V. ПОСЛЕДНИЕ УВЛЕЧЕНИЯ ИМПЕРАТРИЦЫ

Императрица выразила желание посмотреть «на свое хозяйство», то есть покататься по России.

Петербург и Москва ей наскучили. Захотелось путешествовать. Помещики взволновались, власти также, фавориты решили, что императрица не должна видеть ничего такого, чтобы опечалить ее любвеобильное сердце.

Под страхом смертной казни и смерти под розгами было запрещено подавать ей жалобы на помещиков и рассказывать о притеснениях дворян и властей, жестоком обращении с крепостными рабами.

Императрица была словоохотлива. Она с удовольствием разговаривала при встречах и на прогулках с солдатами всякого звания и любопытно расспрашивала обо всем, что творилось в народе.

Фавориты боялись, хотя бояться им было нечего. Екатерина, давая дворянам право распоряжаться крестьянами как своим скотом, могла предвидеть, к чему это приведет. К тому же она читала Плутарха и знала, до каких жестокостей могут дойти люди, если дать им власть над себе подобными.

Поездку ее по царству превратили в увеселительную прогулку, повсюду ее встречали толпы нарядных крестьян с хлебом-солью, благодарили за милости, восхваляли свое житье и превозносили помещиков.

– Видите, им не нужна свобода, они прекрасно себя чувствуют и в рабском, скотском состоянии, – с благим презрением к этому забитому русскому народу говорила бывшая Ангальт-Цербстская принцесса сопровождавшим ее Потемкину и Мамонову.

Парни и девки водили хороводы, пели народные песни, а помещики тратили огромные состояния, чтобы достойно принять свою государыню и ее фаворитов.

Ехали через Москву, и особенно торжественную встречу устроил Екатерине в Кускове граф Петр Борисович Шереметьев.

Вся улица, которая вела из деревни во дворец, была превращена в сплошную триумфальную арку из цветов и тропических растений. Повсюду висели нарисованные крепостными живописцами аллегорические картины, прославлявшие императрицу…

Главный пруд был усеян флотилией нарядных лодок и судов. С берега гремели пушечные выстрелы.

Вдоль улиц были выстроены рядами крепостные графа, а девушки-невольницы в белых платьях осыпали цветами путь императрицы, которая весело раскланивалась направо и налево русскими поклонами и обворожительно улыбалась. Екатерина при дворе признавала только русские поясные поклоны, они ей нравились больше немецких реверансов.

Роскошный обед в доме графа стоил более пятидесяти тысяч рублей.

Вечером в театре состоялось представление – опера «Солостнитские фраки», теперь уже забытая, но во времена Екатерины очень модная. Затем следовал балет, приведший Екатерину в восхищение.

Играли крепостные артисты, и Екатерина допустила этих увеселявших ее рабов к своей руке, наградив их по окончании представления дорогими подарками. После театра граф поднес императрице и фаворитам голубей, обмотанных паклей, и пригласил их выйти в парк и выпустить птиц на волю. Испуганные голуби взвились вверх… В темноте ночи вдруг загорелись потешные огни с вензелями Екатерины. Это варварское, бесчеловечное развлечение очень понравилось императрице… Страшное было время, когда мучили людей и животных для своего удовольствия.

Потемкин в качестве крымского генерал-губернатора отправил бригадиру Синельчикову подробные указания, где строить наскоро дворцы для ночлегов, станции, обеденные столы.

Была приготовлена феерия, чтобы поразить царицу.

В Каневе царицу встретил Понятовский. Он израсходовал на прием три миллиона рублей.

Понятовский при встрече слегка волновался. Когда-то он и Екатерина любили друг друга… Теперь оба состарились, она носила корону…

Екатерина держала себя спокойно. О прошлом не было сказано ни слова. Она этого не любила. Мамонов, Потемкин, Безбородко и девица Протасова были тут же. Побеседовав с Понятовским о турецкой политике и уверив, что она не собирается воевать с Турцией во второй раз, Екатерина поехала дальше, не приняв даже приглашения польского короля отобедать. С Екатериной, кроме фаворитов, путешествовали еще принц де Дин и граф де Фегюр, с которыми она также была в нежных отношениях.

