К нам осень не придёт

Глава 6

В Бадене, городке, что располагался в живописной долине Хелленталь, шёл нескончаемый дождь, хотя дни стояли довольно тёплые. Анна безучастно отмечала, что вот уже в разгаре май, затем настанет лето. Чуть больше года назад она обнаружила, что странное, непонятное проклятье, бывшее источником её вечных страхов, отчего-то сошло на нет. Как же она была счастлива тогда! А вот теперь… Теперь ей даже это сделалось безразлично. Вместе с проклятьем пропало и волшебство оживления всех её живописных работ. Поначалу Анна безумно страдала, не зная, чем заполнить ощущение потери, потом и это чувство притупилось.

Нижняя Австрия была весьма красива, но вдохновение, не покидавшее Анну в России, упорно молчало. Ей не хотелось ни писать пейзажи, ни делать наброски. Вернее, она пробовала, но работы казались ей выхолощенными, плоскими и безжизненными. От прежнего безумного увлечения ей осталась лишь безупречная техника. И постепенно Анна перестала даром, как ей казалось, переводить краски. Со временем она утратит и мастерство рисунка, так и что с того? Её жизнь давно стала бесцветна и уныла.

Нанятый ими красивый двухэтажный особняк в Бадене был просторным и удобным для всех. Супруги Левашёвы занимали несколько комнат на втором этаже: будуар, гардеробную и две смежные спальни. Вот только дверь между ними была наглухо заколочена. По этой причине постоянно в доме жили только трое слуг, привезённые Левашёвыми из России — две горничные, Марфуша и Люба, и лакей Владимира Андреевича, Денис. Остальных — кухарку, судомойку и поломойку — наняли уже здесь, в Бадене. По условиям, выдвинутым хозяевами, они появлялись только к определённому времени и ночевать в доме им никогда не дозволялось. Владимиру Андреевичу Левашёву было совсем не нужно, чтобы о них пошли разговоры — ибо, несмотря на небольшие размеры городка, шанс встретить знакомых по Петербургу всё равно оставался. Поэтому он больше всего радел о том, чтобы некоторые интимные обстоятельства его семьи оставались скрытыми от чужих любопытных глаз.

Сколько они уже пребывали здесь, в Бадене? Анна с некоторым удивлением поняла, что не помнит — настолько нудно и монотонно тянулось время. Ей казалось, что она провела полжизни в этом доме, очень редко, только для виду, выезжая в компании мужа. А выходило — они приехали сюда лишь четыре месяца назад; оставаться дольше в Петербурге было уж никак нельзя, это сознавали все.

В дверь её будуара громко постучали; появилась взволнованная Люба.

— Барышня! — горничная продолжала звать Анну именно так даже после её замужества. — Кажется, у Елены Алексеевны началось… Барыня послали за доктором и акушерку велели позвать немедленно.

Анна продолжала сидеть неподвижно, следя, как дождевые капли одна за другой, будто частые слёзы, стекают по стеклу. Идёт дождь — и уже слишком долго. Когда же он перестанет идти? В этом месте май — время дождей.

— Барышня, вы слышите? Барыне показалось, что Елена Алексеевна…

— Я слышала, что ты сказала, Люба. Теперь ступай. Я ничем не могу помочь в таком деле; если же Элен захочет, чтобы я была рядом с ней, то я, разумеется, приду.

Люба удивлённо и слегка обиженно поглядела на хозяйку и поспешно удалилась. А чего она ожидала — что Анна ринется в комнату Елены, чтобы непременно присутствовать при рождении их с Владимиром ребёнка, а потом станет плакать от радости и первой пожелает взять на руки племянника или племянницу?

Анна вздохнула и подошла к окну. Внизу уже слышался шум, хлопали двери, что-то испуганно восклицала Катерина Фёдоровна — потом раздался звонкий незнакомый голос, говорящий по-немецки: это, верно, прибыла акушерка. Где теперь находился Владимир, Анна и понятия не имела. Она надеялась, что он где-то там внизу, поблизости от Елены — впрочем, даже и прекрасно зная о происходящем, он вполне мог под каким-либо предлогом уйти из дома, дабы провести время более приятно. Анна уже достаточно изучила этого человека и не удивилась бы.

Хотя… Она сама разве лучше? Разве не её долг быть в этот миг рядом с сестрою, успокаивать её и ободрять? Анна не сомневалась, что если бы она сама производила сейчас на свет дитя, Елена не отошла бы от её ложа ни на шаг, разделила бы каждую минуту её страданий… Анна же осознавала, что положение сестры её почти совсем не трогает. Ну разве что она испытывала к Элен некоторую жалость — оттого, что та безвольно и необдуманно подчинилась этому человеку, отдала ему всю себя. Человеку, который перед Богом и людьми считался мужем Анны, но на самом же деле не был им ни одного мгновения.

