Книжная волшебница. Жить заново

Глава 14

Разговор о камнях Живы продолжили в ректорате: Джемса снова выставили за дверь, но он нисколько не обиделся.

– Пойду столы в библиотеке починю, – сообщил Джемс. – С новой машинкой мне это раз плюнуть!

Всего камней Живы было одиннадцать. Ректор Стоун тщательно пересчитал их, официально зарегистрировал находку, и Геллерт, которого позвали в свидетели, поинтересовался:

– А что это за камни? Похожи на опал.

– Опал это аморфный кремнезем, – поучительно произнес Стоун. – Застывший гель, чтобы вы лучше поняли. А камни Живы не имеют отношения ни к камням, ни к кремнезему. Это застывшие сгустки магической энергии.

Он выглядел потрясенным, словно это под его ногами раскрылась безда, и Стоун рухнул в нее и сейчас продолжал падать.

– Величайшая ценность! – его глаза сверкнули резко и хищно, будто кто-то собирался посягать на камни, и Стоун сжимал в руках меч, чтобы не позволить отнять их. – Они исцеляют самые тяжелые заболевания. Врачуют душу и тело. Один такой камень может поднять умирающего с одра болезни, и тот будет полностью избавлен от всех недугов. Представляете, что это значит?

Эльза покосилась на Скалпина. Его рубашка была белоснежной, без единого кровавого пятнышка. Надо же – он выбросил заклинание из собственной души, чтобы ее спасти, и ни на минуту не задумался, стоит ли.

Берн поднял ее взгляд, и уголки губ дрогнули в улыбке, живой и сердечной.

– Скажите мне вот что, – потребовал Геллерт. – Как находят эти камни Живы?

– Они сами выступали из-под земли, если их скапливалось слишком много в одном месте, – ответил Стоун и посмотрел на Эльзу. – Вы их видели в том провале? Много их было?

Эльза вспомнила тьму, подсвеченную огнями, и слоеный пирог пропасти, из которой ее выхватил Берн. Много? Мягко сказано!

– Не сосчитать, – честно ответила она. – Бесчисленное количество.

– Вы упали в яму с сокровищами, – сказал Геллерт и осторожно дотронулся до самого маленького камня. – Сколько такой может стоить?

Стоун посмотрел на следователя с нескрываемым возмущением, словно ему была противна сама мысль о том, что чудесами можно торговать.

– Минимум пятьсот тысяч крон, – ответил ректор. – И за предмет, который может исцелить от опухоли мозга на последней стадии, это не цена, я вас уверяю.

Берн и Эльза переглянулись. Если пропасть откроется еще раз и даст возможность зачерпнуть этих камней, они разбогатеют!

– Вот еще что, – произнес Геллерт. – Эти камни Живы как-то показываются? Ну то есть, как я могу понять, стоя на месте, что подо мной клад?

– Изменение общего магического поля, когда достигается критическая масса, – ответил Стоун. – Я, честно говоря, не понял, что произошло, когда появились камни. Никогда с таким не встречался, и камни Живы видел только в учебниках. Говорю же, они давным-давно не появлялись.

– Так, – Геллерт провел по лысине, достал свой блокнот и вооружился карандашом. – Когда были такие изменения? Любые странности с магическим полем?

Стоун нахмурился.

– Когда госпожа Пемброук упала в библиотеке возле полотна с хроноворотом, – ответил он. – Мои артефакты показали резкий скачок временного поля. Было возмущение и в тот день, когда она появилась в академии. А до этого был еще один удар в феврале, в день святого Бастиана. Академию тогда качнуло, но я так и не понял, в чем дело.

– Было, – подтвердила Серафина и одарила Скалпина колючим взглядом. – Мы в тот день ходили на свидание, Берн, ты помнишь?

Берн посмотрел на нее так, словно хотел испепелить взглядом – Серафина невинно улыбнулась, а Эльза подумала: сколько их еще будет, таких шпилек?

– Ну если то, что я подбирал тебе книги для семинара, называется свиданием, – произнес лорд-хранитель, – то так оно и было, верно. Мы тогда подумали, что началось землетрясение.

Геллерт вздохнул.

– Получается, кто-то все-таки понял, что случилось, господин ректор, – сказал он, и Стоун вздохнул.