Потемкин обставил путешествие императрицы необыкновенными удобствами. Кибитку ее везли тридцать лошадей. Экипаж состоял из кабинета, гостиной на восемь человек, маленькой библиотеки, уборной и других удобств. Было похоже, что это салон-вагон. В этой кибитке ехали Екатерина, Мамонов, Лев Нарышкин, также слывший ее неразлучным фаворитом, фрейлина Протасова и австрийский посланник граф Кобенцль, приглашенный ехать ввиду предстоящего свидания с австрийским императором Иосифом, которого называли Иосифом Прекрасным за его красоту и холодность к женщинам.

Потемкин и Мамонов, устраивая путешествие царицы, украли огромные суммы денег, как и Безбородко в Малороссии. Все фавориты поражают своей жадностью и ненасытностью.

В Малороссии Безбородко строил хутора и селения, утопающие в деревьях и цветах.

Иногда это были просто искусно нарисованные крепостными художниками декорации, на которые царица любовалась, сидя в экипаже и принимая все за живую природу.

И здесь народ встречал ее восторженно, и она искренне решила, что Малороссия не только довольна своим закрепощением, но и благодарит за него.

– В Польше хуже, – рассказывал Потемкин. – Там в каждой деревне стоит виселица, и паны вздергивают на ней непослушных холопов.

Это была правда. Поляки ужасно жестоко обращались с крепостными, и Безбородко после раздела Польши первым делом приказал повсюду снести виселицы, воздвигнутые для домашнего помещичьего суда.

В Херсоне состоялось свидание с австрийским императором. Екатерина им увлеклась. Но Иосиф говорил о политике и философии, с трудом вынося дерзости Мамонова.

А Турция была испугана и путешествием, и свиданием, следствием которого явилась кровопролитная война.

Мамонов не утратил милостей императрицы, и его положение было теперь не менее прочно, чем некогда Ланского. Он был умен, образован, знатного происхождения и говорил на нескольких иностранных языках. При этом весел до шаловливости и верен Екатерине. Как честный офицер, он держал данное ей слово и не выходил из дворца.

Екатерина возвратилась в Петербург очень довольная, что видела свое царство, так хорошо устроенное ею и ее любовниками. Мамонова она любила не менее нежно, чем своих внуков, и назначила его «дитею».

– Дитя очень тебя любит, Григорий Александрович, и ценит твой ум. И чего ты на него всегда, как зверь, огрызаешься? – говорила она Потемкину.

Она уже мечтала теперь, что опорой ее в старости будет Мамонов.

Екатерина восторженно описывала Гримму своего любовника:

«… Рост выше среднего… Чудесные карие глаза… Крепок душой, силен и блестящ по внешности… У него ум за четырех, неисчерпаемый источник веселья и много оригинальности в понимании вещей и в суждениях. Кроме того, безграничная искренность».

Но за эту искренность Мамонов поплатился впоследствии.

– Гри-Гри, вы золотой человек, потому что вы дали мне бесценного Сашу, – милостиво улыбаясь, говорила императрица Потемкину.

Мамонов, как и Ланской, стыдился своего положения. Этим объясняется то обстоятельство, что он охотно подчинился распоряжению царицы не выходить из дворца. Это были единственно порядочные люди среди фаворитов Екатерины. Но Ланской был бескорыстен. Он молчаливо грустил в своей золотой клетке, не имел сил из нее вырваться, может быть, по нежности своего сердца, жалея покинуть пламенно, горячо любившую его Екатерину.

Мамонов не скрывал своего стыда, но заставлял за него платить.

В обществе были недовольны расточительностью Екатерины, которой фавориты стоили более четырех миллионов рублей.

Требуя верности Мамонова, она приблизила к себе юного офицера Казаринова, которого случайно увидела на параде, и за одну ночь подарила ему имение, стоившее четыреста тысяч рублей.

Конечно, императрица щедро платила за свои удовольствия из царской казны.

Но она уже укрепила и расширила русские владения, завоевала Новороссию, Крым, приобрела часть Польши и заботилась о цельности русского государства, скрепляя его цементом рабства. Но, возможно, что в ее эпоху другая политика была невозможна и продиктована ей политической мудростью, той мудростью, с которой египетские фараоны воздвигали свои пирамиды, не щадя жизней рабов, которые их строили.

