К нам осень не придёт

Глава 13

Ехали они долго и медленно, однако большая часть охотников и гостей ещё задерживалась в месте сбора. В доме Завадских Анну быстро отнесли в одну из гостевых спален, уложили. Доктор Рихтер, бывший в числе приглашённых, в силу возраста и тучности в охоте участвовать не решился и остался в поместье. Теперь его спешно проводили к Анне, дабы он смог выяснить, сильно ли пострадала графиня Левашёва.

Оказалось, кроме нескольких царапин на лбу, руках и шишки на голове, ничего особенного с ней не случилось. Ссадины всё ещё кровоточили; доктор прижёг их и велел Анне лежать в постели. Однако когда госпожа Завадская и Левашёв рассказали Рихтеру, как произошло нападение, тот озабоченно покачал головой.

— Боюсь, как бы не rabies, бешенство то есть! Иначе, с чего выдрессированной собаке кидаться просто так?

— У нас все псы здоровы, — дрогнувшим голосом заверила Завадская. — Ни у кого водобоязни не наблюдалось!

— А что с тем доезжачим? Борзая его тоже покусала? — спросил доктор.

— Неизвестно: не нашли пока.

— М-да… Ну что же, Аннушка, будем надеяться на лучшее! Эх, как же вас угораздило-то ей попасться!

— Получается, если бы не волк, графини уже и в живых бы не было, — задумчиво протянула хозяйка усадьбы. — Вот ведь как оно случилось!

Владимир быстро вскочил и сделал по комнате несколько шагов — точно не мог усидеть на месте.

— Да! — подтвердил он. — Волк… Волк — ваш спаситель, Анна Алексеевна.

Его заметно потряхивало; доктор, кряхтя, поднялся, пошарил в своих бутылочках и принялся капать в рюмку какое-то лекарство.

— Выпейте, мой друг: вы так взволнованы. В конце концов, Аннушка жива и почти не пострадала. Бог милостив!

Левашёв выпил снадобье, упал обратно в кресло и закрыл лицо руками.

— Ну-с, пожалуй, я оставлю вас с мужем и доктором наедине, — протянула Завадская и вышла.

Анна приподнялась на локте.

— Я хотела бы побыть одной и отдохнуть немного. Благодарю вас за заботу, Владимир Андреевич, не волнуйтесь так.

Левашёв потерянно кивнул и, едва волоча ноги, пошёл к двери; Рихтер было направился за ним, но Анна остановила его.

— Доктор, повремените ещё минуту! У меня боль в колене, боюсь, не вывихнула ли.

Когда доктор вернулся к ней, Анна умоляюще поглядела ему в лицо.

— Скажите пожалуйста, если та собака действительно взбесилась и покусала волка, защитившего меня — это значит, он тоже заболеет?

Ей отчего-то было важно это знать; она страстно надеялась, что волк всё-таки уйдёт от охотников. Но ведь ужасная болезнь может его не пощадить!

— Ну, голубушка, кто же его знает? — развёл руками доктор. — Я ведь больше с людьми практику имею. Да и не обязательно она волка покусала: вот госпожа Завадская говорила, волк суке в горло вцепился — и всё тут! Силён, быстр оказался!

Рихтер поднялся.

— Теперь лежите, колено ваше в порядке, так, ушиб небольшой. А мне надо князя Полоцкого как следует осмотреть: ему на этой охоте больше досталось…

— Князя Полоцкого?! — вскрикнула Анна. — Да ведь он не поехал к Завадским? Что, он здесь теперь? Как?!

— Не было времени объяснять: сказал вот только, что ехал через лес, а там кто-то из охотников из ружья зацепил его. Пуля не осталась в теле, однако рана есть рана, да ещё огнестрельная… Аннушка, вы куда это? Вам отдыхать надо!

— Нет! — крикнула Анна. — Доктор, прошу, отведите меня к князю! Возможно, он видел, знает… Он тут, в этом доме?

Доктор Рихтер молча поддержал её под локоть, помогая подняться. Анна оперлась на его руку и проковыляла по коридору мимо нескольких гостевых комнат во втором этаже. Доктор распахнул перед ней дверь; они очутились в просторной спальне с огромной кроватью под балдахином и высокими, плотно занавешенными окнами. Здесь было темновато и прохладно.

— Вацлав Брониславович! — В сумраке лицо Полоцкого показалось ей совсем бледным, практически серым. Он с трудом приоткрыл глаза, узнал её и даже слегка улыбнулся.

— Как поживаете, графиня? Рад видеть, что с вами всё в порядке.

— Молчите, молчите, — приговаривал доктор Рихтер. — Он меня, Аннушка, к вам отправил, когда доложили, что вас с охоты на руках принесли. Сказал — потерпит. Вот, видите?

Он помог раненому повернуться: жилет и рубашка на правом боку сплошь пропитались кровью. Доктор быстро разрезал ножницами окровавленную ткань, осмотрел рану и облегчённо вздохнул.

— Вы правы, князь, пули в вашем теле, похоже, нет… Однако это значит, вы хорошо разбираетесь в ранах! Такие поверхностные ранения хоть и болезненны, но и правда не особенно опасны. Анна, раз уж вы здесь, подайте, голубушка, вон тот саквояжик — там корпия.