* * *

Венчание прошло для неё каким-то вязким кошмаром, как во сне, когда хочется бежать, кричать, спасаться — а не можешь ни рта открыть, ни руки поднять. Анна помнила лишь о клятве отцу; ей представлялся папенька, стоящий здесь, в Преображенском соборе, и наблюдающий, как любимая дочь выходит замуж за графа, человека, перед которым он втайне преклонялся. Для Анны не было секретом, что отец очень высоко ставил его знатность, прекрасное воспитание, безупречные манеры — словом, всё то, чего, как Калитин-старший считал, недоставало ему самому и его окружению.

И вот теперь она стояла перед алтарём, стиснув зубы и глядя в одну точку. Её долг — выполнить волю отца, который и так потерял самую большую любовь своей жизни… Всё, что у него оставалось дорогого — это она, Анна. Могла ли она теперь позволить себе пренебречь его предсмертной волей?

Она видела блестящие глаза Владимира, торжествующее выражение его лица, слышала его голос, в котором звучало ликование — он смотрелся не просто влюблённым женихом, а истинным победителем. Означало ли это, что он любит её без памяти, что для него это сватовство было настоящей борьбой за счастье?

Как оказалось — нет. Открытие было тем более ужасающим, что именно в тот день, день свадьбы Анна почти уговорила себя, что не так уж плохо выйти за пусть нелюбимого, но страстно любящего человека и быть ему поддержкой и опорой. Ей показалось, что она готова принять Владимира, стать ему другом — а там, как знать, они будут жить вместе, у них всё будет общее — вдруг она откроет в муже незамеченные ранее достоинства и всё-таки привяжется к нему?

Эти благие мысли и самоуговоры сильно вдохновили Анну; ей захотелось побыть с Владимиром наедине, поговорить откровенно, узнать наконец как следует, что он за человек. Справившись у экономки, она направилась в их общие брачные покои — лишь для того, чтобы своими глазами убедиться в лживости и низости того, с кем соединила её судьба.

***

Нет, нельзя сказать, что Анна мучительно страдала из-за неверности молодого мужа — скорее, её до глубины души поразило его двуличие. Что же касалось Елены… При всей мерзости происходящего Анна не могла обвинять её и относиться к ней, как к врагу. Младшая сестра всегда была слишком наивна, она привыкла подчиняться любому, кто хотя бы немного сильнее характером. К тому же, в отличие от неё, Анны, Елена влюбилась во Владимира без памяти с первого взгляда — и она никогда не знала мужского поклонения и признаний в любви. Где уж тут устоять против такого красавца!

Анну тогда удивило, что вместо ревности и злости она испытала лишь гнев на мужа, жалость к сестре и… какое-то странное облегчение. Точно ей предстояла неприятная, но обязательная медицинская процедура, без которой вдруг стало возможно обойтись. Она удалилась в одну из незанятых комнат, заперлась там и всю ночь думала — нет, не о Владимире и Елене. А о родной матери, её таинственном исчезновении. И ещё: если Алтын пропала в начале мая, не могло ли оказаться такого, что у неё, как и у самой Анны, была такая же особенность превращаться в странное, непонятное существо?! И, если Алтын так же, как и Анна, опасалась выдать себя, она, быть может, поэтому решила сбежать из дома?

Но ведь отец любил свою княжну без памяти, он ни за что не отказался бы от неё, даже если бы узнал её тайну! Нет, тут, верно, что-то другое! Анна задумалась: существует ли ещё кто-то, кроме Катерины Фёдоровны, кто мог хорошо знать Алтын и часто её видеть, у кого можно что-либо выспросить о ней? А, собственно, почему «кроме»? Ведь Катерина Фёдоровна тогда уже жила у папаши в прислугах? Так вот, она и есть тот человек, который хорошо знал маменьку, видел её каждый день!

Стук в дверь прервал её размышления. Анна не удивилась, увидев Елену — бледную, напряжённую, полную какой-то отчаянной решимости.

— Анет, — начала Елена прямо с порога. — Я не стану умолять о прощении, я всё понимаю. Ты можешь проклясть меня, приказать мне навсегда исчезнуть с твоих глаз, чтобы даже упоминания моего имени не было в твоём доме. Я готова. Молю тебя лишь об одном, прости, если можешь, своего несчастного супруга, усмири свой гнев, я одна во всём…

— Перестань, — поморщилась Анна. — Не нужно брать на себя больше, чем должно. Никого проклинать я и подавно не собираюсь. Забудь обо этом.

Неожиданно Елена упала перед ней на колени, так что Анна даже отодвинулась от неожиданности. Елена глядела на неё внизу вверх, будто кающаяся грешница на икону.

