждать вас в кафе, у парка, который рядом с Вашим домом». Сообщение не было подписано, но Маша сразу поняла, кто его прислал. Конечно же, Елизавета Аверьянова не выдержала первой. Девушке вспомнились её пронзительно голубые глаза и то снисхождение, которое опалило Машу, когда-то на ипподроме. Ощущение торжества охватило её. Лигорская сразу решила никуда не идти. Не хватало ей ещё разборок с этой избалованной, самовлюблённой особой, а потом любопытство победило. Оставив детей на няню, Маша набросила на плечи норковую шубку, прихватила сумочку, телефон и закрыла за собой двери квартиры.

Она не стала отвечать Аверьяновой-Гордеевой и уточнять в ка ком именно кафе та её ждёт, предполагая, что это за заведение. Она догадывалась, о чём может пойти разговор, но что ответить Лизе, не представляла. Маша не собиралась что-либо обещать и, конечно, не жене Гордеева призывать её к честности и порядочности.

Машка шла, глядя исключительно себе под ноги. Вечерний город зажигал огни фонарей и витрин, а на тротуарах, под ногами, скрипел снег. Зима пришла рано в этом году, засыпав Минск снегом уже в начале ноября.

Лигорская вошла в кафе, немного опоздав, оглядела зал и сразу увидела Лизу. Та сидела за столиком у окна, глядя на вечерний город. Перед ней стояла чашка с кофе, к которому девушка даже не притронулась. Не совсем понимая, зачем она всё же здесь, Маша поправила волосы и, лавируя меж столиков, двинулась к Аверьяновой. Ситуация казалась до смешного абсурдной. Жена и любовница встречаются в ресторане, чтобы обсудить, как дальше им троим жить и быть.

— Добрый вечер, — поздоровалась Лигорская. — Неожиданно, — вырвалось с некоторой долей сарказма.

Лиза обернулась и взглянула на Машу.

— Добрый вечер, Маша. Присядьте! — предложила госпожа Гордеева, легко взмахнув рукой, на которой поблёскивало усыпанное бриллиантами обручальное кольцо.

— Хотите кофе? — спокойным, ровным тоном спросила Лиза.

— Нет, — покачала головой Маша, беззастенчиво рассматривая соперницу, красивую, ухоженную, грациозную и элегантную. Всё в ней кричало о достатке, принадлежности к определённым кругам общества, породе и уверенности в себе. Но от чего ж она сейчас здесь, в минском кафе? И сидя напротив какой-то заурядной актрисульки, отводит взгляд?

— Наверное, я всё же должна извиниться перед вами… — первой заговорила Аверьянова.

— Не стоит. Это несколько запоздало и не нужно сейчас, — парировала ей Маша, чувствуя, своё превосходство перед этой девушкой и едва ли не жалость. — Зачем вы здесь? Пожалуйста, только не говорите, как в кино, что хотели бы посмотреть в глаза той дряни, с которой изменяет вам муж. Я уверена, вы не станете сейчас предлагать мне несметные богатства в обмен на то, чтобы я оставила его. Вы, конечно, думаете, что я с ним только ради денег и, обуреваемая алчностью, попрошу у вас миллионы? — с нескрываемой иронией заявила Маша. — Зачем вы здесь, госпожа Гордеева? Вы же забрали его у меня, получили, добились своего, так радуйтесь и будьте счастливы. Он ваш муж, вы подходите друг другу во всех отношениях, разве вам этого мало? Ведь у сильных мира сего не принято говорить о чувствах, а тем более строить на этом отношения. Это мы, мещане и простые обыватели, можем себе их позволить, а для вас это же пошлость, — не унималась Лигорская. — Так в чём же дело?

— Я люблю своего мужа… — выдохнула Лиза. — Вы должны меня понять.

— Вы серьёзно сейчас? — сделала огромные глаза Маша. — Кажется, да! — усмехнулась она.

— Да, я серьёзно. Вы правы, наш брак не строился на любви. Он был просто выгоден нашим семьям, да и нам тоже. Ведь вы не могли не понимать, что только в ваших фильмах миллионеры женятся на красивых простушках. А в реальности подобное тянется к подобному. Так было и будет. Он не женился бы на вас. Не я, так другая стала бы его женой. Это когда-нибудь случилось бы. Но Антон, он… Он совершенно необычный и такой… Я не могла в него не влюбиться.

— Очень вам сочувствую. И знаете, я понимаю всё, что вы сейчас чувствуете. Подобное, конечно, тянется к подобному. Но Антон, простите, ваш муж, действительно человек необыкновенный, да и воспитывался и учился в Европе. Конечно, в бизнесе он неумолим и непреклонен, но в личной жизни для него многое значит любовь. Он любил меня, и мы собирались пожениться. Обстоятельства сложились против нас. А вы, как утверждаете, всё знали с самого начала. Но вы влюбились. И тут я вас понимаю. Не влюбиться в такого человека, как Антон, просто невозможно. И вам захотелось, чтобы его сердце принадлежало вам, но тут вышла заминка, не так ли? Вы приложили массу усилий, но так и не смогли заставить его забыть меня. А я не переставала любить вашего мужа, Лиза. И хотите вы этого или нет, мы будем связаны с ним навсегда нашей дочерью. Даже у простых смертных и смазливых простушек есть гордость и самоуважение.

Мы расстались с Антоном почти год назад. Я не смогла простить двойного предательства, но и вырвать из сердца свои чувства не получилось. Я убегала из дома на съёмки, оставляя на няню свою маленькую дочь, да и старшую лишала заботы, внимания и участия. Только чтобы не думать о нём. А это, как вы понимаете, не добавляет к вам симпатии, сочувствия и понимания. Но именно его вы пришли искать у меня, не так ли? Вы ведь хотите, чтобы я оставила его? Думаете, если я уйду с дороги, вы сможете завладеть его сердцем и занять в нём мое место?