– Да, я уже в курсе, что Иллюзионист намного сильнее меня. Тогда выходит, что у нас есть мотив! Пауля убивают, меня под это дело смещают, и академию возглавляет новый ректор, который начнет здесь разработки.

Геллерт качнул головой так, словно именно этого и ожидал.

– Значит, вот как мы поступим. Живем и работаем так, словно ничего не произошло. Господин Стюарт, вы обязаны отправить отчет о камнях Живы в министерство магии?

Стоун кивнул. Взгляд у него сделался веселым и хитрым.

– Конечно, обязан! – с нескрываемой иронией ответил он. – Но могу это сделать, например, в сентябре. Надо же изучить явление, понять, что это такое. А письмо о возмущении общего поля можно и вернуть с почты. Как знал, отправил обычной, а не мгновенной.

С учетом того, сколько лет Стоун просидел в ректорском кресле, его чутье на такие вещи обошло бы любую ищейку.

– Так мы и поступим, – согласился Геллерт. – Так что, господа преподаватели, вы просто готовитесь к началу учебного года. И все мы ждем Иллюзиониста. Он обязательно появится осенью и уже будет знать о камнях.

– Тогда я точно слечу с должности, – усмехнулся Стоун, и Геллерт понимающе качнул головой.

– Вы обязательно на нее вернетесь, Марк, – пообещал он. – Можете даже не сомневаться.

***

Когда они покинули ректорат и подошли к дверям библиотеки, Эльза вдруг поняла, что не сможет войти внутрь. Она пыталась справиться с волнением, говорила себе, что такой провал может открыться в любом месте и в любое время, но библиотека сейчас казалась ей чудовищной ловушкой, раскрытой пастью хищника, и войти в нее было настоящим подвигом.

А Эльза не считала себя героиней.

– Что с тобой? – спросил Берн, поняв по выражению ее лица, что дело плохо. Эльза мысленно выругала себя за слабость, взялась за ручку двери и поняла: нет, она не сможет туда войти. По крайней мере, сегодня.

– Боюсь, – ответила она. Честность главное оружие леди, так Эльзе внушили с детства, да она и не собиралась прятаться за глупым светским щебетом, который положен в такой ситуации. Только не рядом с Берном.

– Понимаю, – кивнул он. Взял Эльзу за руку, и от этого прикосновения ей сделалось немного легче. Страх отступил на несколько шагов.

– Такой провал может и в моей комнате открыться? – спросила она.

– Будем надеяться, что этого не произойдет, – ответил Берн. Он говорил уверенно и спокойно, не высмеивал страх Эльзы, как это сделала бы ее мать. – Думаю, ректор обязательно найдет какой-нибудь способ стабилизации.

– Мне страшно, – призналась Эльза. – Можно я сегодня туда не пойду?

Берн ободряюще улыбнулся. Погладил ее по плечам каким-то очень теплым семейным движением, и Эльза улыбнулась в ответ.

– Можно, – ответил он. – Есть у меня один способ прогнать страх. Хочешь посмотреть?

– Хочу! – Эльзе стало интересно, что в этом случае можно придумать. Родители говорили, что со страхом можно справиться, если представлять себе еще больший страх. Например, розги, которых получишь за то, что ведешь себя не так, как подобает девочке из приличной семьи.

– Тогда жду тебя в оранжерее через два часа, – сказал Берн. – Закончу там кое-что и приду.

“Это тоже свидание”, – сказала себе Эльза, вернувшись в комнату. Ей вдруг отчаянно захотелось принарядиться. Выбрать платье, которое она еще не надевала, как-то по-особенному уложить волосы, подобрать драгоценности… Не так уж много вещей из прошлой жизни у нее осталось, но Эльзе захотелось распорядиться ими так, чтобы снова стать леди Эльзой, а не просто госпожой Пемброук.

Интересно, есть ли в поселке швея? И сколько она берет за работу? Эльза решила, что ей обязательно нужны два новых платья, одно для Тыквенного вечера, а второе для Нового года. Если швея толковая, то поймет, какой именно фасон нужен и как его правильно сделать.