Анна машинально помогала доктору, подавала, всё что требуется, отмечая, как много старых шрамов покрывало грудь, живот, руки князя Полоцкого.

— Все эти раны вы получили на войне? — спросила она.

Князь лежал молча, спокойно, глубоко дышал; на её вопрос он лишь кивнул утвердительно. «Интересно, сколько ему всё-таки лет?» — вновь подумала Анна. Пожалуй, задавать такой вопрос малознакомому мужчине не очень прилично, да и не до того сейчас.

— Ну вот, рану промыли, повязку наложили, больше, надеюсь, ничего не потребуется. — Доктор Рихтер собрал свои инструменты. — Опасное всё же развлечение эта охота, вот что я вам скажу.

Анна поднялась одновременно с доктором.

— Густав Иоганнович, вам не кажется, что князь Полоцкий слишком бледен? — шёпотом спросила она. — Боюсь, ему совсем худо…

— Да что уж там, крови потерял немало — да он, знаете, не из слабеньких. Доехал сюда верхом, один, сам вошёл, спросил меня, ещё извинился за беспокойство. А как сюда пришли, так у него ноги и подкосились… Зато вот уж госпожа Завадская обрадуется, что такого гостя ей Бог послал! — Доктор усмехнулся. — Она, помнится, всё печалилась, что Вацлав Брониславович на их охоту никогда не заглядывал, как она его ни зазывала!

— Наверное, лучше, чтобы князя пока не беспокоили, — перебила Анна, плотно закрывая дверь. — Хотите, я пришлю мою Любу, чтобы посидела с ним? Ему не до бесед с хозяевами.

— А пожалуй! — решил доктор. — Отправьте Любашу, пусть зовёт меня, если вдруг у князя жар или озноб начнётся. Только если сами вы, голубушка, сделаете мне одолжение: вернётесь в постель и останетесь там до вечера. Скоро я вас навещу.

* * *

В гостиной у Завадских собралось человек пятнадцать: было очень шумно. Знобкий и тёмный октябрьский вечер уже накрыл поместье, ветер завывал в трубах, однако в комнате было тепло, даже жарко. Горело множество свечей, их свет сильно колебался, когда ураган начинал стучать в ставни.

Гости расселись по креслам и мягким, обитым коричневым бархатом, диванам. Гостиная, несмотря на большие размеры, выглядела уютно: зажжённый камин, портреты и пейзажи на стенах, небольшие столики, уставленные статуэтками и прочими безделушками. После длительных прогулок на свежем воздухе и обильного ужина многим уже хотелось бы отправиться на покой, но хозяин дома всё никак не мог перестать делиться впечатлениями об охоте. Тем временем слуги обносили гостей бокалами подогретого вина и портвейна.

— Ну, будет уже, друг мой: ты совсем замучил наших друзей своею охотой, — проговорила, улыбаясь, госпожа Завадская. — Подумай о дамах — возможно, им не интересно слушать про достоинства твоих борзых и ловчих.

— Хорошо, дорогая, — не без досады уступил ей супруг. — Тогда, быть может, ты поиграешь немного на рояле?

Анна вздохнула с облегчением. Прервать разглагольствования хозяина было нелегко — никто из дам, кроме жены, даже и не пытался это сделать. Лучше уж музыка, чем все эти «гоны», «смычки» и «отрыщенья», в которых она ничего не понимала и понимать не хотела. К тому же Завадский и остальные охотники были донельзя раздосадованы, что волк, задравший борзую, несмотря на ранение, бесследно пропал и, видимо, готовы были обсуждать это всю ночь.

Зазвучала какая-то пьеса Шуберта в исполнении госпожи Завадской; Анна же, пользуясь тем, что лицо её скрывала тень, украдкой повернулась к сидящему в глубоком кресле князю Полоцкому.

Несколькими часами ранее, отдохнув в своей комнате, она вновь зашла навестить Вацлава Брониславовича; тот уже сидел в постели, опираясь на подушки, и беседовал с доктором Рихтером. Оказалось, князь желал бы оставить в тайне свою огнестрельную рану. Когда Полоцкий только появился в поместье, его встретил слуга Завадских, который хорошо знал князя в лицо. Вацлав Брониславович был закутан в плащ и объяснил, что решил всё-таки приехать к Завадским, но в дороге почувствовал себя дурно и просит теперь позвать доктора Рихтера — после чего слуга проводил его в комнату и привёл врача. Тут же принесли пострадавшую на охоте графиню Левашёву, потом, после долгого перерыва, начали появляться и остальные. Так что никто, кроме Анны и доктора Рихтера, не знал, что князя ранил кто-то из охотников.

— Ей-богу, дорогой друг, ну зачем же расстраивать наших хозяев такой неприятной вещью? — говорил Полоцкий. — Я сам виноват, услышал выстрелы, а не свернул — вот и попал под пулю. Господин Завадский и прочие будут страшно огорчены. Я и так-то повёл себя не слишком учтиво, появившись так поздно.

— Всё же странно, неужели тот, кто едва не всадил в вас заряд, так ничего и не заметил? — развёл руками доктор. — Вы же ехали через лес?

— Ну да… Я и сам не понял, как это случилось, — князь пошевелился и осторожно прикоснулся в повязке на боку.