— Я постараюсь сделать всё для этого!

— Старайтесь, и, возможно, однажды у вас получится! — усмехнулась Маша. — Но пока его сердце принадлежит мне. И я этим очень дорожу…

— Неужели вас до конца жизни устроит статус любовницы?

Маша пожала плечами.

— Возможно, однажды я устану от этого или просто разлюблю. Может быть, он остынет. А пока я наслаждаюсь его любовью, и плевать мне на условности. Вам придётся это принять, смириться и с этим жить, как и мне, раз так вышло. Ведь в нашем треугольнике ещё неизвестно, кто лишний! — сказала Лигорская, поднимаясь из-за стола. — Прощайте, госпожа Гордеева, и не отпускайте своего мужа, особенно по утрам! — напоследок сказала она и, отвернувшись, пошла к выходу.

Эта встреча с Елизаветой Гордеевой была ненужной и бессмысленной. Оставив неприятный осадок в душе, она ещё некоторое время не отпускала Машу и мало что изменила в сложившейся ситуации. По крайней мере, прошло ещё полгода, прежде чем девушка окончательно поняла, что устала от этих игр и бесконечного соперничества. Ещё там, в кафе, удовлетворив самолюбие, она перестала злиться и ненавидеть Аверьянову, но продолжила играть. А дальше были посты, в которых Маша то расставалась с Антоном, даря Лизе надежду, а потом снова были цветы и подарки. Они мирились, и всё начиналось сначала. В интервью Лигорская то говорила, что покончила с токсичными отношениями, отравляющими ей жизнь, то, наоборот, намекала на новый роман со старым партнёром. Их противостояние с Лизой продолжалось, как и отношения с Гордеевым. Машкиным козырем стала маленькая Сашенька, которую мужчина обожал и которая действительно навсегда соединила их двоих, Лизиным — штамп в паспорте.

Но эти непростые и запутанные отношения, которые уже не приносили Маше радости и счастья, а, наоборот, утомляли и изматывали морально, не были тем, чему её жизнь была подчинена. Девушке было двадцать семь лет. Казалось, не так уж и много, и всё же достаточно для того, чтобы начать жить не только эмоциями. У неё были дети, две замечательные крошки, её карьера актрисы и разнообразные роли, в которые она с удовольствием погружалась. Катюша осенью уже переходила во второй класс. Сашеньке в октябре должно было исполнится два года, и она была совершенно очаровательным, подвижным и нежным ребёнком. Часто, вглядываясь в её ярко-голубые глазки, слыша её голосок и заливистый смех, Маша думала о том, какими же особенными рождаются детки, зачатые в настоящей, большой человеческой любви. И всё чаще, игнорируя приглашения на приёмы и мероприятия, девушка предпочитала проводить вечера в компании детей, гулять с ними в парке, обедать в кафе, кататься на качелях и роликовых коньках, ходить по магазинам. В отличие от своей матери, Маша старалась быть своим детям другом. Иногда вспоминая Веру Михайловну, Лигорская не понимала, как же она могла любить одного ребёнка и не любить другого…

Свой двадцать восьмой день рождения Маша отмечала с чужими ей людьми, которые заполняли её жизнь последние два года. Они умели красиво жить, тратить деньги, знали все модные бутики и бренды, ездили отдыхать на дорогие курорты и были в курсе всех светских новостей. Тот круг людей, который окружал Машу в последние годы, составлял высший свет Минска, Москвы и Санкт-Петербурга. Эти люди не заморачивались сложностями и, не углубляясь в чужие драмы, предпочитали молчать о своих. Они ничего не знали о Маше, кроме того, что она была известной, востребованной актрисой, жила в красивой большой квартире и наверняка имела богатого покровителя, позволяя себе, как и они, не думать о счетах. Для праздника Маша сняла загородную усадьбу под Минском, и они чудесно провели время, чествуя именинницу, осыпая её цветами, подарками и комплиментами.

И Маша, принимая всё это как должное, веселилась, смеялась, пила вино и изображала безмятежное счастье и восторг. Дома, в её квартире, огромный стол был заставлен букетами цветов и коробками с подарками, среди которых была корзина цветов от Антона, да и его подарок, изумрудный гарнитур под цвет её глаз, лежал в футляре, но его самого в этот день рядом не было. А Лиза выкладывала новые фото из Карелин, на которых то и дело мелькал Гордеев. Маша в сотый раз пыталась убедить саму себя, что всё это для неё не важно. Она и только она в его сердце. Но легче от этого не становилось. Она не хотела и не могла жить иллюзиями. Они не спасали и не согревали. Эта тайна, в которой так хорошо было Антону и в которой он и не собирался что-то менять, её саму больше не прельщала… Она чувствовала: ещё немного и просто потеряет себя.

Лигорской хотелось самого обычного женского счастья. А вместо этого её уделом стала запертая золотая клетка данных обещаний и клятв. И как вырваться из неё на волю, Маша не знала. Она была зависима от Гордеева морально, и не хотела остаться одна. Но и дальше находиться в положении его любовницы не могла. Ей хотелось определённости, уверенности в том, что Антон действительно в скором времени оставит Лизу. Ей нужны были какие-то знаки, признаки, доказательства того, что всё идёт к этому. Но уже целый год это были только уверения мужчины, а Елизавета продолжала освещать в своём блоге счастливую семейную жизнь, в которой и намёка не было на то, что у них что-то не так и скоро всё закончится.

