Зеленое солнце

1

Давно

Стах

- Тихо. Тихо… Тш-ш-ш…

Бажан погладил Ванду по холке, но та была так напряжена, что сразу ясно: чует.

Едва сдерживается. Того и гляди – рванет.

- Вон там? – разомкнул губы Шамрай-старший, указав рукой вперед, к блекло-желтому подлеску на той стороне поля под их небольшим пригорком, за которым начиналась рощица. Бажан кивнул и бросил беглый взгляд на Назара: готов?

«Готов».

Парень держал на руке белоснежного кречета и сосредоточен был на нем. Хмурился. А черт его разберет, чего он хмурый такой – сам на свою птицу похож, как стрела натянут, над виском с силой жилка бьется.

И даже ноябрьский воздух звенит, и слышно, как колотится нетерпение.

Он снял с хищника клобучок, освободил от путцов. И несколько секунд тот привыкал к свету, встряхиваясь. А потом Назар произвел напуск, подбросив его с руки, и он, махнув крыльями, взметнулся вверх, поднимаясь все выше и ища присаду. Кречета обучали давно и по-разному, но он сильнее всего любил охотиться с присады, которая здесь была не самой удобной – роща жиденькая, деревца невысокие.

Приходилось не лениться, наматывать круги в воздухе. Назар задрал голову к небу, довольно низкому сегодня, такому же хмурому, как его выражение лица. Тревожный, будто это его сдернули.

Когда птица поднялась на достаточную высоту, Бажан пустил таксу, а та по высокой обесцвеченной траве рванула к роще, только и успевай следить. Ванда из всех его крох была самая мелкая, но и самая быстрая, и скорость подчас развивала такую, что в момент превращалась в маленькую коричневую точку, несущуюся далеко впереди. И почти бесшумная, потому что умница. Достигнув подлеска, залаяла, высоко и звонко, заставляя взметнуться вверх стаю перепелов.

- Тьфу ты, мелочь, - плюнул Станислав Янович.

- Да погоди ты!

И почти сразу за этими словами из кустарника выскочил жирнющий фазан, отчего Ванда еще пуще в лае зашлась, продолжая его преследовать вдоль рощи. Кречет же высоты не сбавлял, парил, и Шамрая-старшего это, похоже, уже напрягало.

- Было б ружье, я б его уже…

- Дядь Стах, сейчас, он же не просто так… - отозвался Назар таким голосом, что сразу все ясно. И хмурость его, и натянутость – в кои-то веки вытащил дядьку на соколиную охоту и смерть как боится разочаровать. Мальчишка совсем, даром что бреется и ростом вымахал выше Шамрая-старшего.

Стах коротко усмехнулся и тоже отвлекся от фазана, скрывшегося уже в лесу, задрал голову, как и Назар, и сосредоточился на птице. А посмотреть было на что. Огромный, белый, с размахом крыльев таким, что вся мощь его – вот она. Мощь и свобода. Не охота – зрелище, действо, таинство.

Бажан, старый егерь, о соколах на охоте только что в книжках читал, пока однажды Назар не приволок к нему найденного в лесу совсем молодого кречета, раненого, волочившего крыло, перепачканного кровью. Птица редкая, в их краях и не гнездится, разве что залетела случайно.

«Похоже, его ястреб сбил», - решил тогда Бажан, понятия не имевший, что с этим сокровищем делать. И сколько потом может быть проблем – еще обвинят в незаконном отлове, а ему таких трудностей не надо. Черт знает что.

Помог тогда Станислав Янович.

И с ветеринаром, и с орнитологом, и выходить птицу, и вольер для нее построить. И чтобы по документам оформить все, потому как и правда – вдруг кто приметит, невозможно такого зверя прятать долго. Но у него свой интерес был.

Страстный охотник и фактический хозяин их городка, он явно метил в «князья», а у князя и охота не такая, как у простых смертных. Шутка ли, получить собственного кречета в руки. Другое дело, что в конечном счете соколиная охота ему быстро приелась – результативность не та, возни много, а Тюдор, так назвали хищника, никак его не признавал. Да и с ловчей птицей все зависит от птицы, а не от мастерства охотника. А всех этих ритуалов и их красоты Стах так и не понял. Он привык контролировать всё и всех, а как ты будешь контролировать кречета в небе? Оформил Назару, раз уж тот так за своим питомцем бегал, лицензию и умыл руки. Хотя иногда и развлекался, как нынче.

- Заяц! – вдруг резко выкрикнул Назар. – Он зайца увидел!

Птица уже летела камнем на землю.