Хватит ли на это тысячи крон? Должно хватить. Эльзе хотелось предстать перед Берном в особенном наряде. Не просто девушка, которая работает вместе с ним в библиотеке, а принцесса, вынужденная скрываться под маской.

Два часа до встречи пролетели незаметно. Эльза сделала почти праздничную прическу и нанесла несколько капель дорогих духов – флакончик обнаружился на самом дне чемодана, и в их нарочитой простоте и крылась вся прелесть, какой не бывает в дешевых поделках.

Ей казалось, что в глубине души звенит и звенит маленький колокольчик – как в детстве, когда предвкушение праздника бывало важнее самого праздника.

Войдя в солнечный день оранжереи, Эльза вдруг уловила запах жареного мяса и сказала себе: “Вырядилась, как дура”. Она пошла по ароматной нити – мясо пахло так, что можно было сойти с ума, особенно от того, что и в родительском доме, и у мужа Эльзе позволялся только тоненький ломтик.

Леди должна хранить стройность стана и благородную бледность лица, а не обжираться.

Берн обнаружился в самом дальнем углу оранжереи, возле открытой двери на балкон. На полу стоял переносной очаг с углями, на нем красовалось с полдюжины шампуров, унизанных мясом с компании с помидорами и луком, а чуть в стороне расположился низенький столик с бокалами и огромным блюдом овощного салата. Рядом с ним стоял белоснежный раскладной диванчик – слуги выносили такой в сад, когда Лионель хотел поужинать на свежем воздухе. Берн переворачивал шампуры, следя за мясом, и не услышал, как подошла Эльза – поднял голову и изумленно посмотрел на нее.

– Жареное мясо? – улыбнулась Эльза.

– Оно самое, – кивнул Берн и добавил с той тихой искренностью, с которой говорят только с теми, кого любят: – Ты удивительно красива.

– Благодарю, – Эльза кивнула, принимая комплимент, и колокольчик зазвенел еще веселее. – Как же мы будем сражаться с моим страхом?

– Способ очень простой, – Берн совладал с волнением и перевернул очередной шампур. Смугло-золотистые кусочки мяса так и звали впиться в них зубами. – Надо стать сильнее своего страха. Поглотить его и полностью уничтожить. Представь, что это мясо – твой страх.

Он снял один из шампуров, аккуратно стянул с него несколько кусочков мяса на белоснежную фарфоровую тарелку, и Эльзе вдруг сделалось очень весело, словно все плохое и правда наконец-то закончилось. Она взяла тарелку, опустилась на стул и вдруг подумала, что готова рвать мясо зубами, без столовых приборов.

Дико! Дико, недопустимо и невероятно правильно. Наверно, именно так и можно разобраться с тем, что тебя мучит.

– Ты сам придумал такой способ? – спросила Эльза, все-таки взяв вилку и нож. Берн пожал плечами.

– Слышал однажды на Гвайнских островах. Там страх символизировала рыба зуань – ее надо было собственноручно поймать, приготовить на углях и съесть. Но я подумал, что мясо предпочтительнее.

– Согласна, – кивнула Эльза и отправила в рот первый кусочек.

***

– Для салатов лучше красный лук. Он сладковатый.

Эльзе вдруг сделалось невероятно смешно и легко. Они с Берном сидели так, словно знали друг друга тысячу лет, и Эльза готова была поклясться: ни с кем и никогда ей не будет настолько спокойно. От Берна веяло уверенностью и силой – он будто бы встал между Эльзой и всеми проблемами и бедами мира, и она вдруг поняла: в браке с Лионелем у нее не было такого чувства.

– А ты знаешь, что светским леди запрещено говорить про лук? – с улыбкой спросила Эльза. Берн поднял бровь.

– Надо же! О чем еще нельзя?

– О беременности, блохах, огурцах, куриных ножках и младенцах, – ответила Эльза, и правила, которым она следовала всю жизнь, вдруг показались глупыми и пустыми, словно их изобрели какие-то дикари, которые хотели загнать ее в клетку, чтобы она сидела там, словно изысканная тропическая птица.

– Удивительно, что ты училась в колледже, – сказал Берн. – Вы ведь изучали способы борьбы с порчей? Часть заклинаний как раз строится на блохах.

