Акушерка для наследника дракона (Лилия Карниенко) читать бесплатно онлайн полную версию книги

Глава 9. Та, кого сделали чудовищем

Гвардейцы двинулись не сразу.

На один короткий, почти невозможный миг вся галерея застыла в том опасном равновесии, когда приказ уже прозвучал, но мир еще не решил, кому именно теперь принадлежит последнее слово.

Арина стояла, прижимая Элара к груди так тесно, что чувствовала каждое его движение сквозь плащ, сквозь жар собственной кожи, сквозь боль в боку и ладонях. Ребенок не плакал — лишь тревожно дергался, будто даже под тяжелой тканью слышал перемену воздуха, улавливал ложь, готовую стать новой правдой двора.

Старая императрица не смотрела на сына. Только на Арину.

Именно это было хуже всего.

Не ярость. Не скорбь. Не испуг за внука.

Холодная, заранее приготовленная решимость.

— Мать, — сказал Рейнар так тихо, что от этой тишины по спине Арины прошел лед. — Еще один шаг к ней — и вы пожалеете.

Слова были сказаны без повышения голоса, но именно в них слышалось то, чего боялись все, кто знал этого мужчину достаточно давно: не вспышка, а предел.

Старая императрица чуть склонила голову. Не как мать перед сыном. Как равная сила перед равной.

— Ты угрожаешь мне при дворе? — спросила она мягко.

— Я запрещаю вам прикасаться к женщине, которая только что вынесла моего сына из подземного ритуального храма.

По галерее будто прошел невидимый порыв ветра. Кто-то справа резко втянул воздух. Мирель побледнела так, что ее лицо почти сравнялось цветом со стеной. Мейра опустила ресницы, но не раньше, чем Арина успела увидеть — слишком быстрое, слишком живое движение в ее глазах. Не удивление. Не страх. Досаду.

Значит, и это для кого-то пошло не так.

— Из храма? — старая императрица даже не моргнула. — Как удобно. Чем темнее место, откуда выходит женщина с наследником на руках, тем охотнее ей верят те, кто любит сказки.

— Достаточно, — сказал Рейнар.

Арина чувствовала, как дрожь под плащом у Элара становится сильнее. Жар нарастал. Не до пламени еще, но уже близко к той опасной грани, после которой он переставал быть просто младенцем и становился маленьким, неуправляемым огнем.

— Он сейчас сорвется, — сказала она тихо, не отрывая глаз от старой императрицы. — Если вы устроите разбор в галерее, вы все сами увидите, как именно.

Старая императрица впервые перевела взгляд на сверток у нее на руках. В этом взгляде не было бабушки. Только точный, беспощадный расчет.

— Ты уже слишком уверенно говоришь за него.

— Потому что вы слишком уверенно говорите о нем, как о вещи.

Это было опасно. Арина понимала это в ту же секунду, когда слова слетели с губ. Но усталость, боль, адреналин подземного храма и тот ужас, который она пережила, вытаскивая Элара из белых нитей, ободрали внутри все мягкие, безопасные слои. У нее не осталось сил выбирать форму — остался только смысл.

Гвардейцы у стены наконец сделали шаг.

И тут Рейнар встал между ними и Ариной.

Не слегка сместился. Не просто поднял руку. Встал всем телом, как становятся перед ударом, который собираются принять на себя.

В галерее стало так тихо, что где-то далеко, в соседнем крыле, слышно было, как хлопнула дверь.

— Она не выйдет из-под моей охраны, — сказал Рейнар. — Но и вы ее не коснетесь.

— Ты забываешься, — ровно произнесла старая императрица.

— Нет. — Он даже не повернул головы в сторону гвардейцев. — Это вы.

Она смотрела на него долго. На сына, который слишком явственно в эту минуту выбрал не совет, не мать, не двор, а собственную волю.

Потом заговорила уже не как женщина, а как сама логика старого дома, которая не знает слова “отступить”, если однажды начала давить.

— Хорошо, — сказала старая императрица. — Не здесь. Не при галерее. Не при знатных дамах и перепуганной страже. Пусть будет иначе. Эту женщину возьмут под замок до внутреннего разбора. Наследник останется под твоим присмотром. Если она невиновна — ей нечего бояться. Если виновна — ты сам увидишь, как опасно позволил ей подойти к трону.

Слова были выверены безупречно.

Не схватить ее прямо сейчас, на глазах у всех.

Не вырвать ребенка силой.

Сначала отделить.

Сначала оставить Элара без нее.

Сначала посмотреть, что случится.

Арина поняла это с той страшной ясностью, которая приходит слишком поздно только в плохих снах. Они проверяли не ее вину. Они проверяли, сколько продержится наследник без ее рук — и успеют ли за это время сделать из ее имени нужное чудовище.