Бажан шумно втянул ноздрями воздух. Назар рванул вперед, с пригорка, только и успевая разбрасывать в разные стороны из-под ботинок рыхлую землю и мелкие камни – и сквозь высокую траву в поле на пути к роще.

Все это время заяц терпеливо сидел в норе до тех пор, пока Ванда, гнавшая фазана, не приблизилась со своим лаем к нему настолько близко, что перепуганное животное выскочило и помчалось прочь от опасности, даже не подозревая, что навлекло на себя опасность еще большую.

С первой ставки контакта не вышло. Птица зверя не взяла и снова стала набирать высоту, отлетая все дальше. Заяц продолжал гнать в лес, и вскоре они скрылись с глаз, а Тюдор превратился в крохотную точку. Только бубенцы где-то далеко все еще звучали. И лай Ванды, выпущенной на свободу.

- Живо погнали, - рявкнул Стах, развернувшись к квадроциклу, - птицу потеряем.

- Да куда ж ты вечно торопишься? Они привычные, - проворчал Бажан, но послушался. С Шамраем спорить и в лучшие годы было бесполезно, а сейчас-то подавно. Давил, выдавливал, подавлял.

2

***

Журнал ожидаемо полетел под ноги.

Острые края глянцевой бумаги хлестанули по голым голеням, он шлепнулся на пол и раскрылся аккурат на странице с ее художеством. Ну, если можно так назвать последнюю фотосессию, опубликованную в модном издании! Один разворот. Никого ню – она в белье, хоть и мало что скрывающем. Да, излишне откровенно, но ей предложили сняться. Отказываться, что ли, было? Должно было проскочить, папа ведь не читает таких журналов.

- Объяснись! – до боли раздражая барабанные перепонки, зазвучал голос отца. Александр Юрьевич едва сдерживался от того, чтобы не отходить ее ничем по тем местам, до которых дотянется, да сам понимал, что поздно уже. И только и мог, что сдавленно выкрикивать, будто бы все еще надеялся, что ему врут его глаза, и его ребенок не мог такого отмочить. – Объяснись сейчас же! Что это такое?!

Оторвавшись от лицезрения собственных ладоней - узких, с тонкими, изящными пальцами и модным маникюром, Милана сначала опустила глаза к журналу, а потом подняла голову, встретившись взглядом с отцом. Она буквально кожей чувствовала негодование, исходившие от него.

Последнее время их общение все чаще сводилось к ссорам и ультиматумам со стороны родителя, которым и была избалована с младых ногтей. Но как откажешь единственной дочери со взглядом самого невинного ангела, взбирающейся на колени и лопочущей «ну папу-у-улечЬка!»? И хоть ангел и вырос, и на колени уже не взбирался, но Милана продолжала успешно прикрывать невинным взором все свои выкрутасы, лишь иногда идя на попятную, останавливаясь у самого края отцовского терпения и даже принимая его условия. А еще она знала о себе две очень важных вещи: она была красивой и она была целеустремленной. Именно результатом этих двух качеств и стала ее фотосессия, возмутившая Александра Юрьевича.

- Это? – уточнила Милана, кивнув на собственное изображение, красочно выделявшееся на светлом ламинате. – Это – журнал.

- И какого черта делаешь ты, моя дочь, в этом журнале? Да еще в таком виде!!!

- А что не так? – она легко пожала плечами и закинула ногу на ногу. – Я классно получилась.

- Как шалава ты получилась! – заорал Брагинец, сжав кулаки и подавшись к единственной дочери.

- Саша, перестань! Это не так! – взвизгнула мать, бросившись между ними и отпихивая ногой яркий глянец.

- Это так! Ты сама не видишь, что ли? Слепая?! Какого черта я это говно вообще должен был лицезреть? У меня на работе все ржут за спиной!

- Расскажи им, сколько мне за это заплатили, и они сразу перестанут, - снисходительно отозвалась дочь. – Правда, могут начать выть от зависти.

- Шалава и есть! – плюнул под ноги отец. – Неблагодарная малолетняя шалава! Ты соображаешь вообще, что это все значит? Ты понимаешь, что сын-подросток моего помощника на тебя дрочит? Как ты вообще туда попала? Переспала уже с кем-то?

- Ну Саш, ты что говоришь?!

- Уверен, что сын, а не твой зам? – одновременно с матерью подала голос Милана.

- Молчи уже! – обернулась к ней Наталья Викторовна, но последующего не ожидала даже она, хорошо знавшая характер супруга. Брагинец оттолкнул ее от себя, а потом зарядил дочери оплеуху. Впервые в жизни. Никогда раньше.

- Хоть бы постыдилась, дрянь! – взревел он.