После празднования своего дня рождения Маша вернулась домой, в свою квартиру. Между съёмками у неё был перерыв. Предложения об участии в теле-проектах отсутствовали, друзья разъехались по курортам, и Маша тоже собиралась полететь с детьми в Черногорию чуть позже. Сейчас она вдруг оказалась как будто заложницей этого города, который плавился от июньской жары, и этой квартиры, которая так и не стала ей родной. Дни напролёт девушка готовила детям завтраки, подолгу гуляла с ними в парке, у пруда. Они ели пиццу и мороженое, а вечерами она читала им книги или смотрела вместе с ними мультфильмы. Ездила заниматься большим теннисом, посещала бассейн и тренажёрный зал, знакомилась с новыми сценариями, которые присылала ей Анна, её агент, ходила к косметологу и на маникюр, разбавляла свои будни шопингом, занималась какими-то мелкими делами. Но делала это машинально, по инерции. И только поздно вечером, когда дети и их няня укладывались спать, Маша потихоньку уносила в свою комнату бутылку вина и бокал, закрывала дверь и усаживаясь на пол у большого французского окна. Она подолгу сидела так, глядя на ночной город, который простирался перед ней. Как-то незаметно исчезало из бутылки вино, а в груди становилось чуточку теплее. В глубине души Лигорская понимала, что вино — это не выход, но оно единственное помогало уснуть и спасало от пустоты и одиночества ночей. Маша чувствовала, как погружается в какую-то вязкую трясину, но остановиться уже не могла. Иногда одной бутылки было мало, и она, как вор, пробиралась на кухню за добавкой, стараясь не наткнуться на мебель и не разбудить Соню. Иногда в состоянии опьянения, она пыталась звонить Гордееву, который чаще всего был недоступен, и выкладывала в соцсети какие-то мутные посты, которые поутру удаляла. Но информация о том, что с ней что-то не так, просачивалась в массы и становилась достоянием жёлтых газет и журналов. Главным развлечением в такие моменты для Маши являлся блог госпожи Гордеевой, который она с каким-то извращённым мазохизмом рассматривала снова и снова, как будто пытаясь отыскать в нём ответ ко всему происходящему. В один из таких вечеров она просматривала страницу Лизы, не заботясь о том, что жена Антона узнает, что Маша раз за разом заглядывает к ней на страницу. Лигорская наткнулась на сторис, в которой Лиза делилась долгожданной новостью. Та выставила на всеобщее обозрение тест на беременность, который показывал две красные полоски. «Надеюсь, у нас будет сын!» — написала Елизавета, делясь радостью. Маше в тот момент показалась, что земля уходит у неё из-под ног, разворачиваясь бездонной пропастью, в которую она падает и не пытается хоть за что-то зацепиться. Вот и ответ, знак, который она так долго ждала, крушение всех надежд.

И впервые Маша не написала ответный пост, потому что в том момент в ней сработал стоп-кран.

Слёзы застелили девушке глаза, когда она пыталась в очередной раз за эти дни дозвониться до Антона. Он опять был недоступен. Потом она попыталась что-то написать и отправить сообщения. «Всё кончено! Всё кончено! Всё кончено!» — стучало в голове и отдавалось болью в сердце. Всё действительно было кончено. Лиза победила, а она проиграла. Маша вскочила на ноги, опрокидывая почти пустую бутылку с вином и бросилась к дверям, задыхаясь и не в состоянии дальше здесь находиться. Ей нужно на воздух, на улицу, к людям. Куда-нибудь, к кому-нибудь, только бы подальше отсюда. Она просто сойдет с ума, если этой ночью останется одна…

Схватив ключи от машины, девушка спустилась в подземную парковку, отключила сигнализацию, села за руль и повернула ключ зажигания. Выехав из паркинга, Маша включила музыку громче, прибавила скорость и выехала на проспект. У неё не было определённой цели. Маша знала, что этой ночью не вернётся в квартиру. Она подпевала знакомым трекам, смеялась, зло смахивая слёзы. От безысходности барабанила кулачками по рулю, жалея о том, что не прихватила из дома ещё вина, и почти не следила за движением на дороге, которое в это время суток, конечно не было столь оживлённым, как днём, но всё же… В какой-то момент она пропустила желтый сигнал светофора. Её ослепил свет встречных фар и даже сквозь звуки музыки девушка услышала пронзительный сигнал клаксонов. Маша вдавила в пол педаль тормоза, понимая, что на такой скорости всё равно не получится затормозить. За секунду до того, как машины столкнулись и раздался жуткий скрежет металла и её крик, Лигорская отпустила руль, закрывая лицо руками…

Глава 15

Маша пришла в себя в больнице спустя две недели, которые провела в коме, подключенная к аппаратам искусственной вентиляции лёгких. И первое, что увидела, открыв глаза, был невыносимо высокий и до рези в глазах белый потолок, подсвеченный люминесцентными лампами. Рядом попискивали какие-то приборы. Голова была тяжёлой, в глазах всё расплывалось. Она чувствовала слабость во всём теле и понимала, что встать без посторонней помощи вряд ли получится, а ещё не совсем понимала, где находится и что вообще произошло. Она смотрела в потолок, моргала и силилась хоть что-то припомнить. Над ней склонилась незнакомая женщина в белом халате и маске на пол-лица. Это позволило сделать вывод, что она в больнице, но не внесло ясности.

— Мария Николаевна? Вы меня слышите? Понимаете? Моргните, пожалуйста. Я сейчас сниму вам маску. Вы две недели были подключены к аппарату ИВЛ. Вы в больнице! — сообщила женщина-врач, снимая маску с лица Маши и давая ей возможность попробовать дышать самой.

Дышать Лигорская могла и понимала всё, что говорит врач.

— Всё хорошо? Не волнуйтесь только. Вы были эти две недели в реанимации! Честно говоря, вы здорово напугали своих родных. Они все эти дни по очереди дежурили в коридоре. Сейчас придёт врач, вас посмотрят и если всё будет хорошо, переведут в палату!

Маша хотела сказать, что родных у неё нет, это какая-то ошибка. Да и всё происходящее ошибка, но во рту было сухо, в горле першило и казалось, что она не сможет уже никогда разговаривать.

— Может быть, вы что-нибудь хотите? — спросила женщина, закончив переписывать показание приборов.

Девушка кивнула.

— Бургер! — прохрипела она.