— А вы при этом не видели волка?.. Огромного, тёмно-серого волка, крупнее самой крупой собаки, очень быстрого и сильного? Того самого, которого ранили и преследовали наши охотники? — не утерпела Анна. — Возможно, именно тогда он и уходил от них…

— Нет, но такой зверь, как вы описываете, вряд ли дался бы в лапы жалкой своре борзых, — спокойно ответил Полоцкий. — Наверное, с ним всё хорошо.

— Дай-то Бог! — прошептала она.

Полоцкий внимательно посмотрел на неё.

— Вам так не нравится, когда убивают диких зверей?

— Я никогда раньше не видала охоты, но сегодня поняла, что ненавижу эту забаву! — пылко ответила Анна. — И ни за что больше не стану принимать в этом участия!

Князь улыбнулся и перевёл взгляд на Рихтера.

— Так как же, дорогой доктор, угодно вам выполнить мою просьбу? Полагаю, для хозяев и гостей нет разницы, отчего именно я пролежал в постели весь день — от ранения или какого-то банального недуга. А вот волнений и огорчений будет меньше.

— Ну что ж, — пробурчал доктор. — Если вы уверены, что так лучше…

Таким образом, доктор сообщил госпоже Завадской, что князь Полоцкий, выехав в усадьбу с небольшим опозданием, по дороге почувствовал себя дурно из-за приступа gastritis, так что он, доктор, посоветовал ему оставаться в постели. Это объяснение пришлось весьма кстати ещё и потому, что Полоцкому пришлось отказался от обеда, ужина и вина. К вечеру он появился в гостиной, сопровождаемый доктором и госпожой Рихтер. Хозяйка дома заботливо усадила больного в самое удобное кресло и велела приготовить для него ромашкового отвару.

Все гости, знавшие князя, давно привыкли, что он появляется всегда один, не опасается ездить верхом по ночам, через самые глухие места; что его кони, чистокровные арабские скакуны, всегда выручат и вынесут при любой опасности! А тут вдруг!..

— Это же надо, таинственный опасный князь Полоцкий вдруг пропускает охоту из-за банальной желудочной хвори! — надув губки, прошептала Анне мадемуазель Завадская, хорошенькая и насмешливая девушка. — Ну это просто non comme il faut! Maman была ужасно разочарована: наш романтический герой померк в её глазах!

— Не говорите глупостей, Мари! — с досадой отозвалась Анна. — Что здесь такого? Любой живой человек может занедужить.

— А вы разве не слышали, что князь никогда не берёт с собой слуг, солдат или охранителей и везде ездит один? Папа говорил, что давным-давно, пятьдесят лет назад, а то и больше, князь Полоцкий ходил с войском Долгорукова на Крым, и Сахиб Герай подарил ему заговорённую саблю, что закалилась на крови десяти жертвенных рабов. И ещё он отдал ему пятерых собственных арабских скакунов, которых никто и никогда обогнать не может…

— Какие пятьдесят лет назад? — поморщилась Анна. — Мари, оставьте ваши глупые сказки, давайте послушаем музыку!

— Ну, как хотите, а я бы рассказала вам такие интересные истории про князя.

Машенька Завадская надулась и отошла.

Отчего-то Анне, напротив, была совершенно неинтересна болтовня сплетников о князе — какой-то инстинкт подсказывал ей, что узнать что-то достоверное она сможет лишь от него самого.

К ней приблизился Владимир Левашёв, он выглядел усталым и встревоженным.

— Не прикажете ли проводить вас в вашу комнату, Анет, душенька? Вы, верно, устали после всех треволнений…

— Спасибо, Владимир Андреевич, но я бы ещё побыла здесь. Совсем не хочу спать, а госпожа Завадская так прекрасно играет.

— Ну, как пожелаете. А я пойду — ужасно утомился за сегодняшний день. Покойной ночи, дорогая.

Левашёв приподнял лежащую на подлокотнике руку Анны и прикоснулся к ней губами. Она отметила, что несколько знакомых дам с завистью наблюдали за ними: как же, такой красавец, как Левашёв оказался ещё и нежнейшим супругом! Анна вздохнула. Знали бы они, какова её семейная жизнь на самом деле!

* * *

В саду было совершенно темно: светился лишь уголёк трубки, хозяин которой стоял на крыльце, надёжно скрытый ночным мраком. Сад беспокойно шумел, ветер посвистывал в ветвях, а ярко горевшие звёзды, казалось, делают октябрьскую ночь ещё холоднее.

В саду послышались осторожные шаги — кто-то приблизился к крыльцу.

— Барин…

— Наконец-то! — резко ответил обладатель трубки. — Ну, что он? Не проговорится?

— Я ему денег дал — да и трусоват оказался доезжачий. Как увидел, что собака на барыню напала, думал всё — каюк ему. Ну, я и сказал, что мол, никто на него не подумает, взбесилась сука, бывает. А он домой идти боялся долго… Ну, ничего, всыплют ему горячих на конюшне — всё равно внакладе не останется!

Говоривший захихикал, но собеседник прервал его, резко и нервно:

— Заткнулся бы ты, не ровен час, подслушают. Иди в дом. Хотя… постой! Ты как с ним столковался-то?

