Комплексное плавание, или Дни, когда я научилась летать

Салту-Бониту

― Видел красного «Жука»[1]! ― кричит Рауль, как будто ему шесть лет, а не тринадцать.

– Ну, это уже не смешно, они все достаются тебе, ― с гордостью отвечает мама.

Рауль улыбается, а затем говорит единственную по-настоящему умную вещь, которую я когда-либо от него слышала:

– Это ты делаешь так, что они все достаются мне.

Это факт. Так происходит с тех пор, как он родился. Или, по крайней мере, с тех пор, как Раулю поставили диагноз «астма», ― ему достается все. Я, конечно, этого не помню: этот период в моей жизни ― как засвеченная кинопленка. Но в то же время эта пленка наполнена привнесенными моей матерью воспоминаниями, которые в основном состоят из истории о моем прыжке в бассейн и трехсот тысяч других воспоминаний о детстве и астме моего бесценного братика. Таких воспоминаний триста тысяч. А история, которая меня действительно интересует, не входит в это число.

Дома я никогда не выигрывала и никогда ни за что не выиграю. Я давно отказалась участвовать в этой игре. Дело в том, что Рауль действительно очень умный и умело, как никто другой, манипулирует своей астмой. Он использует ее как прямой и действенный инструмент власти. А я? Я плаваю. А еще внимательно слушаю голос отца ― как сейчас.

Мы на полпути в Салту-Бониту, и эти двое продолжают играть в поиск красных «Жуков» на дороге. Папин голос записан на кассету, которую я нашла среди маминых вещей. Думаю, он был музыкантом. Я узнала об этом после того, как продала несколько золотых медалей, купила плеер и прослушала эту кассету. Я представляла, как он записывал эту песню для меня. Может быть, я плохо спала или плохо ела. С детьми такое часто бывает. Да и кто еще в нашей семье, кроме меня, подолгу сидит в воде?

Что сказала мама, когда я нашла кассету и пришла к ней с вопросом, правда ли это голос моего папы? Ничего. В ее голове крутятся остальные триста тысяч историй. Все место занимает безграничная любовь к Раулю ― сколько я себя помню. И вот она заговаривает со мной.

– Выключи, Лола.

– Что? ― отвечаю я, как будто не расслышав.

Я нахожу все новые и новые способы, как держаться подальше от своей семьи. Плеер ― лишь один из них.

– Выключи, милая. Побудь немного с нами. Совсем немного.

Я пожимаю плечами. И продолжаю слушать папин голос. Рауль пользуется случаем и встревает.

– Ей не нравится играть в «Жука», потому что «Жук» есть у очкарика.

Итак, я продолжаю. Он, конечно, говорит о мальчике. Мой брат – гений. Абсолютно точно.

– Какой еще очкарик? ― спрашивает мама.

– Боже мой, Рауль, покоя от тебя нет. Может, он и очкарик, но я уверена, что он разбирается в жизни лучше, чем ты. Прекрати, ― говорю я, а он делает вид, что не слышит.

Пока я перематываю пленку, чтобы переслушать песню и избежать очередного неловкого разговора с семьей, я понимаю, что мы уже приехали в Салту-Бониту. Маленький странный городишко. Улицы узкие и пустые. Деревья по форме напоминают фрукты. Я ничего не помню о предыдущих поездках сюда, хотя в детстве бывала здесь несколько раз. Я чувствую непривычный холодок и своего рода боль в животе, когда наша «Бразилия» едет по улицам города. Машина трясется, двигатель громко ревет, и я могу только думать, что это место какое-то загадочное.

– Энрике, мам. Тот мальчик, который не отходил от Лолы. Помнишь, как она послала его куда подальше?

Мама смеется. Машина едет под горку.

– Не помню такого. А теперь выключай плеер, Лола. Мы приехали. Салту-Бониту хорошеет на глазах, правда же?

Я пропускаю мамину просьбу мимо ушей. Но вскоре происходит нечто из ряда вон выходящее. Мы проезжаем мимо огромных, наполовину покрытых пылью ворот, которые выглядят как портал в какое-нибудь таинственное царство. Перед воротами ― красивая вывеска с надписью: «МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ПЛАВАТЕЛЬНЫЙ БАССЕЙН». Мое сердце начинает бешено колотиться. Прежде чем я успеваю понять причину, из меня вырывается истошный крик:

– ОСТАНОВИ!

Мама подскакивает на месте.