Милана вскрикнула и схватилась за щеку, но ее лицо тут же перекосило злой усмешкой.

- А чего мне стыдиться? – прищурилась она. – Или ты станешь утверждать, что про женщин, сделавших успешную карьеру в любой профессии, говорят как-то по-другому? Не так, как ты сейчас здесь про меня? Так в чем разница, а?

- В том, что нихера ты из себя, сопля, не представляешь без нас! Это мы тебя – по конкурсам, мы тебе – шмотки, мы тебе – школы, мы тебе – все! Для того чтобы ты выбрала карьеру шлюхи?!

- Перестаньте немедленно! – выкрикнула ошалевшая мама. – Вы сейчас друг другу такого наговорите, что потом всю жизнь жалеть будете. Милана, извинись немедленно перед отцом!

- За что?!

- За что? – заорал отец. – За что?! Да она даже не слышит, что несет! Ты виновата, твое воспитание! Ты избаловала! Миланочка красавица, Миланочка умничка, Миланочка звезда! Вырастила звезду на мою голову! Теперь стыдно подчиненным в глаза смотреть! Твоя идея была ее по конкурсам красоты тягать и прочим кастингам, получай теперь королеву! Забила ребенку голову непонятно чем, думает, что ей все можно!

- Саша, да я при чем?

- Ты – при всем! Потому что ты – дура! А дочь еще тупее тебя! Милана, уйди нахрен с глаз моих!

- Вообще-то это вы в моей комнате, - хмыкнула в ответ дочь и поднялась из кресла, - но если вам больше нравится ругаться здесь – то пожалуйста.

Отец застыл, озаренным взглядом глядя на дочь. И вдруг расхохотался, да так, что мать вся сжалась от этого хохота. Он покраснел, казался растрепанным, да и растерянным, чего уж скрывать. В общем-то, его ни супруга, ни дочь таким раньше не видели. Впрочем, и Милана раньше не снималась в рекламе сексуального белья. Максимум – для брендов одежды, конкурсов и в портфолио.

- А ты думаешь, тебе это так с рук сойдет, что ли? – прекратив гоготать, зло выплюнул Брагинец. – Живо отдавай карты. Денег на расходы больше не увидишь. Будешь жить с того, что тебе, вон, - кивнул под ноги, на глянец, - с твоей работы платят, дура. Кредитки я блокану. За учебу в следующем семестре тоже платить не буду. Хочешь бросать – бросай. Ясно?

3

***

Наверное, Назара среди копателей называли Кречетом не только из-за того, что всем и каждому было известно, что он сокольник. Парень и внешне напоминал хищную птицу всей своей статью – большой, крепкий, хорошо сложенный, черноволосый, хотя сейчас, летом, кудри его были сострижены почти что в ноль. Профиль – тоже соколиный. Лоб высокий, черные широкие брови, которые сходились в одну точку на переносице, когда он хмурился. Острые карие глаза с яркими белками – живые, тревожные, даже когда он спокоен, скульптурно вылепленные скулы, мужественный подбородок – упрямый, с небольшой ямкой. Его лицо красивым не назовешь, но уж точно оно было интересным и запоминающимся.

Его нельзя было не заметить в толпе. И точно так же его нельзя было не узнать, если встретишь снова.

И его фигуру было видно издалека – он словно на целую голову выше всех вокруг, даже тогда, когда это оказывалось лишь обманом зрения.

- Кто там поехал? – спрашивали друг друга старатели, тершиеся бок о бок среди поваленных деревьев и ям. Звуков мотора они опасались – мало ли кто забрел в лес. Если незваные гости, то придется быстро сворачиваться, а день только начался. Самая работа, пока жары нет.

- Да Кречет. Патрульных своих развозит.

На небольшом минивэне он объезжал лес по проселочным дорогам и расставлял охрану, чтобы патрулировать «пятаки», на которых добывали янтарь.

По пути Назар чуть притормозил, приспустил окно и выглянул из кабины.

- Там дальше кто-то есть? – звучным, глубоким голосом спросил он.

- Крайние мы тут. Панас, не слышно ж никого?

- Не, не слышно.

- Я в паре километров мужиков поставлю. Они сигнализируют. Если вдруг что – передавайте дальше. Снарягу только не бросать.

- Да куда там, бросишь тут! Если что, то будем палить по шинам, - расхохотались мужики. Кречет в ответ кривовато усмехнулся и рванул дальше.