— Я, как вы приказать изволили, уже после всего подошёл, когда он в лесок по нужде отлучился. Я и давай соловьём разливаться, мол, какие великолепные собаки у них, расспрашивал то да сё. Малый так и млел — а потом я у него попросил собачку подозвать да меня с ней познакомить. Ну а дальше, слово за слово, а мы уж у того кустарника, где барыня гуляла… Я собаку за ошейник держу, чувствую, та аж вся стрункой натянулась — видно, то самое учуяла. Я, будто шутя: «Ату!» Сука и рванулась, повалила барыню, уже едва в глотку не вцепилась… А Кирьян ещё раньше мне рассказал: Вьюга-то человека, коли захочет, одним махом возьмёт. Вот я и решил, что…

Рассказчик смолк, услышав грубое ругательство, затем укоризненно поцокал языком.

— Тише вы, барин! Ну, не вышло — да кто же знал? Волк этот, он будто из преисподней явился, да как на борзую набросится! Вот как есть секундочки не хватило! Ну, а потом…

— Что было потом, я знаю! — перебил тот. — Ладно, иди… Кирьяну ещё пригрози, если проболтается о тебе — ему хуже будет, это он за сукой хозяйской не углядел!.. Ч-чёрт! Такую возможность упустили!

— Ладно, барин, не гневайтесь, — примирительно ответили из темноты. — Может, ещё что придумаем.

* * *

Когда Анна открыла глаза, за окном еле серел пасмурный рассвет; небо закрывали ровные серые облака, но дождя или снега вроде как не предвиделось. С помощью Любы Анна надела уже отчищенную от грязи вчерашнюю амазонку — та весьма ловко сидела на ней — и закуталась в тёплую пелерину. Ей захотелось пройтись перед завтраком: здесь, в усадьбе, при любой погоде воздух был так свеж и вкусен, что жаль было им не насладиться. К тому же — хотя она очень старалась скрыть это от зорких глаз Любы — Анна заспешила, когда в саду, меж побеленных стволов яблонь, заметила князя Полоцкого.

Вчера они ни разу не смогли остаться наедине и поговорить: вокруг было слишком много народу, чтобы беседовать откровенно. В гостиной они сидели они далеко друг от друга, а около князя ещё и постоянно вился рой девиц во главе с Машей Завадской и её подругами.

Анна выскользнула из дома и направилась в сад. Полоцкий стоял и вглядывался куда-то в сторону леса; она была уверена, что князь её не заметил, однако стоило ей приблизится, как Вацлав Брониславович проговорил, не поворачиваясь:

— Доброго утра, Анна Алексеевна. Рад видеть вас в добром здравии.

— Как вы узнали, что это я? — засмеялась она.

— Услышал ваши шаги. Однако не удивится ли ваш супруг, что вы гуляете в моём обществе в столь неурочный час?

Анне хотелось бы ответить, что для супруга её поведение, как и она сама, значит меньше, чем прошлогодний снег, но она сдержалась и лишь неопределённо пожала плечами.

— А как вы себя чувствуете сегодня?

— Лучше, — прозвучал короткий ответ. — Я всегда поправляюсь быстро. Послушайте, Анна Алексеевна, я хотел бы выяснить кое-что насчёт происшествия с собакой, если вы не против. Расскажите пожалуйста, что именно произошло вчера.

— Но я не знаю, — беспомощно произнесла она. — Я ведь всё уже рассказала. На меня налетела борзая, повалила, и…

— Это я понял. Я имею в виду, что происходило до нападения. С тех пор, как вы приехали в усадьбу, утром, во время охоты.

Анна постаралась сосредоточиться и честно передать все детали. Третьего дня ей принесли нарочно сшитую амазонку и новенькие сапоги для верховой езды. Потом Левашёвы отправились в поместье Завадских, из прислуги с ними были Денис и Люба. Денис же заменял кучера — он прекрасно умеет управляться с лошадьми. Вечером они прибыли в усадьбу, а рано утром Люба подала ей платье, сапожки, шляпку — и все выехали из дому.

— Постойте, — попросил Полоцкий.

Он опустился перед ней на колени, на мгновение зажмурился — видимо, рана давала о себе знать — затем с силой выдохнул воздух, как это делают собаки. Анна изумлённо наблюдала, как князь приблизил лицо к её рукам, затянутым в перчатки, коленям… Он совершал отрывистые вдохи носом, затем также обнюхал её подол, обувь — для этого ему пришлось пригнуться к самой земле.

— Князь, что вы делаете? — краснея, вскричала она, когда он приподнял подол её платья и поднёс его к лицу.

— Дьявол… Надо было проверить ещё вчера, но я не смог бы… А сегодня почти выветрилось. Минуту, Анна Алексеевна…

Ещё некоторое время, стоя на четвереньках, он втягивал в себя запах её башмаков — Анна с ужасом думала, что кто-нибудь может увидеть их в такой нелепой и некомильфотной ситуации — затем наконец-то отстранился.

— Это, Анна Алексеевна, кто-то вчера ещё постарался. Пока вы спали, ваши сапожки натёрли смесью трав с… впрочем, название вам вряд ли что-то скажет. На собак это действует, как если бы у них под носом появилась бы волчица. Неудивительно, что как только вы встали по ветру — борзая накинулась на вас. Скорее всего, не один, так другой пёс напал бы, стоило вам только оказаться поближе.