Екатерина строила здание обширной, цельной, единой несокрушимой России. Она первая завоевала для России голос в Западной Европе. И ценила себя как архитектора очень долго.

– Конституция обошлась бы стране еще дороже самодержавия, – говорила она. – Лучшая из конституций ни к черту не годится, потому что она делает больше несчастных, чем счастливых. Добрые и честные страдают от нее и только негодяи чувствуют при ней себя хорошо, потому что набивают карман, и никто их не наказывает.

Она предпочитала набивать самодержавно карманы фаворитов. Но сколько она ни дарила Мамонову, все же не могла купить сердце этого честного в основе своей человека.

С некоторых пор Екатерина взяла к себе новую фрейлину, княжну Елизавету Щербатову.

Лизаньке было всего восемнадцать лет, и она жила во дворце безвыходно, как и Мамонов.

Запертые в стенах царскосельского дворца, фаворит и фрейлина часто встречались и страстно полюбили друг друга.

Старая, толстая Екатерина сделалась противной своему любовнику, который сравнивал ее с восемнадцатилетней хорошенькой Лизанькой. Екатерина стала замечать в нем полное отсутствие усердия. Он охладел к ней, избегая ласк этой сластолюбивой женщины, годившейся ему в матери.

Безбородко узнал о свиданиях Мамонова и Лизаньки. Они встречались в беседке дворцового сада, и княжна отдалась своему возлюбленному.

Хитрый молоросс обрадовался, когда царица пожаловалась ему на «растерянность» Мамонова и его неаккуратность.

– Где-то начал пропадать по ночам…

– А нет ли у него возлюбленной во дворце? – спросил он.

Екатерина побледнела.

– Да кто же та девка, которая посмеет соперничать со своей государыней на моих глазах?

– Да мало ли… Теперь народ вольнодумен стал, особенно молодые фрейлины!

Это был намек на Щербатову. Екатерина не придала этому особого значения. Вечером состоялось заседание Государственного Совета, и Мамонов отсутствовал. В спальне Екатерины его также не было.

Екатерина вернулась из Совета усталая и пожелала забыться в сильных и нежных объятиях «дитяти».

Но комната фаворитов также была пуста.

Екатерина решила дождаться Мамонова и сделать ему строгий выговор. Она не ложилась и ждала его.

Наконец он явился.

– Где вы, милостивый государь, пропадали, нерачительны вы стали к службе отечеству и государыне, – игриво сказала она.

Она любила игривость на склоне лет. Но когда она протянула ему руки свои для объятий, Мамонов не двинулся с места.

– Матушка-государыня, я всегда был откровенен… Я не могу больше нести свои обязательства при особе вашего величества.

Этого оскорбления Екатерина не ожидала. Он смеет первый от нее отказаться.

К этому Екатерина не привыкла. Все, кроме Ланского, изменяли ей. Но они скрывали свои приключения, боялись потерять милость государыни и не выходили из границ верноподданнического повиновения. В своем самодержавном деспотизме Екатерина желала закрепостить и сердца своих подданных.

– В чем дело, милостивый государь? – гордо спросила она. – Вы забываетесь!

– Я полюбил другую, ваше величество.

– Кого?

– Княжну Елизавету Щербатову. Я прошу разрешения вашего величества на брак с ней, который в настоящее время является необходимостью…

– Хорошо. Я разрешаю. Но предупреждаю вас, что считаю вас государственным преступником. Зная, сколь моя жизнь нужна для России, вы расстраиваете свою государыню, которой нужно полное спокойствие и равновесие для государственных дел.

Мамонов смущенно поклонился.

А Екатерина глухо зарыдала, думая о том, что глупая девчонка, едва появившаяся при дворце, отбила у нее, гениальной, философски образованной женщины, императрицы, любимого человека. А почему? Потому что ей восемнадцать лет.

Ни ореол Царского венца, ни сияние гения, ни мудрость, ни красота души – ничто не в состоянии соперничать с молодостью.

Императрица вспомнила дворцовую горничную, в которую влюбился Потемкин. Она тогда попросила Шашковского убрать ее куда-нибудь. Но она вовсе не требовала, чтобы ее убили, она требовала только, чтобы девушка была заключена куда-нибудь навеки за то, что она осмелилась соперничать с государыней… Чтобы она никогда не могла выйти из заключения.