— Ты меня ненавидишь? — тихо спросила она.

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я никогда больше не появлялась в вашей жизни?

— Нет, — пожала плечами Анна.

— Я знаю, — монотонно продолжала Елена, — эту вину невозможно загладить. И я готова искупить её любой ценой, лишь бы ты простила своего супруга. Ведь он ужасно, невыносимо страдает…

— Перестань, Элен, — устало перебила её Анна. — Поверь, из нас троих по-настоящему страдаешь только ты. Никогда я не любила этого человека и не хотела выходить замуж. Если бы не смерть папеньки, венчание было бы отложено — или же его бы и вовсе не случилось.

— Но… Как же так?! — изумилась Елена. — Ведь ты же всегда радовалась его визитам, держала себя так мило…

— Ну а как, по-твоему, я могла держать себя с его сиятельством, особенно если папенька вместе со всеми своими друзьями был от него без ума? Да и вообще, в то время я думала совсем о другом…

Анна запнулась. Ей хотелось бы спросить Элен о некоторых вещах, связанных с Катериной Фёдоровной, но момент был совершенно неподходящий.

— Анет, что же мне делать? Что с нами дальше будет? — простонала Елена, закрыв лицо руками.

— Да что, будем жить, как Бог распорядится. Или, по-твоему, нам всем теперь в монастырь только дорога? — улыбнулась Анна.

Елена с ужасом всмотрелась ей в лицо.

— Я не знаю, как ты можешь так говорить! Да, я в самом деле собираюсь в монастырь, и пришла только для того, чтобы молить тебя о милосердии к мужу, пусть даже ты и не сразу сможешь его простить!

— Всё, Элен, — твёрдо заключила Анна. — Я больше не желаю об этом слышать. Никакой вины на тебе нет и не было, ибо этот человек стал мне мужем лишь по несчастной случайности. Он мне совершенно чужой. И, боюсь, он нехороший, нечестный человек, моя милая. Но ты и сама поняла бы это очень скоро.

Не вставая с пола, Елена подползла к Анне, прижалась и уткнулась лицом ей в колени; Анна погладила её по голове.

— Ну, будет, будет тебе! Забудь, словно ничего и не было.

— Анет, родная моя! До чего же ты великодушная, добрая! Ты просто святая! — плача, говорила Елена. — Я страшная грешница и знаю это, только, молю, прости Владимира, будь к нему снисходительна! Пусть ты пока не любишь его, но вы обвенчаны перед Богом, и, когда ты узнаешь его получше и примешь его в свою душу…

— Нет. Об этом не может быть и речи. — резко прервала её Анна. — У меня не может быть ничего общего с этим человеком.

Когда заплаканная Елена наконец поверила, что сестра не возненавидела её и не гонит от себя, Анна чувствовала к новоиспечённому супругу уже настоящую ненависть. Похоже, Владимир сумел внушить наивной Элен не только чувство вины, но и заставил повлиять на неё, Анет, чтобы та не вздумала устраивать публичных скандалов. Если Элен собиралась уйти в монастырь, сама ли она это придумала? Анна считала, что, скорее всего, нет.

Она отправилась к мужу. Владимир преспокойно завтракал в изящно обставленной столовой. При виде супруги он вскочил и отодвинул для неё стул.

— Вот и вы, моя дорогая! — оживлённо заговорил он. — Как почивали? Держу пари, эта скромная квартира и небольшие комнатки — совсем не то, к чему вы привыкли. Но теперь мы с вами сможем в самом скором времени переехать в мой родовой особняк на Моховой, и там я смогу предложить вам покои, достойные вас…

Анна слушала, изумляясь про себя, сколь далеко может простираться наглость и самомнение этого человека. Он держал себя с нею, как обычно! Он что же, думает, что их отношения будут такими, точно ничего и не произошло?!

— Господин граф, — перебила Анна разглагольствования своего супруга. — Позвольте узнать, что вам нужно от моей сестры? Я имею в виду не столько прошлую ночь, сколько… — она на мгновение запнулась: никогда ещё ей не приходилось говорить на такие темы с мужчиной.

Но Владимир даже и теперь почти не смутился.

— О, разумеется, я должен попросить у вас прощения! Это была, м-м-м, минутная слабость… Во время обеда я выпил лишнего, пришёл в спальню, и, увидев Елену Алексеевну, которая давно оказывает мне честь своим тёплым отношением… Но я уже принёс ей глубочайшие извинения и заверил в моём искреннем родственном почтении! Давайте же забудем обо всём…

— Сударь! — крикнула Анна. — Вы что, не понимаете?! После того, что вы сделали, Элен страшно винит себя, она может даже совершить непоправимое! Она слишком честна и привязана ко мне, чтобы «забыть обо всём», как вы предложили! Зачем вы сблизились с ней, когда вы к ней совершенно равнодушны?!