— О, это прекрасно! Вы определённо идёте на поправку! — с улыбкой отозвалась медсестра и вышла, оставляя Машу одну.

Впрочем, девушка не долго пребывала в одиночестве. Не прошло и пяти минут, как в палату вошёл врач, мужчина среднего возраста. Несколько минут он молча изучал записи медсестры, потом взял табуретку, поставив рядом с кроватью, и присел.

— Я рад, Мария Николаевна, что вы пришли в себя. И раз уж вам захотелось бургера, значит, вы вполне способны выслушать меня. Вы помните, как попали в аварию? — спросил он.

Лигорская в ответ лишь едва заметно покачала головой,

— Ну этого и следовало ожидать. Вы получили серьёзную травму головы и пробыли в коме две недели. Кроме этого, у вас множественные повреждения внутренних органов. Я уже не говорю про синяки на теле, которые ещё не скоро пройдут. Также у вас повреждена рука, и какое-то время вам придётся носить фиксирующую повязку. И ещё: вы потеряли ребёнка…

— Ребёнка? — с трудом владея языком, переспросила девушка.

— Да, вы были беременны. Предположительно недели четыре-пять. Вы не помните этого тоже или вы не знали?

— Я не знала… — прошептала девушка.

Хотя… Нет, она догадывалась.

— Простите, но спасти беременность при ваших травмах не представлялось возможным! Но вы молоды, и, конечно, у вас ещё могут быть дети. И они у вас обязательно будут! А сейчас нам с вами предстоит долгий процесс восстановления. Ваши родные очень хотят вас навестить, поэтому сейчас мы будем готовить вас к переводу в отделение интенсивной терапии. Уверен, дальше вы пойдёте на поправку и всё будет хорошо. Кризис миновал, и это главное. А теперь отдыхайте! — сказал врач и встал.

Маша хотела что-то сказать, спросить, но она была ещё слишком слаба, а доктор уже выходил из палаты, оставляя её. Лигорская закрыла глаза. Отдыхать… Ей в самом деле лучше закрыть глаза и спать. Долго спать, не думать и не вспоминать. Авария, потерянная беременность, её родные… Разве у неё есть родные? Доктор что-то напутал. У неё только дочки. Господи, как же болит голова! Нет, спать. Она не в состоянии думать. Где же медсестра? Пусть бы уколола ей обезболивающее и снотворное заодно.

В следующий раз очнувшись от липкого сна, который вызывали лекарства, Маша почувствовала, как кто-то нежно и легко сжимает её руку. Открыв глаза, Лигорская с трудом повернула голову и увидела Гордеева, который сидел у её кровати, склонившись и обхватив ладонь обеими руками. Когда Маша зашевелилась и пальцы её дрогнули, Антон поднял голову. Их взгляды встретились.

— Что ты здесь делаешь? — прошептала она, попытавшись высвободить свою руку.

Гордеев не ответил, просто перевернул её ладонь и прижался губами к запястью девушки.

— Ты спрашиваешь, что я здесь делаю? Не поверишь, молюсь. Молюсь, вот уже две недели и не ухожу из больницы! — ответил он. — Ты знаешь, что чуть не умерла? Почему той ночью ты оказалась за рулём машины? Куда ты собралась поехать? Что случилось? — спросил мужчина.

— Я не знаю! — соврала девушка. Просто в правде больше не было смысла. Да и что она может изменить теперь? — Просто не могла и не хотела оставаться одна тем вечером, ночью. Возможно, меня позвали друзья в ночной клуб. Да и мало ли… Я на самом деле плохо помню. Ты ведь наверняка знаешь, что я получила травму головы и провалы в памяти мне простительны. А умереть… Нет, умереть ты бы мне не дал. Ты же мой ангел-хранитель! — чуть заметно улыбнувшись, добавила она.

— Маша, любимая, родная моя, я думаю, тебе пора завязывать с друзьями и ночными клубами. Наверное, тебя действительно хранит ангел, потому что ты чудом осталась жива. Подумай о детях. Что будет с Катюшей и Сашенькой, если тебя не станет? Что будет со мной?

— У тебя есть Лиза! Уверена, она уж точно сумеет тебя утешить! — не смогла сдержать сарказма Лигорская.

— Перестань! — оборвал её Гордеев. — Ты же знаешь…

— Да, я знаю! — перебила его Маша, не желая слушать то, во что она больше не верила. — Прости меня, — сказала она уже другим тоном и попыталась улыбнуться. — Надеюсь, ты не говорил Катюше о том, что произошло со мной? С кем они были всё это время? Я хотела бы их увидеть…

— С Соней. Со мной. Я эти недели был в Минске. Как только узнал обо всём, тут же прилетел.

— Как ты узнал? — спросила девушка.

— Лиза сказала! — не стал врать мужчина.

— Благородно… — усмехнулась Лигорская. — И что же, она тебя вот так просто отпустила?

— А разве она смогла бы меня удержать? — вопросом на вопрос ответил мужчина.

— Ну да, теперь-то она может позволить себе великодушие… — пробормотала девушка.

— Что?

— Ничего, — покачала она головой. — А ты не знаешь, как долго меня будут держать в больнице?

— Пару недель уж точно, а потом я увезу тебя с детьми на Балтику!

— У меня вообще-то съёмки… — попробовала возразить Маша.

— Придётся тебе забыть о них до полного выздоровления! Маш, я должен сообщить тебе кое-что!

— Я знаю. Она сообщила…

— Что? Ты о чём сейчас?

— А ты?

— Я о твоих родителях!

— Что? А… Причём здесь мои родители?

— Маш, послушай, только не волнуйся. Я знаю, что ты не общалась с ними много лет, но… Это неправильно. Так не должно быть! К тому же ты едва не умерла. И что бы ты ни говорила, я не верю, что им было бы безразлично, случись это. Я нашёл их и сообщил о тебе. Они так же, как и я, всё это время не покидали стен больницы. Они переживают за тебя. И сейчас твоя мама тоже здесь, в коридоре. Она хотела бы тебя навестить. А ещё они хотели бы познакомиться с детьми. И я обещал им это!