Шашковский перестарался. Он замуровал девушку в стену. Она никогда оттуда не выйдет. Но разве государыня виновата, что у нее слишком старательные слуги? Разве она просила убить Петра III? Никогда. Орловы сами это сделали. В конце концов, нельзя же обвинить их в том, что они любят государыню и не щадят никого, оберегая ее душевный покой, столь необходимый ей для несения государственной службы.

Екатерина вздохнула. Мамонов далеко не такой, как Орловы и Шашковский. Он нанес ей жесточайшее оскорбление. А как он смотрел на нее! Она читала в его глазах искреннее, очевидно, давно таившееся в глубине его души отвращение. И что же? Он будет наслаждаться счастьем с молодой женой!.. Будет ей рассказывать о том, как он оттолкнул ради нее гордую императрицу – северную Эсмеральду, красоту и мудрость которой воспевали все поэты и философы мира. Вольтер, Дидро и Гримм ей поклоняются. Державин поет ей оды. А какой-то Мамонов бросает ради ничтожной, пустой и ветреной девчонки победоносную устроительницу русской земли, продолжательницу Петрова дела… Надо отомстить…

Но как? Отравить Щербатову?.. Конечно, это очень легко. Но Мамонов и другие догадаются. И, наконец, не надо больно играть, не надо смерти.

Смерть разве наказание? Смерть – покой, небытие. А ей нужно наказать дерзкую так, чтобы она всю жизнь помнила нанесенное ей оскорбление. Императрица долго думала и наконец придумала. Свадьба Мамонова, по желанию императрицы, была отпразднована пышно и весело. Государыня уже утешилась как любовница. Анна Нарышкина представила ей Платона и Валерьяна Зубовых. Оба брата произвели на царицу чарующее впечатление, и оба сделались ее фаворитами.

Но оскорбленная царица утешиться не могла.

Конечно, она не показывала Лизаньке своей ненависти. Она подарила Мамонову три тысячи душ крестьян в виде свадебного подарка. Надо же заботиться о народе и дать народным душам хозяина в чьем-нибудь лице.

Лизанька Щербатова была тронута добротой государыни. Екатерина сама отвела ее к венцу и подарила молодой десять тысяч золотом на счастье, жениху для обручения два бриллиантовых кольца огромной стоимости.

Лизаньке даже было жаль, что она обидела государыню и венчается с ее фаворитом. Под венцом она все плакала.

Поздравив молодых и выпив шампанского за их благополучие, Екатерина удалилась в свои покои.

Через четверть часа к Мамонову явился дежурный офицер с приказом немедленно оставить Петербург с молодой женой. Тут же ему был передан пакет с миниатюрным его собственным портретом, который царица всегда носила на груди. Портрет был изуродован.

Мамонов с женой поселился в Москве и весь отдался своему счастью.

Через две недели, которые пролетели в сладком и уютном уединении, однажды гуляя в парке, они вернулись в свою спальню, предвкушая новые наслаждения любви.

Неожиданно из темноты выскочили солдаты. В один миг граф и графиня были связаны. Мамонов закричал, незнакомый голос сказал ему:

– Замолчите, ваше сиятельство. Кричать бесполезно. Никто не посмеет явиться сюда.

Мамонов узнал голос московского полицмейстера.

– По какому праву производится такое насилие? – спросил он.

– По указу государыни, против которого всякое право бессильно, – ответил полицмейстер.

Мамонова привязали к креслу. Зажгли лампу… И несчастный увидел, что солдаты срывают платье с его молодой жены… На вопли ее никто из слуг не прибыл. Очевидно, все заранее получили приказ, как вести себя.

Надругавшись над бедной графиней, солдаты избили ее плетью, превратив спину в сплошную кровавую рану.

Исполнив в точности указ императрицы, полицмейстер с солдатами удалился.

Явились слуги. Мамонова отвязали от кресла, привели в чувство несчастную женщину. Оба долго были больны. Выздоровев, Мамонов уехал с обиженной женой, жертвой царской мести, за границу, покинув страну, где «всякое право бессильно перед указом свыше».