— Я бы не стал на вашем месте повышать голос, дорогая, — невозмутимо ответил граф Левашёв. — Не забывайте, что вы моя жена и должны проявлять уважение. Что же касается моих отношений с мадемуазель Элен, то, полагаю, это наше личное с нею дело. В конце концов, она уже взрослая, и нынешние события произошли по её воле и с полного её согласия…

Левашёв не договорил; Анна размахнулась и, несомненно, влепила бы ему пощёчину, если бы он с ловкостью не перехватил её руку и не сжал мёртвой хваткой.

— А вот этого не надо! — не выпуская её запястья, Владимир молниеносно привлёк Анну к себе. — Нужно признаться, такой вы мне нравитесь ещё больше, дорогая: не выношу бесцветной покорности. Вы же сейчас похожи на дикую кошку или даже рысь… Но драться я вам не позволю!

Он держал её в объятиях и был так близко, что Анна слышала аромат его одеколона и чувствовала его дыхание на своих губах…

— Извольте немедленно меня отпустить, — отчётливо проговорила Анна. — Иначе я выцарапаю вам глаза. Вы мне отвратительны.

По-видимому, её слова прозвучали достаточно решительно — Владимир послушался.

— Как скажете, — он пожал плечами. — Брать вас силой или ползать на коленях и умолять о вашей благосклонности я точно не стану. Ведь мы с вами цивилизованные люди, а не дикари какие, не правда ли? Однако вы моя жена — я имею право требовать исполнение супружеского долга.

Анна отвернулась; на глазах её закипали слёзы гнева и отвращения, но она скорее готова была умереть, чем показать Левашёву свою слабость. Владимир некоторое время молча наблюдал за ней, затем развёл руками и насмешливо поклонился.

— Ну-с, вижу, вы не в духе, дорогая. Не смею больше докучать вам. Как только изволите сменить гнев на милость — буду счастлив доказать моё восхищение вашей красотой и решительностью.

«Никогда! — с яростью подумала Анна, прислушиваясь к его шагам. — Скорее выпрыгну в окно, чем позволю до меня дотронуться!»

Боже, что она наделала! Зачем согласилась связать судьбу с этим человеком, и как теперь от него избавиться? Анна понимала, что теперь, со смертью отца, в мире нет ни единого человека, который захотел бы выслушать её, понять и вступиться за неё.

И что будет с Элен?

* * *

Несколькими днями позже состоялся ещё один долгий, тягостный и бесполезный разговор с Еленой. Сестра хотя бы перестала обвинять себя во всех смертных грехах и в монастырь удаляться вроде бы раздумала. Но, тем не менее, Анна так и не смогла добиться, чтобы Элен переменила своё отношение к Левашёву. Сестра буквально обожествляла этого человека, он обладал какой-то необъяснимой властью над ней. И когда Анна, не стесняясь в выражениях, высказала Елене всё, что думает о нём — та буквально помертвела от ужаса, а затем вновь бросилась перед Анной на колени, винясь и моля простить Владимира и перестать гневаться на него. Елене и в голову не могло прийти, что дело тут не в злости и ревности — настолько она была ослеплена любовью и верила в своего возлюбленного.

В итоге Анне всё это начало страшно докучать. Ярость и возмущение сменились усталостью: ну, не она же виновата в глупости и слепоте Елены? Анна пыталась было заручиться поддержкой мачехи, упросить её убедить Элен в дрянности её героя — однако та отреагировала весьма холодно.

— Того, что случилось — не воротишь, моя милая, — бледное, напряжённое лицо Катерины Фёдоровны было похоже на гипсовую маску. — Ты, небось, злишься на Элен, ревнуешь, да и любая другая на твоём месте так же себя чувствовала бы. Однако ж, не ты первая, не ты последняя. Думаешь, тебя только муж не любит, да на других посматривает? Смиряйся, молись, а мужу пытайся угодить. Уж кто-кто, а я об этом не понаслышке знаю.

Она зло улыбнулась. Анна изумлённо поглядела на мачеху: да при чём тут сама Катерина Фёдоровна?! И тут она сообразила, что та имеет в виду.

— Вы о папеньке говорите? О том, как он мою мать любил всю жизнь?

— Об этом. Двадцать лет я ждала, пока Алексей Петрович мой первую супругу забудет, да так и не дождалась… Он меня и мою дочь замечать не хотел, всё только княжна Алтын была у него на уме, да ты. Сколько слёз я все эти годы пролила, и сказать нельзя! За себя обидно было, а за Елену — вдвойне.