— С ума сойти! — только и смогла произнести девушка в ответ. — Нет, но вообще-то, ты должен был меня спросить. А… Ладно, я ж была в коме. Нет, бургером ты точно не отделаешься. Хочу ещё и колы со льдом! — заявила девушка.

А Гордеев улыбнулся и, наклонившись к ней, осторожно и легко коснулся губами лба.

— Я не буду вам мешать, но обещаю позвонить и заказать и бургеры, и колу, и даже картошку фри, если хочешь! — пообещал он и вышел из палаты.

Маша осталась одна, на мгновение закрыла глаза, откинувшись на подушку. Она не знала, радоваться ей или злиться. И не представляла, что сказать маме и как себя повести…

Гак уж вышло, но Машка ни разу за все эти годы не встретилась с родителями ни в Минске, ни в Василькове. От бабушки она узнавала домашние новости, но сама так и не решилась переступить порог родительской квартиры. Что её удерживало? Возможно, гордость… Лигорская хотела встречи с родителями и опасалась, потому что не знала, как они, особенно мама, поведут себя. А вдруг они всё так же не желают видеть её и слышать о ней? В конце концов, при желании они могли узнать и телефон её, и адрес. Она не чувствовала себя виноватой перед ними и с присущим ей упрямством не понимала, почему должна первой делать шаг к примирению. Ведь это они выставили её из дома и отказались в угоду старшей дочери. К тому же за все эти восемь лет они ни разу не выразили желания увидеться.

Почему-то мысль о том, что родители чувствуют свою вину перед ней и не решаются встретиться, не приходила ей в голову. Куда проще было думать, что они никогда не любили её, вычеркнули из своей жизни и постарались забыть навсегда.

Уезжая из деревни, Маша каждый раз обещала бабушке съездить в Серебрянку, но каждый раз находились какие-то более важные и неотложные дела и заботы, и её поездка откладывалась. И вот теперь оказалось, что все эти две недели, пока она была в коме, мама и папа были рядом, волнуясь и переживая. Это стало неожиданностью для неё.

Звук отворившейся двери заставил девушку вздрогнуть и открыть глаза. Перед ней стояла мама. Она почти не изменилась, только морщинки на лице стали глубже да некогда ярко-рыжие волосы будто потускнели, припудренные сединой.

— Здравствуй, Маша! — первой заговорила женщина, разрушая затянувшееся молчание, сделала один шаг и присела на стул, который стоял у постели девушки.

— Привет, мам! — сказала в ответ Маша. — Извини, что заставила тебя волноваться. Доктор говорит, я иду на поправку. Скоро со мной всё будет хорошо!

— Я знаю, доктор и нам уже сказал об этом. Как ты себя чувствуешь? И как же это случилось? Антон сказал, что авария была серьёзной.

— Я не помню, если честно. У меня черепно-мозговая травма и некоторые провалы в памяти. Они пройдут, конечно, потом…

— Как у тебя вообще дела. Маша? Как ты живёшь? Где живёшь? Антон — это твой муж? Он места себе не находил, пока ты лежала в коме. Видно, очень любит тебя.

— Ну да… Он мой гражданский муж и отец моей младшей дочери, — только и сказала девушка, не желая вдаваться в подробности и вываливать на мать перипетии своей личной жизни, в которой ей бы самой разобраться. — У меня всё замечательно, мама. Снимаюсь, много путешествую. Иногда живу в Минске, у меня здесь квартира с видами на набережную Свислочи, но всё больше на Балтике или в Санкт-Петербурге.

— Да, конечно, о чём это я. Конечно, у тебя всё хорошо, я слышала и читала.’ Мы даже смотрели фильмы с твоим участием. У тебя всё прекрасно сложилось, и я этому очень рада! — сказала женщина и стала выкладывать на столик у изголовья кровати контейнеры с едой и фрукты. — Маша, я здесь кое-что приготовила для тебя… Может быть, тебе не многое можно есть сейчас, но домашний куриный бульон точно не будет лишним. Немного картофельного пюре и куриная котлета на пару…

— Мам, да не нужно, — запротестовала девушка. — Здесь хорошая кухня.

— Какая бы она ни была хорошая, а всё же домашнее лучше! Маша, — помолчав немного, окликнула её Лигорская-старшая и коснулась руки. — Маша, я знаю, что ты обижаешься на меня и имеешь на это право. Но может быть, мы попробуем забыть старые обиды и наладить наши отношения? Мы же не чужие всё-таки друг другу…

Как много хотелось выплеснуть Машке матери в лицо. Как хотелось напомнить о том, что она просто решила забыть. Они, конечно же, не чужие, только мать почему-то не вспомнила об этом, когда выставила её на улицу и предпочла вычеркнуть из своей жизни. А вот просто интересно, если бы не было в её жизни Гордеева, ролей, успеха и устроенности в жизни, навестила бы её мать в больнице? Принесла бы ей передачу? Нет, скорее всего, нет. Почему-то девушка в этом не сомневалась.

— Маш, мы были не правы тогда, только мы ведь не желали тебе зла. Наоборот, хотели добра, думали, что так будет лучше для тебя. А потом, когда ты забеременела, мы просто не хотели, чтобы ты ломала себе жизнь. Машка, ведь только в книжках истории о Золушках заканчиваются хорошо, а в жизни…

— Да ладно, мам, я всегда знала, что вы ждали, когда я приползу домой на коленях и признаю собственную неправоту. Только я всё равно бы не приползла, даже если бы всё в моей жизни сложилось иначе!

— Ты думаешь, мы ждали только этого? — грустно спросила Вера Михайловна.