— Нет, — сказала она, уже не скрывая страха. — Если вы сейчас нас разлучите...

— Молчать, — отрезала старая императрица.

Но Рейнар не дал ей продолжить.

— Мой сын пойдет со мной. И Арина — тоже.

Он произнес это так, будто приговор уже вынесен.

На лице старой императрицы впервые за все это время мелькнула живая жесткость.

— Ты не можешь таскать за собой обвиняемую женщину по собственным покоям, пока весь двор знает, что она вышла с ребенком из запретных ходов.

— Могу.

— Тогда ты сам делаешь ее скандалом.

— Скандал устроили те, кто повязал моего сына белыми нитями в подземном храме.

Последняя фраза прозвучала уже не для матери. Для всех.

И в ней было достаточно правды, чтобы у нескольких человек в галерее лица изменились сразу. Храмовая хранительница едва заметно побледнела. Мейра перестала дышать на один удар сердца. Мирель опустила взгляд слишком резко.

Арина видела это.

И именно поэтому поняла: Рейнар сейчас опасен для них уже не только как отец и император. Он уже начал складывать картину. А они слишком привыкли, что мужское горе ослепляет и делает удобным.

— Ее уведут в северную башню под мою печать, — сказал Рейнар после короткой паузы. — Ни совет. Ни храм. Ни вы не получите к ней доступа без моего слова.

Это была уступка.

Не полная.

Не унизительная.

Но все же уступка двору — и одновременно способ оставить ее в живых хотя бы до ночи.

Арина поняла это сразу. И возненавидела всем телом.

Потому что он не мог сейчас сделать больше.

И потому что, возможно, делал единственное, что было возможно на глазах у стольких лиц.

Старая императрица медленно кивнула.

— Под твою печать, — согласилась она. — Пока.

Это “пока” было хуже угрозы.

Элар дернулся у нее на руках так резко, что плащ соскользнул с одного плеча. Маленькое лицо сморщилось, губы дрогнули. Под кожей у виска пробежала тонкая золотистая жилка.

— Он уже чувствует, — сказала Арина хрипло. — Вы все это видите и все равно…

— Отдай ребенка, — тихо сказал Рейнар.

Она вскинула на него глаза так резко, будто он ударил.

— Нет.

— Арина.

— Нет.

Он шагнул ближе.

Только теперь она заметила, насколько сам он бледен. Не театрально. Не красиво. Мертво устало. Под глазами тени стали резче, ворот черного камзола сбился, на манжете темнела то ли копоть, то ли чужая кровь из подземелья. Он выглядел человеком, который держится уже не на силе, а на одном только решении не падать при свидетелях.

— Послушайте меня, — сказал он почти шепотом. — Если они увидят, что вы и сейчас не выпускаете его из рук, даже я не удержу это в границах “под моей печатью”. Они разорвут вас здесь.

— А если я отдам его, они убьют меня позже. — Ее голос дрогнул. Не жалко. Зло. — И, возможно, его раньше.

Что-то мелькнуло в его глазах. Боль? Признание? Раздраженная, страшная правда о том, что он и сам понимает — она права, и все же требует от нее невозможного?

— Я не дам.

— Вы уже дали.

Это было жестоко.

Но и это было правдой.

Он выдержал удар не лицом даже — всем телом. На секунду прикрыл глаза. Потом очень тихо произнес:

— Мне нужно, чтобы вы выбрали не гордость, а еще одну ночь жизни. Для себя. И для него.

Она смотрела на него и ненавидела эту секунду так сильно, что в груди стало больно.

Потому что он снова говорил правду.

Потому что выбора ей не оставили.

Потому что если она сейчас упрется до конца, Элар сорвется у всех на глазах, а ее просто сметут — уже не как женщину, а как угрозу порядку.

Арина медленно опустила взгляд на ребенка.

Он не плакал. Просто смотрел на нее мутно, по-младенчески, и жадно ловил воздух короткими вдохами. На щеке дрожала маленькая золотая искра.

— Тише, — едва слышно прошептала она, прижимаясь губами к его лбу. — Не думай, что я отдаю. Я просто доживаю до ночи.

Потом подняла голову.

— Только вам, — сказала она Рейнару. — И если с ним что-то случится…

— Знаю.

Он протянул руки.

Арина передала Элара так медленно, будто вместе с ребенком из нее по кускам вытягивали собственное сердце. Стоило маленькое тело оказаться у Рейнара, как воздух вокруг них сразу стал тоньше, суше. Элар всхлипнул, выгнулся, но не вспыхнул — видимо, слишком устал даже для пламени. Рейнар прижал его к себе крепко, но осторожно, как человек, которому дали не право, а последнюю попытку.

И только когда ребенок оказался уже не у нее на руках, Арина поняла, насколько пустыми они стали.

Пустыми и бесполезными.

Гвардейцы подошли ближе.