«Неправда, папенька любил Елену тоже», — хотела сказать Анна, но не смогла: даже при всей привязанности к отцу она сознавала, что это не было правдой.

— Так вот, нынче хоть и не матери твоей, так тебе отольются наши с Элен слёзы. Чай, не ждала, что такой красавице, королевне, другую предпочтут? Избаловал тебя папаша, Анна, все твои желания угадывал, ветру на тебя дунуть не позволял! Вот и узнаешь теперь наконец, каково горчинки отведать.

Мачеха говорила внешне спокойно, однако её светлые глаза горели каким-то холодным, диким торжеством. Казалось, она испытывает искренне наслаждение от растерянности и испуга на лице падчерицы.

— Вы… Вы меня всегда ненавидели, Катерина Фёдоровна, — прошептала Анна, впервые назвав мачеху по имени.

— А как же, — невозмутимо согласилась та. — За что же тебя любить, когда и после матери своей ты нам с Элен весь свет загораживала?! Никому до нас с ней дела не было, всё только для тебя: и танцы, и кавалеры, и друзья-подруги… Ну а теперь, может и Еленушка моя своё возьмёт…

— Да как вы не понимаете?! — в отчаянии вскричала Анна. — Граф Левашёв к ней равнодушен, он не по любви её к себе приваживает!

— А ты почём знаешь? — перебила Катерина Фёдоровна. — Или думаешь, что если любить, так тебя одну — а то никого больше?!

Анна закрыла лицо руками. У неё снова возникло чувство, что со смертью отца никто и никогда больше не поймёт её и не поддержит. От мачехи — только ненависть и желание отомстить, от мужа лишь циничные насмешки, а Елена смотрит на неё пугливо-виновато, чуть что — падает на колени, а всё равно за каждым её словом тихий упорный протест. «Значит, — подумалось ей, — по-настоящему меня любил только папенька, а теперь больше никого не осталось…Только родная мать, Алтын Азаматовна, или как там её звали на самом деле? Даже настоящее имя её узнать, верно, не суждено!»

— Катерина Фёдоровна, — тихо заговорила вдруг Анна. Она выпрямилась, положив руки на стол и пристально глядела в одну точку. — Вы ведь первую жену папеньки, мою мать, с их знакомства застали? Вы хорошо её помните?

Мачеха вздрогнула и впервые с их разговора беспокойно задвигалась в кресле.

— Может, и помню, — голос её прозвучал хрипло. — Да только что там вспоминать, столько лет прошло…

— Сколько прошло лет, я знаю, — отчётливо проговорила Анна. — А я про другое хочу спросить. Папенька вот говорил, что княжна Алтын, когда узнала, что девочку родила, всё рыдала, остановиться не могла — а потом и пропала. Хоть и стерегли её горничная с нянькой, она всё равно ушла.

— Да, так. И что же?

— Это ведь вы и были той горничной, которая мою мать не уберегла? Отчего она ушла, может быть вы знаете?!

Анна лишь высказала одну из своих догадок — но она и предположить не могла, что эти слова так подействуют на Катерину Фёдоровну. Та вскочила с кресла, опрокинув его, попятилась, споткнулась и едва не рухнула: Анна едва успела подбежать и подхватить мачеху под руку. Однако та с силой оттолкнула её от себя.

— Тебе что от меня надобно? — свистящим шёпотом спросила Катерина Фёдоровна. — Уж не меня ли в пропаже своей матушки хочешь обвинить?

В глазах её сверкали ярость и застарелая ненависть, так что Анна даже сперва оробела. Но тут же ей пришло в голову, что слишком уж испугалась мачеха, что-то тут было нечисто. Но если приступить с ней с допросами, разумеется, ничего она не скажет.

— Я так, просто подумала, может быть вы хоть что-то о ней вспомните, — миролюбиво ответила Анна. Она хотела добавить: «Вы ведь ей прислуживали», но вовремя сообразила, что напоминание об этом только разозлит Катерину Фёдоровну Фёдоровну и лишний раз напомнит об их неравенстве.

— Маменька твоя со мной ни разу не изволила откровенничать — прозвучал краткий ответ, и больше Катерина Фёдоровна ничего не прибавила.

Анна некоторое время ещё пыталась как-то улестить мачеху, добиться от неё хоть каких-то сведений об Алтын. Тщетно: та лишь мотала головой и повторяла: «Ничего не знаю, ничего она мне не говорила». Анна, раздосадованная ещё более, чем прежде, уехала домой — вернее, в дом Владимира Левашёва, который даже теперь никак не могла считать своим.