Машке хотелось ответить утвердительно, но в последний момент она решила этого не делать. Что толку сейчас выяснять отношения? Что это может изменить? Уж точно не прошлое…

— Ладно, мама, стоит ли сейчас говорить обо всём этом? Ведь ушедших лет не вернёшь… Всё это было так давно. Причём, настолько, что порой мне кажется, что прошлая жизнь мне просто приснилась? А как там поживает папа? — сменила тему разговора Лигорская. — Скажешь ему, чтоб пришёл?

— Скажу, конечно! — улыбнулась женщина. — А вообще у него всё хорошо. Работает, выпивает иногда! Всё как всегда!

Маша собралась было ещё о чём-то спросить, но в дверь палаты постучали. Когда Лигорская разрешила войти, на пороге появились её дочки в сопровождении няни.

— Мамочка! — радостно воскликнули они и, обгоняя друг друга, кинулись к кровати, намереваясь забраться к ней на постель, обнять и не отпускать. Конечно, присутствие незнакомой им женщины несколько охладило их пыл, но не радость от встречи с мамой, которую они не видели целых две недели.

— Привет, мои хорошие! — улыбнулась им в ответ девушка. Ей хотелось обнять и расцеловать своих крошек, но сил, чтобы приподняться, не было, да и врач запретил. Поэтому она погладила их по щёчкам и пожала ручки.

— Это мои дочки, — подняв к матери глаза, сообщила она. — Старшая — Катюша, младшая — Сашенька! Девочки, а это ваша бабушка Вера!

— Здравствуйте, девочки! — поздоровалась с внучками Вера Михайловна и протянула нм руку, с интересом разглядывая детей. — Мне очень приятно с вами наконец-то познакомиться! — искренне призналась она. Маше показалось, что голос матери дрогнул.

— Здравствуйте! — ответила за двоих Катюша, с не меньшим интересом разглядывая женщину. — Бабушка Вера? — переспросила с удивлением она. — Мы знакомы только с бабушкой Антолей, про Веру мы никогда не слышали. А вы и мамина бабушка тоже?

— Нет, я мама вашей мамы! — пояснила женщина. — Просто так вышло, что мы не встречались и ничего не знали всё это время друг о друге…

— Вот как? Значит теперь вы будете приходить к нам в гости? Просто бабушка Антоля очень старенькая и у нас никогда не была, а вы ведь молодая.

— Если пригласите, я обязательно приду к вам в гости, — пообещала Вера Михайловна и погладила Сашеньку по светлым, льняным волосам.

— Бабушка Вера, а ты где живёшь? И с кем? Почему ты никогда раньше к нам не приходила? Вот моих подружек в танцевальной студии бабушки приводят и гуляют потом с ними в парке. А меня приводит Соня или мама… Соня — это наша с Сашкой няня, а ещё у нас есть Пушок, это наша собака. Мне его дядя Антон подарил, уже давно. Дядя Антон — это Сашенькин папа… Бабушка Вера, а ты знаешь, что я в сентябре пойду уже во второй класс? Я, конечно, плохо представляю, что там делать буду. Я ведь уже давно умею читать и писать. И даже считать до ста. Я даже немножко английский знаю и люблю рисовать…

— Какая ж ты умница, Катюша! — похвалила Вера Михайловна внучку.

— Мама и дядя Антон тоже так говорят! — согласно кивнула девочка, нисколько не смутившись. — А ты придёшь ко мне в школу на первое сентября? Будет праздничная линейка. И я буду рассказывать стихотворение и петь песенку… — всё не унималась девочка.

— Если ты меня приглашаешь, я обязательно приду. А в какой школе ты учишься?

— Мамочка? — обернулась к Маше дочка, задорно тряхнув кудрявыми хвостиками.

— Пятидесятая гимназия, — поняв, о чём спрашивает Катя, ответила девушка.

— Я обязательно приду. И деда Колю с собой возьму. Он будет очень рад познакомиться с тобой и Сашенькой! — пообещала женщина.

— А у меня есть ещё и дед Коля? — очень удивилась Катя. — Вот это да! Я тоже буду рада с ним познакомиться, — ответила она.

— Я так ему и передам! — улыбнулась Вера Михайловна. — Маш, это ведь его дочка? — тихо спросила она, подняв к дочери глаза.

— Мам, разве это важно сейчас? — задала встречный вопрос девушка, совершенно не желая говорить на подобную тему.

— Он знает о её существовании?

— Наверное… Я не знаю, если честно. Да и какая разница по сути? Что было, то прошло. У него своя жизнь, у меня своя, а Катя только моя дочь.

— Я даже представить не могла, что тогда у вас что-то было. Я думала, ты ждёшь ребёнка от кого-то из своих друзей, с которыми проводила время тогда, в Василькове. Если бы я знала, что это он…

— И что бы это изменило? Да ладно, мама! Я на него не в обиде! В конце концов, у меня всё сложилось наилучшим образом! К тому же ничего серьёзного у нас с ним не было. Просто так вышло. Он тогда переспал со всеми, даже с твоей обожаемой Олькой. И только я одна оказалась беременной. Как там, кстати, сестрица поживает?

— И он даже ни разу не изъявил желание увидеть её? — всё допытывалась мать.

— Нет. Тогда он посоветовал мне сделать аборт. Но я допускаю, что он видел её по телевизору или в журналах.

— Да, скорее всего, — как-то растерянно согласилась с ней женщина. — А с Олей всё хорошо. Уже всё хорошо. После развода с Олегом она долго приходила в себя. Да и диагнозы врачей казались неутешительными. После того выкидыша она больше не могла иметь ребёнка. Но прошло время, она устроилась на новую приличную работу, встретила хорошего человека, и вот уже год они живут с ним в районе площади Якуба Колоса.

— Ну и прекрасно! — только и сказала Маша в ответ.

— Мамочка, а когда мы пойдём в гости к деду Коле? — влезла в разговор Катюша.

— Как-нибудь мы обязательно сходим в гости, красавица моя.