Однако злоупотребления властью возникали везде и при всяком строе, даже при республике. Достаточно вспомнить Венецию средних веков или вторую римскую республику.

Что же из этого следует? А то, что ни один человек не должен иметь над другим никакой власти. Но вряд ли это возможно.

Честолюбивый и надменный Платон Зубов вскоре вытеснил брата из сердца императрицы. Валерьян был случайным фаворитом, и Платон сумел подчинить себе государыню, женственная душа которой была верна себе и жаждала подчинения сильной мужской воле. Она ни в чем не могла отказать своему любовнику.

Платону Зубову было всего двадцать три года, но он был очень расчетлив и бесстыдно циничен. Он добился положения фаворита, как при жизни Ланской, но вытеснить красавца Сашеньку из сердца императрицы было невозможно. Потом царица привязалась к Мамонову, и Зубов терпеливо ждал, чтобы ее увлечение прошло.

Нарышкина уверяла царицу, что Зубов в нее безумно влюблен, и самонадеянная Екатерина, которая и в старости была убеждена, что сохранила свою красоту и обаяние, охотно этому верила.

А Зубов, сделавшись временщиком, стал необыкновенно требовательным. Это был Орлов конца царствования. Но Орлов был груб только с Екатериной, а с окружающими очень вежлив, корректен. Зубов был высокомерен и заносчив. Он наносил непростительные дерзости наследнику престола Павлу Петровичу, твердо уверенный, что Павел царствовать не будет, потому что Екатерина говорила ему о своем завещании. Один раз, когда цесаревич приехал к нему с визитом по настоянию матери, Зубов заставил его ждать более часа в приемной, а потом велел сказать, что занят и принять Великого князя не может. И когда Павел взошел на престол, то Зубову пришлось валяться перед ним на коленях, вымаливая себе прощение. Все свои наглые выходки он сваливал на покойную императрицу, уверял, что она от него требовала такого отношения к цесаревичу.

Когда императрица приблизила к себе Зубова, Потемкин был в Киеве. Конечно, всесильный князь Тавриды вскоре узнал, что у царицы появился «больной зуб», как называли Зубова при дворе. Потемкин был угрюм и озлоблен, а когда ему сообщили, что Екатерина возвела Зубова в княжеское достоинство, то с ним сделался припадок бешенства. Он перебил всю посуду, все дорогие вазы, изломал всю мебель, избил своих слуг и велел запороть свою любимую крепостную наложницу. Светлейший князь не умел гневаться, не проявляя своего гнева. Ему хотелось, чтобы все чувствовали его настроение.

Обыкновенно фавориты получали графские титулы. Екатерина поставила ничего не сделавшего для России мальчика рядом с ним, гениальным полководцем, героем трех кампаний, завоевателем Новороссии и Крыма…

– Или я, или Зубов! Кто-нибудь из нас должен умереть.

Потемкин задумал отравить Зубова, подобно тому, как отравил Великую княгиню Наталью Алексеевну и Ланского, а, может быть, и еще кого-нибудь, о ком история не знает. Он не задумывался над средствами, когда надо было устранить человека с дороги.

Он решил ехать в Россию. Заложили его роскошную карету, и он приказал:

– Ехать в Николаев.

Вся его свита выехала с ним из Ясс.

Но на первой же остановке с ним сделался тяжелый сердечный приступ, и он умер. Зубов победил.

Известие о его смерти произвело на Екатерину потрясающее впечатление. Она впала в такое отчаяние, что пришлось пустить ей кровь.

Императрица заперлась в своих покоях, неутешно рыдая.

Через три дня она издала великолепный манифест и составила грамоту с перечислением всех подвигов Потемкина, которая до сих пор хранится в херсонском соборе. Приказано было воздвигнуть светлейшему князю Тавриды памятник в Херсоне.

Труп светлейшего привезли в Яссы, а потом с пышным кортежем доставили в Херсон, где похоронили в склепе святой Екатерины. На месте его кончины также поставили памятник.

Но император Павел, едва взойдя на престол, велел уничтожить памятник, а склеп с гробом фаворита засыпать землей.