* * *

В гостиной она застала мужа и сестру Елену, которая при её появлении испуганно вскочила и, верно, выбежала бы из комнаты, если бы Анна её не удержала. По багровому румянцу, заливавшему обычно бледное лицо Элен, она догадалась, что сестра и муж беседовали отнюдь не о погоде… Анна даже удивилась про себя: отчего её всё это больше ничуть не трогает? Неужели за эти несколько дней она превратилась в такую холодную эгоистку, что совершенно не радеет за судьбу младшей сестры?

— Я навещала маменьку, — сообщила Анна, снимая перчатки и шляпку. — А какой сегодня погожий день для ранней осени!

— Надеюсь, вы прекрасно провели время, моя дорогая! — откликнулся Владимир, и лукаво поглядел на Елену; та же, бедняжка, казалось, страстно мечтала провалиться сквозь землю. — Мы с Еленой Алексеевной не приказывали подавать чай в надежде дождаться вас.

«Мы»? Как же очаровательно! Анна вдруг поняла, что её супруг, похоже, получает искреннее удовольствие от этой игры, держа в полном подчинении Елену и одновременно наслаждаясь властью над ней, Анной. Интересно, что бы сказали их знакомые в Петербурге, если бы узнали обо всём этом? Как низко бы пал его сиятельство граф Левашёв в глазах света — ведь все вокруг считали его образом благородства и воспитания!

Она еле дождалась, пока прислуга, что принесла лёгкий ужин и чай, скрылась за дверью — а затем сухо сообщила Владимиру, что ей необходимо поговорить с ним наедине, теперь же. Елена с готовностью вскочила, однако Левашёв, что сидел рядом на диване, привстал и спокойно положил ей руку на плечо, с весёлым любопытством поглядев при этом на жену. Анну передёрнуло от отвращения.

— Элен, тебе нет нужды удаляться, если ты желаешь остаться здесь, — бросила Анна. — Но я попрошу вас, — она посмотрела на мужа в упор, — пройти ко мне. Я задержу вас ненадолго.

— Я скоро вернусь, Елена Алексеевна, — мягко сказал Владимир и вышел вслед за Анной.

Едва они достигли будуара, где из-за занавешенных окон царил мягкий полумрак, как Владимир молниеносно обхватил Анну за талию и повернул к себе… Она рванулась из его рук с яростью, казалось, даже удивившей Левашёва.

— Как вы смеете?! — прошипела Анна, с силой захлопывая дверь. — Вы, сударь, с ума сошли?

— Отнюдь! Если мне не изменяет память, Анна Алексеевна, вы моя законная супруга. И вы только что самолично изволили пригласить меня в свои покои, разве не так?

— Прекратите лицедействовать! Я не разрешаю вам дотрагиваться до меня, запомните это раз и навсегда! Я действительно вышла за вас замуж, но лишь потому, что не подозревала, насколько вы низкий и бесчестный человек!

— Ну вот, — огорчённо проговорил Левашёв. — И после этого вы ещё удивляетесь, что я, м-м-м, ищу утешения в обществе вашей сестрицы, которая относится ко мне куда более тепло?

Анна постаралась сдержать себя и не взрываться больше. Может быть, всё-так удастся если не пристыдить его, то хотя бы припугнуть?

— А вы не подумали, что будет с вашей репутацией честного и порядочного человека, если все друзья и знакомые узнают о вашем поведении?

Анна невольно вздрогнула — Левашёв тигром подскочил к ней и железной хваткой стиснул её плечи. Она и не подозревала в нём такой силы: не то что вырваться, даже пошевелиться у неё не получилось.

— Вы говорите о моей репутации? — прошептал Владимир прямо ей в ухо. — Хотите напугать меня позором? А о репутации Елены Алексеевны вы и не подумали? И обо всей вашей — вернее, уже нашей — семье?! Ведь если вы скажете кому-либо хоть слово — пострадаю отнюдь не только я один!

Анна отчаянии кусала губы. Разумеется, он прав. Попытайся она шантажировать его оглаской, они вместе с Еленой окажутся опозоренными. А что иного здесь можно сделать, она и понятия не имела. Жаловаться… но кому? Предводителю дворянства? Его святейшеству? Императрице? Как глупо, наверное, выглядела бы женщина, жалующаяся на неверность мужа!

Внезапно Анна почувствовала страшную усталость и опустошение. Она отошла от Владимира, уселась в кресло и закуталась в шаль. Ей казалось, что она, подобно утлой лодочке, несётся куда-то, влекомая бурным течением и не имеет ни сил, ни возможности остановится и самой выбирать дорогу. За неё уже всё решено и сколько бы она ни сопротивлялась, ничего не изменится. Она посмотрела на мужа — тот стоял неподвижно и с интересом наблюдал за ней.

— Послушайте, зачем вам всё это нужно? — спросила она Владимира. — Отчего вы не женились сразу на Элен? Ведь она, в отличие от меня, вас боготворит и была бы вам куда лучшей женою.