— Я… Я к ним вообще не приближалась, — в ужасе прошептала Анна. — Всё утро я была в группе дам, мы смотрели издалека, борзые все были на сворках, и только когда Завадская предложила ехать…

— На охоте внезапное нападение собаки выглядит неожиданно, но вполне объяснимо — сука могла взбеситься, такое бывает. И тот, кто это подстроил, вероятно, хотел бы вашей смерти, Анна Алексеевна.

* * *

Всеслав, конечно, не мог с уверенностью доказать свою правоту, когда предостерегал Анну против злоумышленника, покусившегося на её жизнь. И его не удивила реакция графини, которая со страхом и недоверием уставилась на него.

— Нет… — выдавила она. — Нет, это какая-то ошибка… Верно, вам почудилось! Или собака случайно приняла меня за кого-то чужого!

— Я не настаиваю, Анна Алексеевна, что точно прав — насчёт собаки всё могло быть. Но, что касается запаха, я не мог ошибиться.

— Да откуда вы знаете? — нервно выкрикнула она.

— Приходилось встречаться с подобными вещами, — пожал плечами Полоцкий.

Графиня невидящими глазами уставилась прямо перед собой; Всеслав знал, что Анне Левашёвой, как и всякому нормальному человеку, нелегко было принять, что есть кто-то, желающий ей смерти. Они медленно пошли по ухоженным дорожкам сада. Вокруг никого не было; Анна дрожала, несмотря на тёплую накидку и перчатки.

— Нам стоило бы вернуться в дом, вы продрогли, — заметил Всеслав. — Поверьте, Анна Алексеевна, я не хотел бы вас пугать! Но, коль скоро этот запах сам по себе не мог оказаться на вашей обуви — не знаю, какую иную цель преследовал человек, который это сделал.

Графиня упорно молчала, будто не замечая Полоцкого. Всеслав взял её за локоть и осторожно повернул лицом к себе.

— Анна Алексеевна! Вы слышали, что я сказал? У вас есть хоть какие-то предположения, кто хотел бы вам навредить?

Она медленно покачала головой.

— Кто-нибудь, кто мог вас возненавидеть? Я не спрашиваю о причинах, это не моё дело, просто — есть такой человек?

— Моя мачеха… Она ненавидела меня ещё до моего рождения. Из-за папеньки, потому что они тогда…

Анна прервала сама себя и вскинула на него глаза.

— Но всё это не имеет отношения ко вчерашнему. Мачехи здесь нет, она осталась в Петербурге. И она не прикасалась к моим вещам: их доставил посыльный, приняла горничная сестры и сразу принесла ко мне в комнаты, а уж потом моя Люба всё упаковала.

Мачеха? Всеслав мог бы поклясться, что это похоже на правду — он довольно долго наблюдал за мачехой Анны, будучи у них в гостях. Вот только вдова Алексея Калитина никак не могла бы добраться до Анны в усадьбе Завадских. Да и не слишком это надёжно: пожелай она избавиться от падчерицы, наверняка выбрала бы более верный способ. Или она не хотела губить падчерицу, а лишь искалечить? Второй вопрос — откуда бы у Катерины Фёдоровны взялось подобное зелье, Анне, похоже, и в голову не пришёл, Всеслав же решил пока не пугать её ещё больше.

— Возможно, ваша мачеха могла приказать горничной проделать это с вашей одеждой и обувью.

— Моей Любаше?! — Анна задохнулась от возмущения. — Да вы с ума сошли? Она и её мать служат нашей семье с тех пор, как мой отец…

— Успокойтесь! Поверьте моему опыту, графиня, очень немногим людям стоит доверять по-настоящему. И почти любого, самого прекрасного слугу можно подкупить: вопрос лишь в цене.

— Даже слушать не хочу! — отрезала она. — Если бы вы знали Любу, вы бы никогда так о ней не говорили!

— Хорошо, оставим вашу Любу в покое. Но вы сказали, что покупки приняла горничная сестры — ей вы тоже полностью доверяете?

Всеслав сразу почувствовал, что эта, вторая догадка была для Анны ещё ужаснее, чем первая. Она сжала кулаки и замотала головой, точно отгоняя страшное видение.

— Вы хотите сказать, что Элен могла отдать такой приказ?.. Нет! Нет, это невозможно! Какое вы имеете право говорить такие мерзости про мою семью?! — голос её дрогнул и сорвался; графиня отвернулась.

Да, теперь гнев и страх Анны, пожалуй, выльется на него — вместо того, чтобы успокоиться и поразмыслить, она устроит ему истерику и обвинит в поклёпе на своё драгоценное семейство. Всеслав бы и не стал так уверенно всё это утверждать, если бы не рассмотрел семью Анны собственными глазами и не убедился, что обстановка там далеко не была благополучной. Те близнецы, которых графиня Левашёва представила ему, как своих детей — это были милые, прелестные человеческие ребятишки. И они совершенно точно не были внуками его Златы — здесь он не мог заблуждаться. Такие вещи он понимал тем неподвластным людям чувством, которые называют звериным чутьём. Близнецы пахли, как обычные люди, а значит, они не могли быть детьми Анны.