— Мамочка, а можно нас Соня сегодня отвезёт к нему? Очень хочется познакомиться с дедушкой! — всё не унималась девочка.

— Маш, в самом деле, может им поехать к нам? Коля будет очень рад с ними познакомиться. Я присмотрю за ними, ты не переживай. Вот сейчас можем вызвать такси…

— Не нужно такси, вас отвезёт водитель Антона. Сонь, ты ведь присмотришь за ними?

— Мария Николаевна, конечно, вы же знаете! Не переживайте! — заверила её няня, которой доверяла безоговорочно.

— Ладно, Катюша, ведите себя хорошо!

— Конечно, мамочка! — улыбнувшись, пообещала ей старшая дочь, и они выбежали с Сашкой из палаты.

— Я завтра приду, Машка! — пообещала Вера Михайловна, поднимаясь со стула. — И отец тоже придёт! А ты поправляйся! — добавила она и как-то неловко потрепала дочку по руке.

— Конечно, мам! Пока! — сказала девушка напоследок. Когда за матерью закрылась дверь палаты, откинулась на подушку и закрыла глаза, понимая, что для одного дня в её состоянии общения и эмоций явно переизбыток. И всё, чего ей хотелось сейчас, просто лежать с закрытыми глазами, не шевелиться и молчать.

Машка хоть и не хотела себе в этом признаваться, но всё же была рада примирению с родителями. Пусть теперь она не нуждалась в них так остро и ей не нужна была ни их помощь, ни тем более одобрение, но на душе как-то стало легче. К тому же ей приятно было осознавать, что теперь она вызывала у них гордость. Это льстило её самолюбию.

Маша провела в больнице три недели. В первых числах августа её наконец выписали домой. Конечно, ни о какой полноценной работе пока не могло быть речи, хотя девушке и хотелось бы немедленно уехать куда-нибудь подальше от всего этого… Ещё в больнице первое, что она сделала, это отписалась от Елизаветы Гордеевой. Там же, предоставленная своим мыслям, анализируя и взвешивая, примирилась с тем, что она всё же проиграла, заставив себя смотреть правде в лицо. Во-вторых, клятвенно пообещала самой себе, что в жизни её не будет больше алкоголя, сомнительных компаний, бессмысленных развлечений… Несмотря на её браваду, юмор и иронию относительно того, что случилось, на самом деле она очень хорошо понимала, чем всё могло бы закончиться. Она потеряла ребёнка, а могла бы и жизни лишиться. И в какой-то момент собственная жизнь стала очень дорога. А всё, что было до этого… Теперь это было не её историей. Ей ещё нет тридцати, а в жизни было столько всего. Но как раз произошедшее и дарило надежду на то, что дальше всё будет проще, стабильнее и надежнее. Опыт и мудрость, говорят, делают нас сильнее. Маше хотелось теперь просто жить, работать, идти своей дорогой, радоваться самым обычным вещам, не сжигая сердце и душу ревностью, завистью, болью. Что будет дальше, как будет дальше, она не знала. Не знала даже тогда, когда не смогла сказать «нет» Антону, который после её возращения из больницы увёз её и детей на Финский залив, где она когда-то была так безмятежно, абсолютно счастлива и влюблена…

И снова было лето. И шелест волн, которые разбивались о валуны; серебристые дюны, на которых ветер рисовал причудливые узоры; золотистые стволы сосен, которые, казалось поддерживали низко проплывающие облака; свежий бриз даже в самый жаркий день и волшебные закаты… Маша много времени проводила с детьми на свежем воздухе, гуляла, загорала и устраивала пикники. Вода на заливе уже была прохладной, и купаться они не решались. Но пройтись босиком по мокрому песку, позволяя волнам ласкать ступни, разрешали себе. А вечера проводили в доме, у камина. Гордеев предлагал отвезти их в Санкт-Петербург, чтобы немного развеяться, разлечься, погулять по паркам, магазинам, сходить в кукольный театр или посетить выставку, которая сейчас гремела на весь город, да просто покататься на яхте по каналам и Неве, но Маше не хотелось. Она прекрасно понимала, что Антон не сможет составить им компанию, а быть в этом городе без него ей не хотелось. Но это больше не расстраивало, как и то, что он не каждый день был с ними, да и ночевать не всегда оставался, уезжая в Питер. Теперь ему следовало думать и о Лизе, не допуская волнений в её положении.

В последний их вечер на Финском заливе Лигорская вышла на пляж одна и уселась, скрестив ноги, на влажный песок. Солнце тонуло в водах залива, озаряя всё вокруг багряно-золотистым светом, шептались волны, и ветерок играл её рыжими прядями. Завтра она улетала домой, в Минск, а ещё через несколько дней в Крым, куда её пригласили на съёмки нового фильма. Их снова ожидало расставание. Хотя девушка не сомневалась, что Антон запросто преодолеет любые расстояние, если захочет встретиться, интуиция подсказывала, что здесь, на Балтике, она точно в последний раз.

Глядя на закат немигающим взглядом, девушка убеждала саму себя, как будто пытаясь таким образом оправдаться, а сама понимала лишь одно — она не хотела больше расставаний, слёз и боли. Ей хотелось бы стать птицей, той самой чайкой, которая кружит над волнами и улетает к горизонту. Хотелось быть свободной, как ветер в полях Василькова, и дышать полной грудью. Эти недели на заливе были наполнены любовью, нежностью и заботой. Возможно, Гордеев был искренен в своём внимании и отношении к ней, а Маше чудилось во всём этом некое прощение, которое он как будто просил за то, о чём так и не сказал ей. Но она то знала…

Лигорская вытащила из кармана мобильный телефон, чтобы сфотографировать заходящее солнце. А потом подключила интернет и зашла на свою страницу в соцсетях. Загрузив фотографию, девушка подписала: «Я запомню этот закат…»

Солнце скрылось за горизонтом, а Маша продолжила сидеть. Ей не хотелось уходить, правда, она не отказалась бы, чтобы сейчас кто-нибудь выключил её внутренние монологи, отравляющие безмятежность картинки. Она не услышала шаги, а потому вздрогнула, когда кто-то коснулся её плеч, набросив мягкий плед. Она обернулась и в угасающем свете дня увидела высокий силуэт Гордеева. Ни слова не говоря, тот присел рядом и, приобняв девушку за плечи, протянул к себе…

— Ненавижу расставания… — негромко сказал Антон, прижавшись щекой к её виску. — И ещё больше возненавидел их теперь, когда они стали неизбежностью…

— Нам давно пора смириться с этой неизбежностью… — ответила девушка, не оборачиваясь к нему.