– Ускачи, как блоха, тьма костоломная, улети, лихорадка, как дикая птица, – процитировала Эльза часть старого заклинания, которое когда-то учила наизусть. – Матушка услышала, как я готовлюсь к зачету, и сказала, что теперь меня никто не возьмет замуж.

Берн едва заметно нахмурился. Получил ли он такое же письмо, как Эльза, узнал ли о казни генерала Гвиари?

– Но взяли же.

– Да. Это был мой первый выход в свет как барышни на выданье. Лионель танцевал только со мной. Сказал, что генерал может позволить себе нарушить любые правила.

И они кружились по паркету в вихре духов, музыки и венра, танца, который когда-то считали непристойным, потому что рука кавалера лежит на талии дамы. А Эльзу так захватил водоворот счастья, искрящегося восторга и сбывшегося чуда, что она потом и думать не могла ни о ком другом.

В ее мыслях и сердце был только Лионель. Все остальное отступило и поблекло перед очарованием ее первого бала и первого чувства, такого сильного, что она не могла дать ему названия.

– Ты тоже можешь нарушать правила, – Берн видел, что Эльза думает о другом, но его голос прозвучал спокойно и ровно. – И говорить со мной о луке и огурцах, да о чем только пожелаешь. Мне нравится тебя слушать.

– Как птичку в клетке?

– Нет. Как хорошую, добрую и очень умную девушку, – в голосе Берна не было ни капли лести. – Я впустил ее в свое сердце, и теперь она там живет.

Эльза машинально дотронулась до правой руки, где было пятно проклятия.

– А эта веревка с петлей, которую ты бросил… Что это за чары?

Берн усмехнулся.

– Они называются Сердечное спасение. И появляются спонтанно, когда дорогой тебе человек в беде. Я увидел, как ты полетела в тот провал – и петля рванула за тобой.

Эльза поежилась. Посмотрела на Берна с благодарностью.

– Столько крови было…

Берн прикоснулся к груди.

– Честно говоря, я не заметил. Просто думал, как тебя удержать. Потому что если бы с тобой что-то случилось, мне бы тогда тоже упасть в ту пропасть.

Эльза сжала его руку – тяжелую, сильную. Под кожей словно огонь плыл, и против воли Эльза представила, как эта рука может скользить по ее телу.

От этой мысли бросило в жар. Кажется, даже волосы в прическе шевельнулись. Ей должно быть стыдно, очень стыдно думать о подобных вещах – но стыда не было. Чувство, которое проникло в душу Эльзы, когда Берн вытаскивал ее из пропасти на петле из сил собственной души, было чистым и светлым.

– Мы с тобой спасли друг друга, – сказала Эльза. – Знаешь, раньше я горевала от того, что меня отправили в Гиладан. Как будто похоронили заживо. А теперь мне кажется, что это было правильно. Что я и должна была однажды оказаться здесь. И…

Она не договорила – потому что Берн поцеловал ее, неожиданно и горячо, как человек, который имел все права на этот поцелуй, и Эльза откликнулась на него так, словно умирала от жажды и наконец-то добралась до воды. Берн обнял ее, крепче прижимая к себе, и Эльзе казалось, что все кругом рушится и падает в бездну, усеянную каплями камней Живы – и во всем мире остаются только они с Берном, вдвоем.

Ей сделалось страшно и весело. Она сжала лацканы его сюртука, а ладони Берна лежали на ее спине, и теперь Эльза чувствовала его огонь и горела сама.

И ей хотелось гореть. Теперь, рядом с Берном, ловя гулкое биение его сердца, Эльза наконец-то чувствовала себя живой. Не постылой женой, застреленной мужем, не ссыльной, которую выбросили на задворки королевства – она стала человеком, который теперь мог сам определять свою судьбу.

Это было властное опаляющее ощущение. Когда они наконец-то смогли оторваться друг от друга, то Берн обнял Эльзу так, что ее голова легла ему на плечо, и сказал:

– Именно это я и загадал на прошлый новый год.

– Мечты должны сбываться, правда? – спросила Эльза, и сердце в груди колотилось так тревожно и горячо, что хотелось кричать, петь и бежать куда-то.

– Должны, конечно, – согласился Берн и поцеловал ее снова.