На этот раз она не сопротивлялась.

Не потому, что смирилась. Просто вся ее сила в ту минуту ушла на то, чтобы не смотреть, как Рейнар уносит сына в обратную сторону коридора.

Ее не бросили в общую дворцовую темницу.

Северная башня оказалась чем-то хуже — и в то же время приличнее. Верхний закрытый ярус с узкими комнатами под стражей, где держали тех, кого еще не решили, как называть: преступником, свидетелем, неудобным человеком или временной угрозой, которую нельзя пока убить слишком открыто. Каменные стены, узкое окно, тяжелая дверь с печатью, стол, кувшин воды, жесткая кровать, сундук без замка и ни одной лишней вещи.

Не подземелье.

Просто тишина, в которой можно сходить с ума медленнее.

Когда дверь закрылась, Арина еще несколько секунд стояла, не двигаясь.

Потом прижала к лицу обе ладони — и тут же стиснула зубы от боли. Ожоги, полученные в храме, уже наливались горячей пульсацией. Правая ладонь пострадала сильнее, бок тоже ломило все резче, будто там под ребрами кто-то оставил раскаленную монету.

Но даже эта боль была пустяком рядом с другим.

Она осталась без него.

И это не было просто материнским, заботливым “я волнуюсь за ребенка”. Нет. Куда страшнее. Она чувствовала это почти физически — как будто из пространства рядом вырезали часть воздуха, к которому тело успело привыкнуть.

Арина медленно опустилась на край кровати.

Попыталась глубоко вдохнуть.

Не вышло.

Перед глазами снова вставала галерея. Белые лица. Рука старой императрицы. Рейнар, вставший между ней и гвардией. Элар, которого она отдала сама.

Внутри поднималась злость — глухая, рвущая, почти животная.

На них.

На себя.

На Рейнара.

На весь этот дворец, который даже спасенного младенца сразу обернул не жизнью, а новой возможностью убить или сломать того, кто стоит рядом с троном не по праву крови.

Через какое-то время — она не поняла, сколько прошло — за дверью зашуршали голоса.

Сначала тихо.

Потом громче.

Тюремщики не входят в комнату без причины, зато слухи всегда входят первыми.

— ...говорят, королева умерла прямо после того, как та к ней полезла со своей иглой.

— А император что?

— Император ослеплен. Разве не видно? Она его околдовала еще в ночь родов. Иначе с чего бы ему носиться с городской акушеркой, как с...

— Тише, услышит.

— А что услышит? Весь двор уже знает. Ребенка украла тоже она. Просто не рассчитала, что найдут быстро. А теперь будет плакать, будто ни при чем.

— Скажешь тоже. Я слышала, она хотела через наследника получить место при троне. Мол, раз он только к ней и тянется, значит, дальше можно и…

— Ш-ш. Не надо вслух.

Арина медленно подняла голову.

Вот так.

Быстро.

Точно.

Без промедления.

Пока она сидела под замком с пустыми руками, ее уже превратили в то, чем удобно пугать весь двор: в женщину низкого происхождения, которая отравила королеву, привязала к себе императора, завела руки к наследнику и попыталась схватить больше, чем ей дозволено.

Не убийцу даже.

Хуже.

Чудовище в женском лице.

Потому что чудовище удобнее казнить, чем признать, что трон окружен предателями.

Она закрыла глаза.

Медленно выдохнула.

Нет.

Если она сейчас начнет биться о дверь, кричать, ломать ногти о камень и доказывать правду тем, кто уже кормится ложью, — они получат ровно ту картину, которую и хотели: истеричную женщину, не выдержавшую вины.

Нужно было думать.

Но думать мешало другое — то, чего раньше не было.

Пустота в груди.

Как будто где-то совсем рядом гаснет маленький огонь, а она не может до него дотянуться.

К вечеру это чувство стало хуже.

Сначала Арина пыталась убедить себя, что усталость и боль в боку делают ее слишком впечатлительной. Потом — что она просто слишком привыкла держать Элара на руках. Но когда в коридоре раздались быстрые шаги, затем чей-то приглушенный, тревожный окрик, а следом — бег и звон металла, она уже знала.

С ним плохо.

Она встала так резко, что комната качнулась.

Подошла к двери.

За ней снова шептались — уже не лениво, не сплетничая, а на настоящем нерве.

— ...не дышит толком!

— Снова пламя?

— Нет, хуже. Как будто и пламени нет. Гаснет.

— Позвали лекарей?

— Позвали всех, кого можно. Император вырвал бы сердце любому, кто сейчас ошибется.

— Говорят, он никого не подпускает и сам...

Дальше шаги ушли, слова распались.

Арина вцепилась пальцами в дверь.

Элар не просто беспокоился.

Он слабел.

Гаснет.

Она стояла так долго, что пальцы занемели.