— Подождите, Анна Алексеевна, успокойтесь! Я пока ничего не утверждаю, а просто пытаюсь предостеречь вас! Тот, кто хотел причинить вам зло, возможно, не остановится, когда убедится в своей неудаче. Если же говорить о мотивах, в любой семье найдётся…

Она резко развернулась, подскочила к Всеславу и судорожно вцепилась в его редингот — на смуглых щеках блестели потёки слёз.

— Вы не смеете, не смеете обвинять моих родственников! Вы всё лжете! Я не желаю этого слышать!

Дождь, что долго таился среди туч, наконец собрался с силами и хлынул в полном согласии с ледяным ветром, так что деревья и кусты закачались их стороны в сторону. Всеслав хотел было снять пальто и укрыть Анну, но она отбросила его руку и кинулась бежать по аллее к дому.

* * *

Октябрьский день клонился к вечеру, когда Левашёв с супругой прибыли домой. Владимир был рассеян, с Анной всю дорогу держался ровно и приветливо; когда же ему навстречу выбежала Елена, держа на руках малыша, он нежно поцеловал её в лоб, будто законную супругу после недолгой вынужденной разлуки. Элен расцвела и по обыкновению принялась рассказывать, как растут и чему научились за эти дни их малютки.

— После, дорогая, я буду готов выслушать от тебя самый подробный отчёт о наших наследниках, — шутливо перебил её Владимир. — Однако скажи мне, дома ли теперь маменька?

— Вот четверть часа назад вышла, — развела руками Елена. — Она тебе нужна?

— Да, и притом срочно. Куда она направилась, не сказала?

— Послала Марфу за извозчиком каким-то знакомым, мол, тот хорошо знает, куда ехать. Это она какую-то родственницу старенькую навещает, много лет уже, но меня с собой ни разу не брала. Маменька говорит, та старушка давно не в памяти, только её узнает, так что ездить с ней не надобно.

Вот удружила Катерина Фёдоровна, надумала на ночь глядя по гостям ходить! Когда ему так нужно именно теперь с ней посоветоваться! Видя его хмурое лицо, Елена лишь тихонько вздохнула и направилась к детям.

В семье уже привыкли к тому, что Катерина Фёдоровна и Владимир подолгу обсуждали дела — то есть управление имуществом покойного Алексея Петровича. С тех пор, как Левашёв устроился на службу к графу Нессельроде, времени на остальное стало сильно не хватать. Перед графом встал вопрос: продавать ли большую часть наследства или передать управление кому-то из семьи? На Анну — никакой надежды, она не деньгами интересовалась и не желала вникать во всякие торговые дела. Елена и не прочь была показать себя нужной Владимиру, но дети слишком требовали её заботы, а по складу характера она никак не могла манкировать материнскими обязанностями. А вот тёща, к удивлению Левашёва, охотно вызвалась на эту роль и даже проявила деловитость и предприимчивость, которых Владимир и не ожидал. Сообща они решили часть предприятий обратить в золото, часть сдали внаём, а управление тем, что осталось, Катерина Фёдоровна взяла на себя.

Но именно теперь Владимиру надо было поговорить с ней совсем о другом. Он велел Марфе, чтобы, как только барыня вернётся, та проводила её к нему, даже если будет уже поздний вечер.

* * *

Старушка Макаровна с трудом притянула к себе деревянные ставни, высунувшись из окна: холодный осенний ветер свистел всё громче, чёрные тучи загораживали звёзды, и похоже было, что скоро пойдёт снег.

— Ты сядь, сядь, чего же метаться-то попусту? — спокойно сказала она даме в элегантном вдовьем одеянии, которая взволнованно мерила шагами комнату.

Та стиснула тонкие руки в чёрных кружевных перчатках.

— Ох, Анисья Макаровна, не закрывала бы ты окно! Душно мне… Я ведь только у тебя и могу выкричаться-выплакаться, а дома должна стоять с поднятой головой, будто рыцарь в доспехах! Там пожаловаться некому. Ох, и устала же я!

— Что же, не вышло ничего? — Макаровна, не обращая внимания на слова собеседницы, всё-таки затворила ставни, подкинула дров в печурку и прикрыла дверцу. За ней весело затрещал огонь, запахло берёзовым дымком и языки пламени заплясали сквозь щели печи, отбрасывая отблески на измученное, с ввалившимися щеками лицо дамы. Она закашлялась, прикрыла лицо рукой.

— Кашляешь от дыма? Или простыла? — во взгляде старушки мелькнуло беспокойство.

— Я, Макаровна, не знаю… То будто ничего, а то вдруг приступ такой нападёт: закашляюсь и вздохнуть трудно. Лекарь выслушивал, говорил, мол — на юг, в тепло ехать надо.

— А ты?

— А что я? Хоть и решусь поехать, дочь со мной ни за что не захочет, она от ненаглядного своего никуда. А он, орёл её, таков — с него глаз не надо спускать.

— Ты кровью хоть не харкаешь? — помолчав, спросила Макаровна. — Надо бы ехать, милая, раз дохтур твой велит: он ведь не брешет!

— Кровью не харкаю пока… Да всё это пустые разговоры, я дочь с внуками здесь одних не брошу! И ведь Илья ещё! Довести до конца дела мои надобно, и зятька приструнить, а то он угрём извернётся, а выскользнет!

— Ты ж говоришь, не вышло ничего?