Откровенно говоря, добытчики его побаивались, хоть он и был моложе большинства из них, и на то имелись свои причины. Но те же самые добытчики и зависели от него слишком сильно, и потому старались лишний раз не злить ни младшего Шамрая, ни тем более старшего. В конце концов, те давали им возможность хорошего заработка. Куда выше, чем если самому пытаться барахтаться в этом бизнесе. Да и чем в их лесах еще заработаешь? Нефть выкачана давно, глубже бурить – дорого, да и может не окупиться. Лес тырить – возможностей столько нет. А если ты, к примеру, учитель физкультуры в одной из девяти рудославских школ, то что ты дашь своим детям? Свисток и мячик?

А добыча янтаря, хоть и рискованный промысел, а все же прибыльный. Посадить за него не посадят, но штрафов и проблем никому не хочется. А у Шамраев не только клондайки обустроены наличием помп, но и хоть какие-то гарантии, что отмажут, если вдруг что.

Назар относился к рабочим исключительно по-деловому, без лишних сантиментов. Но все знали, если кто не сдаст камни, намытые на участках, подконтрольных Шамраям, или начнет требовать больше, чем им обещано, – мало потом не покажется. А если вдруг кто ментам настучит от обиды или в надежде ослабить влияние главного рудославского семейства – тоже пусть пеняет на себя. Тут уж в ход шли и кулаки Назара Шамрая и его шестерок, и влияние Станислава Шамрая – у него наверху тоже все было схвачено. А потом вообще выбросят с копанок на веки вечные. Иди, ищи сам свои жилы – только не факт, что не отожмут, если даже найдешь. А если привязан к городу – то возвращайся в школу. Или на СТО. Или еще куда.

Сейчас у Шамраев «на попечении» было примерно полторы тысячи старателей – не только рудославских, но и близлежащих поселков. Мужичье дикое, понимающее только силу и отказывающееся принимать правила игры, пока не нажмешь. Уж что-что, а давить Кречет умел.

Закончив разбираться с патрульными, выбрался на трассу, ведшую в Рудослав. Вечером обратно, всех найти, развезти, помочь собрать намытое. Целый день впереди, а парилка уже сейчас. Окно снова нараспашку, солнце шпарит, на руках выступили капельки пота, золотящиеся в отблесках. Назар был по природе белокожий, но загар хватался всегда быстро, легко, и уже сейчас его предплечья были покрыты ровным коричневатым цветом.

У него красивые были руки. Сильные, мощные, с выгоревшими волосками не очень густой поросли и неожиданно длинными пальцами. На запястьях – несколько фенечек из кожаных шнурков и каменных бусин. Крупный серебряный перстень с соколиной головой на среднем пальце. И не единожды сбитые костяшки – беловатыми шрамами на смуглой коже.

В салоне голосисто пело радио.

И когда на пороге стоишь один

И никак не выйдешь посреди ночи,

И вниманья хочешь, как тамагочи…

- Как тамагочи! – хохотнул Наз, выруливая к речке. Она после дождей поднялась, и вполне можно было окунуться. В засушливые годы – разве что по пояс зайдешь. А сейчас в переливах, перезвонах до шума в ушах, едва сделав несколько гребков руками, – затеряешься. С разбегу не нырнешь, в этом месте пороги, камни, в этом месте слишком спешны потоки, но хоть остудить разжаренную кожу, от которой прямо пар поднимается при соприкосновении с прохладной водой, лишь в нескольких километрах сошедшей с гор в предгорье.

Когда грузился обратно в машину, футболку не надевал, кое-как натянул шорты на мокрое тело и погнал дальше по родимым ухабинам.

4

***

День в их предгорье тоже полнился звуками леса и трав в полях, рокотом речки, шустро убегающей еще ниже и восточнее. Жужжанием пчел и стрекоз, стрекотом кузнечиков и птичьими захлебывающимися голосами. Иногда по трассе промчится машина или мотоцикл. Изредка – кто пешком пройдет. И чем глубже в сосняк, чем дальше от трассы, тем тише и реже следы человеческого присутствия. Но это иллюзия. И в нечищеных сосновых рощах, забитых подлеском, есть свои тропы, а то и грунтовые дороги, которые куда-то, да ведут.

К прогалинам, с выпиленными деревьями, к раскопанным, размытым канавам, к помпам с водой и разрухе – неконтролируемой и жестокой.

И народ здесь – неконтролируемый и жестокий.

И Назар совсем иначе смотрит, совсем другими глазами, чем накануне. Такая в них мгла, что вот-вот затянет.