Павел находил, что Потемкин сделал России больше зла, чем добра. Он не мог простить ему роли поставщика наложников императрице, его матери. Угождая низменным инстинктам Екатерины, Потемкин поощрял перемену фаворитов, и за каждого угодившего царице наложника получал от нее милости и награды. Нельзя отрицать за великим сводником и больших заслуг. Он был способен, умен, предприимчив и отважен.

Приобретение Крыма и Новороссии обогатило Россию, дав ей прелестные и плодородные провинции. Иногда человек, который идеален в личной жизни, совершенно ничтожен и не нужен для общественной жизни. И бывает, люди распутные и порочные, а жизнь их очень важна и ценна для истории.

Потемкина упрекают в том, что он заменил либеральные реформы Екатерины, но она никогда не была либеральной. Еще Потемкин не был ее фаворитом, когда она издала указ о разрешении продавать крестьян отдельно от земли.

Когда французские революционеры, свергнув Людовика XVI, попросили Екатерину прислать республиканскому Парижу свой портрет в знак сочувствия вольтерианским идеям, она прямо ответила:

– Самая аристократическая из европейских императриц никогда не пришлет своего портрета людям, свергнувшим монархию.

Надо только изумляться наивности Больи и других французских революционеров, искавших сочувствия у самой крепостной из русских цариц. Они были обмануты ее письмами к Вольтеру, Дидро и Гримму. Но никогда они не знали, что творится в России.

После смерти Потемкина Платон Зубов до смерти Екатерины оставался полновластным хозяином России и царскосельского дворца.

Он был теперь первым лицом в России. В приемной фаворита всегда толпились царедворцы и министры, угодничавшие перед всесильным наложником императрицы. Зубов обращался с ними как с равными. Сидя в будуаре перед зеркалом, он принимал сановников, в то время как парикмахер пудрил его парик, а камердинер обувал его ноги в шелковые чулки и туфли с бриллиантовыми пряжками. Он долго не замечал присутствия вошедшего, притворяясь, что читал деловые бумаги, а потом протягивал свою руку для поцелуя, как император.

И до того угодничали люди высших сфер, что пожилые сановники целовали руку этому мальчишке, сделавшему карьеру в спальне императрицы, потому что иначе им грозила немилость царицы, баловавшей свое последнее «дитя».

Только истинный джентльмен ни перед кем не станет унижаться, потому что он ничего не ищет. Его человеческое достоинство ему дороже всего в мире. И люди, которые ищут карьеры и обманчивого счастья у сильных мира сего, способны унижаться даже перед презренными ничтожествами, если в руках этих ничтожеств сосредоточена временная власть.

Екатерина в это время и сама дошла до апогея надменности и абсолютизма. После раздела Польши ей доставили из Варшавы трон польских королей. Чтобы показать придворным свое отношение к Польше, она велела сделать отверстие в сиденье и поставила королевский позолоченный трон в своей уборной, чтобы он служил ей при отправлении человеческих надобностей.

На этом троне, за отправлением потребностей, она и скончалась.

Платон Зубов любил только деньги. Он был невероятно жаден и прожорлив. В то время как Ланской и Мамонов увлекались искусством, покупали картины, статуи, камни, Зубов выпрашивал имения, крестьян и деньги для себя и родных. Он в течение двух лет получил три миллиона пятьсот тысяч рублей серебром. И это кроме земель и крестьянских душ. Впрочем, Потемкин и Безбородко получили до пятидесяти миллионов рублей наличными деньгами, кроме того, что украли, управляя государством.

Пять братьев Орловых стоили Екатерине больше семнадцати миллионов рублей. Опять-таки помимо земель и крестьян, души которых в то время имели денежную стоимость.

Ланской обошелся около восьми миллионов, и даже Корсаков и Зорич, удержавшиеся в роли фаворитов очень недолго, получили по миллиону.

Кроме этого, они все делали долги, и царице приходилось платить их из кабинетных денег.

Английский посланник Гаррис и известный историк Кастера высчитали, во что обошлись России фавориты Екатерины II.

Наличными деньгами они получили от нее более ста миллионов рублей. При тогдашнем русском бюджете, не превышавшем восьмидесяти миллионов рублей в год, это была огромная сумма.