— Не вышло. Сидела я в закрытой коляске напротив дома, видела, как они возвращались с охоты своей, как он ей ручку подавал, из кареты помогал выйти. Она, никак, хромает, а живёхонька! Значит, ничего у него, бестолкового, не получилось — зря только зелье твоё потратили.

Макаровна быстро вязала: спицы так и сновали в её руках, вытягивая из мешочка с клубками толстую чёрную нить.

— То зелье, доченька, не последнее. Коли не передумаешь, возьми другое. Ишь, как же ты исхудала, бедняжечка, одни мосольчики и остались! Вот, возьми-ка…

Они накинула на плечи дамы тёплую шаль крупной вязки: та с удивлением рассмотрела подарок.

— Как же так, Анисья Макаровна, ты ведь её только начала, когда я заявилась? Ох, ты кудесница!

— Хочешь, такую же дам тебе для дела твоего? Если зельем моим побрызгать — вот и соперница твоей доченьки уснёт и не проснётся!

— Не выйдет, Макаровна, милая. Она как заговорённая! Ничего её не берёт, так, полихорадит немного, да и всё!

Старушка недоверчиво покачала головой, порылась в своих скляночках, мешочках с травами, от которых исходили пряные ароматы. Выудив несколько связок засохших цветов, она начала крошить их в деревянную миску, сопровождая свои действия шепчущей скороговоркой, от которой у дамы в чёрном начали слипаться глаза. Да ещё тепло комнаты и общество такой знакомой, родной Макаровны, перед которой можно было не представляться, действовало умиротворяюще. Вдруг дама испуганно вскинулась из кресла, будто ужаленная.

— Макаровна! А он-то что, всё спит да спит? И меня не слышит?

— Илюша-то? Да он, видишь… Я его теперь всё время на снадобьях держу, боюсь, как бы беды не случилось!

Старушка поманила гостью за собой. Дверь в соседнюю комнатушку была, как и в прошлый раз, приоткрыта, только сейчас там стояла мёртвая тишина. Обитатель комнаты лежал на койке, теперь уже не просто прикованный, а ещё и связанный по рукам и ногам. При виде этого гостья схватила Макаровну за руку.

— Да как же это так! Что же, он теперь целыми днями-ночами связанный? Развяжи его, Анисья Макаровна, развяжи хоть ненадолго! Не могу я на это смотреть!

Но старушка с неожиданной силой остановила даму, что рванулась ослабить путы на спящем. Она поднесла горящую свечу близко к его лицу — дрожащий огонёк осветил хорошо знакомые гостье черты. Илья был теперь гладко выбрит и можно было отчётливо разглядеть вокруг его губ, на подбородке и шее множество тонких шрамиков. Дама наклонилась к нему, но тут же вскрикнула и отшатнулась: между открытых губ спящего блеснули длинные острые клыки!

Макаровна властно взяла застывшую в ужасе гостью под руку и повела обратно.

— Вот так, доченька, — печально молвила она. — Илюша сам чувствовал последние дни, тосковал, просил, чтобы его прикончили. Не хотел он зверем жить, а я тут и забоялась, что, как просветление придёт, он либо в окно кинется, либо ещё что! Вот так и живём пока.

На этот раз гостья не зарыдала, а лишь стиснула руки так, что затейливое кружево перчаток треснуло и пошло дырами.

— Так, считай, он уже не человек? Всё равно, что те самые?

— Он… Он скорее в зверя превращается, как я думаю. Он, доченька, иногда в себя приходит, меня узнаёт, благодарит, прощения просит. Ну, говорю, какое тут прощение, когда я за вас перед вашими родителями покойными ответчица. Я ж вас и воспитала, и вырастила!.. А вот когда в нём та сущность-то, звериная, пересиливает, он тогда рычит, рвётся — чтоб выпустила его, мол, на волю, а он сам её, о которой всё грезит, найдёт! Совсем одержимый стал, даже мои снадобья не всегда помогают. А что делать с ним!

Гостья сидела смертельно бледная, скрестив руки на груди. По комнате бродили тени от огня печи и свечей, а ветер всё стучал и стучал в ставни.

— Макаровна, — нарушила молчание дама, — а может, Илья и прав, что умертвить его просит?

— Что ты! — замахала рукой старушка. — Думать не смей! Какой бы не был, он наш, он живой! Я его не боялась и не боюсь.

— Макаровна, — пробормотала гостья, — ты, никак, святая. А батька наш покойный, как напивался, говорил, ты ведьма, и чтоб мы тебя опасались. А ещё говорил, тебе сто лет, он, мол, тебя уже сам старухой помнил.

Старушка дробно захихикала тонким голоском и отмахнулась.

— Покойничек, Царствие ему Небесное, меня хоть и жаловал, да пошутить любил больше. Ишь выдумал: ведьма! Они, ведьмы-то, другие совсем… Ты скажи мне, доченька, Еленушка твоя на тебя похожа?

— Больше на отца похожей выросла. Я бы привела её, Макаровна, да вот боюсь, если Илья вдруг что…

— Нет-нет, не нужно, что ты! После, может быть, и свидимся когда.

— Ты прости, Анисья Макаровна, я к тебе Елену ни разу не водила — я после свадьбы глупой была, своих стыдилась, хотела, чтоб дочь настоящей барышней выросла. А теперь только ты и есть у меня, кому довериться, вот оно как бывает.