- Вроде, уговор у нас был, Петро Панасович, а? – медленно говорил он, глядя как удав на кролика на старого Никоряка, у которого все семейство занято на копальнях, даже дети, хотя Шамрай и запрещал несовершеннолетних. – Стах Шамрай за твоего долбо*ба бабок отвалил по зиме, от ментов отмазал, свою часть всю выполнил. А нам шепнули, ты опять за старое взялся. На наших пятках намываешь, нам мелочь отдаешь, а что приличного – так у тебя свои перекупщики появились. Что скажешь? Правду говорят или нет?

- А ты мне покажи того, кто такое шепчет, - сплюнул Никоряк под ноги и вынул из кармана мятую пачку сигарет. Прикурил, выпустил в воздух струю едкого дыма и задиристо заявил: – Пусть в глаза мне скажет.

- Павло! – гаркнул Назар, не поворачивая головы в сторону копателей. – Ты язык проглотил? Было? Нет?

Кто-то в толпе, сошедшейся на клондайке, зашелся кашлем. А потом выдохнул:

- Да своими глазами видел, как его жинка товар передавала заезжим на иномарке. Неспроста же, мужики! Все пашут одинаково, а Никоряк вечно мутки мутит.

- Стукач ты, Павло! – зло плюнул кто-то еще.

- Тихо! – гаркнул Назар и снова глянул на Петра. – Ну так как?

- А ты никак с бабой воевать собрался, а, Назар Иваныч? – ехидно спросил тот.

- С бабы твоей и волоска пока не упало. Но это пока, Петро. Так что ты бы поберегся.

- Не пугай. Пуганые мы.

- Бабки за сына вернешь, понял. До копейки. И чтобы мы тебя здесь больше не видели. Шамрай с людьми, которые слова не держат, не работает.

Никоряк зло отбросил под ноги Назару окурок.

- Как он не подавится!

- Ты меня услышал, Петро Панасович. Мужики, чтоб больше на прииски его и всю его ораву не допускали, ясно? – с этими словами Кречет развернулся в сторону минивэна и махнул парням, которые ездили с ним на подобные «воспитательные» мероприятия. Но сейчас и шагу ступить не успел, как его догнал голос младшего Никоряка.

- А ты не ох*ел, шестерка Шамрайская? Нам жрать что?

Наз обернулся и равнодушно пожал плечами:

- Не мои проблемы. За столько лет при тех бабках, что вам платили, мог бы уже придумать, что тебе жрать.

- Так за что платили-то? За то, что мы сами же спины гнули на своей земле, а Стах отжал? Бать! Ты что молчишь?

- А ты сам-то знаешь, чье жрешь, а, Назар? – подал голос старший Никоряк. – Так же, как и мы, подачками перебиваешься.

- *бальник завали. Каждый свой хлеб отрабатывает, как знает.

- Вот мы и брали свое!

- Так по-хорошему не свалишь?

- А то что?

Губы Кречета исказила неприятная, кривая усмешка, не коснувшаяся глаз. Те по-прежнему были полны мглы и совершенно нечитаемы. И едва ли кто понимал, что он сделает следующим, но кому есть что терять – тем страшно. Кому нечего – тем страшно вдвойне, потому что Назар и землю сожжет, а будет как Стах велел.

- Петро, угомонись, только хуже делаешь! – крикнул кто-то из толпы.

- Сколько молчать будем?! – отреагировал младший Никоряк. – Пошел нахер отсюда, Шамрайский выбл*док! Наша это земля!

И кинулся с лопатой на Назара, за что через мгновение уже летел в канаву от молниеносного столкновения с Шамрайским кулаком. Чвякнула жижа размокшей от воды песчаной почвы. Парень прямо лицом в нее угодил и теперь барахтался, пытаясь встать на ноги, да хотя б на колени.

- Сука! – выкрикнул Петро, побагровев, сорвавшись с места, но парни его скрутили быстро, даже рыпнуться не успел, повалили на волглую землю и прижали к ней мордой вниз.

- Это для скорейшего понимания, - рявкнул Назар, разминая кисть и глядя на мычащего Никоряка. – Еще раз увидим на наших пятаках, бл*дь, пеняй на себя. Хотел свободной торговли – лес большой. Ищи свою жилу.

- Да вы ж с дядькой и отожмете, если найду, - прохрипел Петро.

На это Кречет ничего не ответил. Только усмехнулся снова, поднял теперь уже не мглистые – острые, злые глаза на мужиков, мрачно наблюдавших за происходящим, но не лезших на рожон. Не потому что Шамраи были правы, а потому что знали – никуда ты от них не денешься. Все ими схвачено. И если кто действительно месторождение новое в этих лесах найдет, туда очень быстро зайдет это чертово семейство, потому как хрен скроешь. Едва к другим скупщикам пойдешь – сразу и прижмут вопросом, где взял. Некуда здесь идти, кроме Стаха.