Обняв её крепче, Гордеев коснулся губами рыжих волос.

— Пойдём в дом, там Соня и дети ожидают нас к ужину! — помолчав немного, предложил он.

Лигорская кивнула, собираясь высвободиться из рук мужчины, но внезапно в кармане его кофты завибрировал телефон. Гордеев вытащил его, взглянул на дисплей и, немного помедлив, ответил.

— Слушаю, — вздохнув, сказал он.

— Привет, любимый! — сквозь негромкий шёпот волн до девушки донёсся голос Елизаветы.

— Привет! — сдержанно отозвался Антон.

— Как дела? Чем ты занят? — продолжила допытываться Лиза, а Маша криво усмехнулась, понимая, чем вызван звонок госпожи Гордеевой. Наверняка она уже видела Машин пост в соцсетях и узнала картинку.

— Всё хорошо.

— Тебе неудобно разговаривать?

— Да, я на деловой встрече. Позвоню тебе позже.

— Я завтра возвращаюсь.

— Я помню, наш водитель встретит тебя в аэропорту! Встретимся дома.

— Хорошо, — чуть разочарованно протянула Аверьянова. — Тогда до встречи дома! Целую тебя!

Антон ничего не сказал в ответ, отключившись.

— Сердце — вещун у госпожи Гордеевой! — заметила девушка — Перестань, — попросил Антон и, поднявшись, предложил девушке руку.

Маша приняла её, и вот так, взявшись за руки, они пошли к дому, который заманчиво звал золотистым светом окон в летних сумерках.

А утром следующего дня, выбравшись из постели, девушка сунула руки в рубашку мужчины, а ноги в шлёпанцы, прихватила мобильный телефон и, стараясь производить как можно меньше шума, вышла из дома. Она спустилась по ступеням террасы и пошла на пляж. Серебристое августовское утро бодрило свежестью и сыростью, вызывая мурашки, которые бежали по коже. Девушка присела на валун и несколько минут просто сидела вот так, глядя на тёмные воды Балтики немигающим взглядом. Закричала чайка, заставив её вздрогнуть и как будто очнуться. Маша опустила глаза к телефону, включила его, нашла номер телефона Елизаветы Аверьяновой и написала сообщение: «Сердце его теперь в твоих руках, береги его и не сломай…» Подождав, пока оно будет отправлено, Лигорская выключила телефон и, поднявшись, пошла к дому. Следовало собирать чемоданы, в десять за ними уже приедет водитель Антона, чтобы отвезти в аэропорт.

Домой, в Серебрянку, после возращения с Финского залива Маша так и не нашла время заехать, спешно улетев в Крым. Но родители приехали на линейку, посвященную Дню знаний, а после они все вместе отправились отметить этот важный для Катюши, да и Маши тоже, день в кафе. После праздничного обеда девушка пригласила родителей к себе. Они были впечатлены тем, в каком достатке и благополучии живёт их дочь и внучки. Подобную обстановку и роскошь её родители могли видеть разве что по телевизору. Глядя на всё это, они окончательно убедились в том, что их дочь прекрасно устроена. Естественно, они хотели бы познакомиться поближе ещё и с Антоном Гордеевым. Им было любопытно получше узнать человека, который сделал для их дочери так много, но Маша сказала, что Гордеев редко бывает в Минске, впрочем, как и она сама. Девушка прилетела из Крыма всего на несколько дней и только затем, чтобы отвести старшую дочку во второй класс. Подобное событие она не могла пропустить. А потом она снова уехала. Дети опять оставались с няней и домработницей. Этот факт очень беспокоил и волновал Веру Михайловну. Это было как-то неправильно, что ли… И она попросила разрешение у Маши навещать детей, приглядывать за ними в её отсутствие. Маша, конечно, была не против. И пусть она доверяла Соне, как самой себе, для неё было важно знать, что рядом с малышками находится родной человек. Они часто были на связи с мамой, и в один из таких созвонов Вера Михайловна сообщила о том, что баба Антоля слегла и больше не встаёт с постели.

Лигорская вернулась домой ближе к середине октября, съёмки затянулись. Она собиралась позвонить домой, чтобы сообщить о своём возращении и узнать, как дела у бабушки, но Вера Михайловна опередила её. И отчего-то сердце девушки испуганно дрогнуло, когда на дисплее высветился номер матери.

— Привет, мам! А я только собралась тебе звонить. Хотела узнать, как там баба Антоля…

Маша, баба Антоля умерла сегодня ночью! Мы с отцом и Олей едем в Васильково!

Продолжение следует…

Оксана Александровна Хващевская — современная белорусская писательница.

Победитель литературного конкурса «Первая глава». Автор ставших бестселлерами романов «Не любовь» (2015), «Там за зорями» (2019), «Там, за зорями. Пять лет спустя» (2021), «Миражи» (2023), «Когда, развеются миражи» (2023), «Её ванильное лето» (2025).

Творческое кредо писательницы — сплав трогательного лиризма и захватывающего сюжета. Её любимые темы: самобытность белорусской деревни, психология взаимоотношений между мужчиной и женщиной, неожиданные повороты судьбы и неизменный романтический хэппи-энд.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.