Левашёв помолчал, затем скупо улыбнулся:

— Считайте, моя дорогая, что я так и не смог выбрать между вами. Сейчас я ничего не скрываю — ведь ваш папаша, по сути, тогда припёр меня к стенке и сам навязал ответ на свой вопрос.

Он развернулся и вышел — судя по направлению удаляющихся шагов, направился к гостиной, где его дожидалась Елена. Час был уже поздний — Анна догадалась, что домой сестра нынче не собирается. Ну что же, она пыталась защитить Элен, она сделала всё, что могла.

Анна подошла к двери и заперлась в покоях на ключ, для верности повернув его два раза, а затем самостоятельно разделась и скользнула в постель.

* * *

После свадьбы с Анной прошло уже несколько месяцев, а Владимир Левашёв до сих пор не верил самому себе. У него получилось! Он женился на Анне, унаследовавшей половину огромного состояния своего отца, и полностью подчинил себе её сестру — наследницу другой половины. Правда, ложкой дёгтя в этой бочке мёда явились ненависть и презрение со стороны супруги, которые Анна и не думала скрывать. С первого же дня она стала запирать дверь в свои комнаты, и Владимиру вовсе не хотелось, чтобы об этом узнали посторонние. Болтовни прислуги Левашёв не опасался: обоих горничных он запугивал и одновременно щедро вознаграждал. В глазах высшего петербургского общества Левашёвы были прекрасной парой. Анна покуда молчала — через несколько дней после свадьбы она будто затихла, затаилась и перестала открыто проявлять враждебность. Только вот надолго ли?

И ещё: Владимир опасался отпускать Елену надолго от себя. Наверняка ведь на богатую невесту тотчас найдётся какой-нибудь удалой молодец; влюбится Элен, выйдет замуж — и прости-прощай другая половина калитинского состояния! Это тогда останется вдвое меньше, чем он рассчитывал! Проклятый папаша Калитин таки сделал ход конём и поделил наследство между дочерьми поровну! Странно: Левашёв до последнего был уверен, что Анет получит львиную долю.

Так что терять Елену было никак нельзя. Поэтому, когда Владимир после свадьбы выкупил наконец заложенный и перезаложенный фамильный особняк на Моховой, то, по окончании ремонта и покупки новой мебели, они въехали туда всей семьёй: граф и графиня Левашёвы и сестра графини со своей маменькой. На посторонний взгляд здесь не было вовсе ничего странного: дом большой, семейство раньше там жило тоже немалое — вот и теперь её сиятельство графиня не пожелала расставаться с мачехой и сестрицей. На людях Владимир с Анной был заботлив и нежен, с Еленой — приветлив и почтителен. Но, как только все они оказывались в узком семейном кругу, роли сестёр менялись. Ведь, по сути, Елена была подлинной супругой Владимира, а с Анной они так и остались полностью чужими друг другу.

Маменька Елены внешне ничем не проявляла недовольства, она держала себя с Владимиром нейтрально-вежливо, ни словом, ни взглядом не давала понять, что думает об их с Элен незаконных отношениях. Насчёт Анны же Левашёв испытывал недоумение: когда они только познакомились, в её присутствии он чувствовал, как кровь в нём вскипала, её красота заставляла его дрожать от восторга, а смелость и живость характера восхищали и завораживали. С того же дня, как началась её нервная болезнь, Владимир заметил, что ничего подобного он к невесте больше не испытывает. Точно раньше была в неё магия какая-то, некий колдовской огонь — а потом он погас. Да, она красива и прелестна, но этаких очаровательных барышень — пруд пруди. Совершенно ничего особенного.

Казалось, все мечты графа Левашёва наконец-то начали сбываться. После женитьбы он с помощью поверенного папаши Калитина, его адвокатов и управляющих подробнейшим образом вник в дела покойного и состояние его счетов. Некоторые из калитинских предприятий принадлежали Алексею Петровичу лично, другие были основаны на паях. Кое-что можно было бы выгодно продать либо сдавать внаём. Граф Левашёв потирал руки: похоже, знакомство с сёстрами Калитиными оказалось для него даже более выгодным, чем он мог мечтать. Левашёв окончательно расплатился с долгами, вернул себе особняк и подумывал о том, чтобы выкупить родовое поместье — впрочем, жизнь помещика его пока ничуть не прельщала. Петербургская знать и высший свет — вот куда он теперь стремился и где собирался стать своим, равным среди равных.

И надо же такому случиться, чтобы в конце ноября, как раз в преддверие рождественских балов и различных приёмов и развлечений Елена, что последнее время была подавлена и растеряна более, чем всегда, объявила ему, что у неё будет ребёнок.