Кроме того, семейство Орловых получило пятьдесят тысяч крестьян, несколько дворцов, много драгоценностей и посуды, а в общем семнадцать миллионов рублей. Вот откуда взялось богатство этой и до сих пор одной из самых состоятельных русских семей.

Васильчиков имел семь тысяч крестьян, дворцы, посуду на полмиллиона рублей, годовую пенсию в двадцать тысяч рублей.

Потемкину было пожаловано сорок тысяч крестьян и на девять миллионов рублей дворцов, посуды, драгоценностей.

Стоимость принадлежащих фаворитам земель была не менее огромна. Крестьянская «душа» также стоила не менее трехсот рублей. Значит, у Орловых было еще пятнадцать миллионов, если перевести каждую душу на деньги.

Кроме официальных фаворитов, у Екатерины было еще бесчисленное множество связей, которые продолжались всего одну ночь, но стоили очень дорого, потому что за каждую ночь она платила не менее ста тысяч рублей, да еще в придачу тысячу душ и пожизненную пенсию.

Неудивительно, что фаворитизм в России считался стихийным бедствием, которое разоряло всю страну и тормозило ее развитие. Деньги, которые должны были идти на образование народа, развитие ремесел, искусства и промышленности, на открытие школ, уходили на личные удовольствия фаворитов и уплывали в их бездонные карманы.

Все роптали. Иностранная политика постоянно колебалась. Один фаворит стоял за Францию, и Екатерина склонялась на сторону французской политики, другой симпатизировал Пруссии, и царица меняла курс политики, и так без конца.

Внутри страны шли бунты, волнения, тайные канцелярии свирепствовали, удары бича и плети свистели над страной, начальство воровало, помещики истязали крестьян.

Высшее общество было развращено примером государыни, и в среде аристократических семейств царил такой же разврат.

Екатерина издала указ, который разрешал художникам свободно входить в народные бани, чтобы изучать человеческое тело по живым моделям.

Впрочем, в ее время в банях мылись мужчины и женщины вместе.

В последние годы жизни у нее появилась еще страсть к молодым девицам, и она устраивала с ними так называемые лесбиянские игры. Этим пороком часто страдают высокопоставленные старухи.

Во времена крепостного права было легче находить материал для его удовлетворения в лице крепостных, беззащитных девушек, душой и телом принадлежавших господам. Они должны были подчиняться безобразному разврату своих барынь.

Удивительно ли, что русское общество, особенно высшее, отличалось грубой развращенностью во времена Екатерины? Эта развращенность расцвела пышным цветом еще благодаря насажденному Екатериной рабству.

В 1794 году Екатерины не стало, в то время как во Франции восходила звезда Наполеона Бонапарта.

Кроме фаворитов Екатерину разоряли еще придворные сводницы – графиня Брюсс, Нарышкина и другие, среди которых не последнюю роль играла графиня Ливен. Все эти дамы рекомендовали царице любовников на час, а иногда и фаворитов. Брюссочка выставила кандидатуру Потемкина, а Нарышкина получила огромные награды и милости за последнюю весну императрицы в лице Платона Зубова. На какие только гадости не способны люди, ищущие выгод и милостей высших…

Несмотря на все чудовищные легенды о разврате Екатерины, она была окружена молоденькими фрейлинами из знатных семей: среди них можно назвать княжну Щербатову, графиню Бженкову, Потоцкую, Бутурину, племянниц Потемкина, пять сестер Энгельгардт. Екатерина обращалась с ними строго, и за особые провинности фрейлин до крови секли розгами в ее присутствии, особенно за кокетство с фаворитами.

Заметив, что фрейлина Эльмит уединилась с фаворитом Ермоловым и явно ему оказывает знаки своего расположения, Екатерина велела солдатам высечь девушку и отправила опозоренную аристократку домой.

После этого случая фрейлины были осторожнее, но месть императрицы, как видели читатели на примере Мамоновых, постигала их и после того, как они делались женами фаворитов. И все терпели, не могли протестовать!.. Чего только не терпела Россия!

До сих пор Россия расплачивается за деспотизм правления Екатерины, которая умела все предвидеть только для себя, но не предвидела ничего для своих потомков.

Укрепляя рабство и самодержавие, она толкнула своих преемников в глубокую пропасть.

Загрузка...