Потом резко ударила ладонью в дверь — раз, второй.

Стража за ней дернулась не сразу.

— Откройте.

— Приказа нет.

— Откройте, иначе через час вы будете объяснять императору, почему молчали, когда наследник умирал.

— Назад от двери.

Арина стиснула зубы.

— Послушайте меня внимательно. У него не обычная болезнь. Его не лечат просто жаром, водой и молитвами. Если вы сейчас не передадите наверх, что он слабеет без меня, вы потом будете отвечать не перед советом и не перед старой императрицей. Перед отцом, у которого умрет сын.

Снаружи стало тихо.

Потом — тяжелое, нерешительное перешептывание.

Наконец один из стражников быстро ушел.

Другой остался у двери.

Арина прислонилась лбом к холодному дереву.

Горло сводило.

Она уже почти ненавидела эту странную, новую связь, потому что она делала ее уязвимой не хуже любви. Элар был не ее ребенком. Не по крови. Не по праву. И все же тело уже знало то, что разум еще пытался оспаривать: если с ним что-то случится, в ней самой тоже что-то не переживет этой ночи.

Час тянулся так медленно, будто башню поставили вне времени.

Ей принесли воду.

Потом сухой хлеб, к которому она не притронулась.

Потом лекарскую коробку с мазью для ожогов — без слов, без лица, просунув через приоткрытую дверь. Значит, наверху помнили о ее ранах, но не настолько, чтобы позвать.

Затем снова начались шаги.

На этот раз другие.

Собранные. Тяжелые. Быстрые. Не слуг. Не охраны нижнего яруса. Мужчины, привыкшего, что перед ним открывают прежде, чем он коснется двери.

Замок щелкнул.

Арина выпрямилась.

И почти сразу почувствовала, как глупо колотится сердце. Не от надежды — она давно научилась не надеяться слишком рано. От того, что в эту секунду слишком многое могло решиться в любую сторону.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Рейнар.

Один.

Без свиты. Без советников. Без стражи, кроме тех, кто остался снаружи и тут же отступил, как только он вошел.

Он выглядел хуже, чем утром.

Намного хуже.

Волосы выбились из узла, воротник был расстегнут, черный камзол сидел так, будто его надели на человека, не замечавшего, как он вообще одевается. Под глазами пролегли жесткие тени. На пальцах — следы сажи или высохших ритуальных чернил. И самое страшное — в нем больше не было той внешней безупречной собранности, которой он держал себя при дворе.

Не потому, что он сломался.

Потому что ему стало уже не до маски.

Он закрыл за собой дверь сам.

Несколько мгновений просто смотрел на нее.

Не на ожоги. Не на башню. На нее целиком — как будто впервые за этот день позволил себе не видеть в ней обвиняемую, фигуру при троне или удобную причину скандала.

Просто женщину, без которой его сын гаснет у него на руках.

— Ну? — спросила Арина первой, потому что молчание становилось невыносимым. — Он жив?

Рейнар медленно подошел ближе.

— Жив.

Она закрыла глаза.

Только на один короткий вдох.

— Но, — сказала она, открывая их снова.

Это не был вопрос.

Он понял.

— Но без вас он слабеет, — произнес Рейнар тихо. — Не горит. Не рвется. Не задыхается. Хуже. Просто… уходит. Как будто кто-то гасит его изнутри.

У Арины по позвоночнику прошла ледяная дрожь.

Потому что она знала: да.

И именно потому, что знала, ей стало по-настоящему страшно.

— Кто рядом с ним? — спросила она.

— Я. Ивена. Больше почти никого не подпускаю.

— А совет?

— Требует изолировать вас окончательно. Глава медицины говорит, что вы наложили на него зависимость. Храм хочет провести очищение. Мать требует передать его под охрану древних домов до внутреннего разбора.

Последние слова прозвучали так, что стало ясно: если бы древние дома могли, они бы уже стояли у колыбели с белыми рукавами и новыми нитями.

Арина почувствовала, как у нее внутри что-то резко становится тверже.

— И что выбрали вы?

Он усмехнулся. Коротко. Без радости.

— Я выбрал приехать сюда ночью, когда весь двор уверен, что я, как послушный сын и удобный государь, утром подпишу для вас приговор.

Эта фраза ударила не меньше, чем всё остальное.

Потому что именно сейчас стало окончательно ясно: он пришел не с новыми вопросами и не с приказом смириться.

Он уже выбрал сторону.

Не вслух еще. Не перед советом. Но внутри — да.

Рейнар остановился совсем близко.

В камере вдруг стало тесно от его присутствия, от запаха холода, дыма и бессонной ярости, от того, как он смотрел на нее — уже не через двор, не через мать, не через трон. Напрямую.

— Я больше не позволю им решать за меня, — сказал он тихо. — Ни о сыне. Ни о тебе.