Макаровна печально покивала, погладила гостью по голове.

— Макаровна, чувствую я, что Илье не помочь… И, если меня не станет, ты ведь не бросишь его? А мне судьбу Елены устроить надо, да так, чтобы никто на её счастье не позарился! Как мою любовь разлучница проклятая украла — а вот теперь её дочь моей Еленушке поперёк дороги стоит! Не успокоюсь, пока она жива!

— Тихо-тихо, — ласково проговорила старушка. — Ты, милая, не горячись, а то и Елене не поможешь, и сама сгинешь ни за что. Значит, твёрдо решила, не отступишься?

— Нет. Не отступлюсь.

Макаровна подумала немного, прикрыв глаза морщинистыми веками.

— Ну что же, коли так — твоё дело. Только будь осторожна, доченька. А теперь ступай, уж к ночи дело; братец твой теперь больше по ночам бодрствует, а уж если полнолуние… Не надо тебе это видеть.

* * *

Во дворе дома на Обуховской тускло светились огоньки над портерной и трактирами. Повалил рыхлый мокрый снег — снежинки достигали земли и тотчас смешивались с жидкой грязью. Дама, что вышла от Макаровны несколько минут назад, стояла и бездумно наблюдала, как белоснежные хлопья мгновенно исчезали на чёрных лужах под ногами. Надо было ехать домой, но она всё медлила.

Илья, младший брат, её единственный родственник, отныне больше не был самим собой! Теперь это дикий зверь, живущий инстинктами, и нет никакой надежды на излечение. Есть только клыки, горящие синим огнём глаза, капающая изо рта слюна — и единственное желание, единственная страсть: найти ту, что сделала это с ним.

Когда в тот проклятый год хозяин вернулся с мельницы в одиночестве, Илюшу и остальных пропавших стали искать; искали долго, но никаких следов не обнаружили. Исправник, что расследовал исчезновение, предположил, что спутники барина угодили в болото и утонули. Было отпевание, поминовение, по сгинувшим служили заупокойные молебны.

А через год он внезапно появился: оборванный, худой, полуодетый, покрытый какими-то странными мелкими шрамами. Если бы он не назвал сестру по имени, верно, она не признала бы в этом оборванце, ввалившемся к ним на кухню, своего младшего брата. И, благодарение Богу, было раннее утро, даже кухарка ещё спала. Илья выглядел диким и обезумевшим: он нюхал воздух, точно зверь лесной, осматривался, метался туда-сюда и всё вопрошал, настойчиво и безжизненно: «Где она? Я чувствую её, она была здесь… Она была здесь сегодня! Отведи меня к ней!»

Слава Богу, ей удалось обмануть его, сказать, что та, кого брат ищет, должна не сегодня-завтра вернуться — и тогда он сможет её увидеть. Илья согласился подождать это время в одной из маленьких подсобных комнатушек, куда обычно никто не заходил. Он дрожал, озирался по сторонам и всё время искал следы чьего-то присутствия.

А потом он описал внешность Той, кого жаждал встретить с такой безумной настойчивостью — и сердце у сестры едва не остановилось от ужаса и ярости. Опять она! Значит, всё это сделала она, проклятая нечисть! Мало ей было украсть чужую любовь и счастье, так ещё она искалечила её брата!

Илья немного успокоился от слов сестры; он рассказал, что после встречи с Той, кого он ищет, он потерял сознание, а когда очнулся — вокруг были существа, прекрасные собою, но не настолько красивые, как Та. Та была лучше их всех, но она пропала. Существа унесли его куда-то далеко, временами он впадал в беспамятство, а когда просыпался, звал Ту, единственную. Существа, что были ей сродни, смеялись и говорили ему забыть, ведь Та всегда уходила и бросала их, а он теперь один из них. Но Илья не хотел этого слышать, потому что, кроме Той, ему было ничего не надо. Он не знал, сколько дней там провёл, но однажды, когда существа уже почти перестали обращать на него внимание, он сбежал — и блуждал по лесу, без сна и почти без еды. Как-то он смог найти то самое место, где впервые повстречал Ту. Он едва не умер, вспомнив, как она предстала здесь перед ним, как коснулась его — а потом кинулся в ближайшую деревню и стал расспрашивать, не видал ли кто в окрестностях Ту. Нашлась ушлая баба, что поняла по его описанию, про кого он говорит — и подсказала, что Та почти год назад была здесь с каким-то молодым барином, и говорили они между собой, что, мол, в Петербург поедут.

Илья как безумный бросился в Петербург; его не смущали ни дорога, ни холод, ни голод. Достигнув города, он понял, что баба не обманула: он чувствовал Ту, слышал её запах… И запах этот привёл его прямо к дому барина, где служили они с сестрой… И вот теперь он будет ждать, пока Та не вернётся — ибо он знает, что ещё несколько часов назад она была здесь.

И когда сестра выслушала эту историю, она поняла, что действовать надо быстро. Она достала одно из тех зелий, что брала у Макаровны, своей старой нянюшки, и убедила брата поесть и выпить чаю, дабы хоть немного подкрепить силы. Илюша выпил и заснул мёртвым сном, а она немедленно, пока домочадцы ещё спали, бросилась на улицу к знакомому извозчику и, предложив ему все деньги, что у неё были, отвезла брата к Макаровне.