* * *

От этого известия уже было не отшутиться и не отделаться ласковыми, ничего не значащими словами. Владимир самолично пожелал убедиться, что Елена не ошибается. Воспользоваться услугами их доброго знакомого, доктора Рихтера, разумеется, для такого дела было невозможно. Пришлось отыскать некую даму, специалистку по такого рода деликатным ситуациям; она и посоветовала акушерку, немку по происхождению, на скромность которой можно было бы положиться — разумеется, за соответствующее вознаграждение.

Владимир привёз Елену в своём экипаже к довольно опрятному двухэтажному деревянному домику недалеко от Сенной. Искомая акушерка квартировала во втором этаже и была предупреждена об их приходе.

Их карета подъехала к дому в сумерках; Владимир низко надвинул на лицо цилиндр и выглянул из экипажа. Он с удовольствием отказался бы от этой поездки, но доверить кому-то другому столь щекотливую миссию поостерегся. У него было слишком много далеко идущих планов, чтобы давать кому-либо повод для шантажа.

Они с Еленой поднялись по темноватой деревянной лестнице в квартиру акушерки. Полная, средних лет, чисто одетая немка невозмутимо впустила их, сделала реверанс и без лишних слов указала Елене на занавеску, за которой скрывалась задняя часть комнаты. Ни жива, ни мертва, Елена проследовала туда, Владимиру же было предложено присесть за скромный столик, накрытый сверкающей белизной скатертью. Он послушался и сел; из-за занавески доносился шорох и приглушённый шёпот. Левашёв, заметно нервничая, достал трубку и закурил. Вот если бы оказалось так, что Елена ошиблась, и всё шло бы, как и прежде!

Ему казалось, что ожидание затянулось — на самом деле прошло совсем немного времени, прежде чем по-прежнему невозмутимая немка и пунцовая от смущения Елена появились из-за занавески.

— Ну, что же, сударь, — с сильным акцентом произнесла немка. — Имею удовольствие вас поздравить: ваша фрау вскоре сделает вас счастливым отцом.

Елена испуганно глянула на Владимира и потупилась.

— Значит ли это, что никакой ошибки быть не может? — нервно спросил Левашёв.

— Уверяю вас, ни малейшей, — торжественно заверила его акушерка. — Положитесь на мой опыт: ждать радостного события осталось месяцев пять или шесть, не больше.

— Благодарю вас, — в замешательстве ответил Владимир и положил на стол несколько ассигнаций.

Немка ловко сгребла их и сунула за корсаж.

— Быть может, сударь, вам потребуются мои приватные услуги в дальнейшем? Мы можем договориться, чтобы ваша фрау приехала ко мне, если по какой-либо причине ей будет нежелательно находиться дома, когда наступит срок…

— Благодарю, — перебил Левашёв, краем глаза поглядывая на Елену: та сидела вся красная, едва дыша, низко опустив голову. Неужели ей так претит мысль, что акушерка, разумеется, понимает, что они не женаты?

— Возможно, сударыня, мы воспользуемся вашей любезностью, — закончил он. — А теперь я вынужден напомнить вам, так сказать, о конфиденциальности нашего визита…

— Помилуйте, о чём говорить! Не извольте беспокоиться! — поспешила уверить его немка.

* * *

На обратном пути Левашёв напряжённо размышлял. Неожиданное осложнение, да ещё как раз тогда, когда у него появилось столько надежд! Хотя, если поразмышлять зрело, из любой ситуации можно найти выход — притом ещё небезвыгодный для него…

Ему припомнились льстивые поздравления и деликатные намёки друзей и приятелей, что при встречах поздравляли его с женитьбой и желали многочисленного потомства. Разумеется, при их отношениях с Анной ни о каком потомстве не идёт и речи — а вот это уже нехорошо. По природе Владимир, как и многие холодные эгоистичные люди, к детям был, в общем, равнодушен и никогда о них не мечтал. Но он понимал, как украсит его образ благородного человека и прекрасного семьянина появление наследника! Бесплодный брак всегда выглядит как-то не комильфо в глазах окружающих.

И теперь у него появилась такая возможность; только вот дитя произведёт на свет не супруга, а любовница…

Ну и какая, собственно, разница? Елена родит ему дитя, которое будет продолжением рода Левашёвых. Владимир слишком ценил чистоту и знатность своей крови, чтобы относиться к ней небрежно. Разумеется, его ребёнок — это его ребёнок, неважно, кто его мать. Единственное, чем нельзя пренебречь — это их общая семейная тайна. Поэтому, единственное, что оставалось графу Левашёву — отбыть поскорее со всем семейством за границу. Заблаговременный отъезд в дальние страны поможет скрыть от друзей, знакомых и прислуги, что это Елена, а не Анна станет матерью его ребёнка.