– Как ты меня напугала! Ты что, пи́сать хочешь? Подожди, пока доедем до дядиного дома.

У меня нет времени отвечать, я просто открываю дверцу машины и бросаюсь к воротам, напоминающим портал. Сердце готово вырваться из моей груди. Я прохожу мимо двух девочек с рюкзаками на спине и мокрыми волосами, но не смотрю на них. А вот и он. Пустой. Ждет меня. Это он, бассейн. С каждой минутой решение провести почти месяц в этом городке кажется все более правильным. Здесь есть бассейн ― значит, я буду чувствовать себя дома. Я пытаюсь открыть полузаржавевшую решетку, преграждающую мне путь, но у меня не получается. Так уж повелось с детства, что бассейны оказывают на меня странное влияние. Каждый раз, когда я вижу бассейн, и неважно, чистая там вода или нет, мне хочется туда прыгнуть. Это может быть самый зеленый, самый грязный и самый страшный бассейн ― как в фильмах ужасов, ― это неважно. Решетка не открывается, я перелезаю через нее и оказываюсь внутри. Никто меня не видит. Вода прозрачная. Не задумываясь, я бесшумно ныряю и плыву кролем. Гребок за гребком, все быстрее и быстрее.

Дорога, семья, воспоминания, которых у меня нет, ― все это осталось позади, когда я оказалась здесь. В воде я ― та Лола, которой мне всегда хотелось быть. Чемпионка. Просто чемпионка. Я плыву все быстрее и быстрее, туда и обратно, туда и обратно. Длина бассейна ― сто метров. Что может быть лучше. Когда я уже заканчиваю пятый круг, вижу пару пыльных ботинок. И мужчину, немного похожего на актера из фильма «Индиана Джонс», ― не помню, как его зовут. Я высовываю голову из бассейна и понимаю, что он смотрит на меня весьма недружелюбно.

– Ты что здесь делаешь? Кто тебя впустил?

Я подплываю к лестнице и, вылезая из бассейна, отвечаю:

– Извините, я думала…

– Ты думала? Если бы ты думала, то не полезла бы в бассейн в одежде и обуви. Теперь бассейн грязный. А скоро тренировка.

Вода в бассейне действительно стала немного грязнее. Я бегу прочь, не оглядываясь. Бегу и смеюсь. Даже не смеюсь, а хохочу. Очень громко. Мужчина не на шутку злится.

– Тебе кажется, что это смешно, девочка?

Я бегу так быстро, как только могу, не в силах перестать смеяться. У выхода я налетаю на человека с двумя ведрами воды. Он роняет одно из них на пол. Это молодой парень. Я пытаюсь перевести дыхание и начинаю извиняться:

– Прости, я тебя не заметила.

Парень наклоняется, чтобы поднять упавшее ведро, и широко улыбается. Не знаю, смогу ли я хоть как-то объяснить, что было дальше. Потому что у меня осталось только странное ощущение, что, когда он улыбнулся, время остановилось.

– Да что ты, все в порядке. Кажется, ты неплохо повеселилась, ― говорит он.

– Ага.

Это все, что я могу ответить. С моих волос капает вода, а одежда вся мокрая. Тот факт, что я словно онемела, судя по всему, ничуть не смутил парня, и он смотрит на меня как ни в чем не бывало. Как будто я не террористка-незнакомка, которая пачкает чужие бассейны, а потом заливает весь пол водой, не думая о том, какие неприятности это доставит другим. Он говорит со мной и смотрит на меня так, как никто никогда раньше на меня не смотрел.

– Повеселилась в бассейне, ― добавляет он.

Я закрываю глаза и наконец понимаю, что ситуация, в которой я нахожусь, ― одна из самых нелепых за всю мою жизнь. Я стою перед парнем с пышной кудрявой шевелюрой, добрыми глазами и улыбкой, которая останавливает время. И стою я перед ним в промокшей одежде. Промокшей и просвечивающей. Насквозь. Я снова убегаю, как будто это единственный возможный способ выйти из этой ситуации серьезно и по-взрослому. Я ничего не говорю, оказываюсь за воротами и сажусь в машину к маме, которая терпеливо ждала меня у бассейна. Она тоже ничего не говорит. Думаю, она так или иначе привыкла к некоторым моим причудам. Зато Рауль смотрит на меня очень злобно и фыркает.

– Лола, ты что, пи́сала прямо в бассейне?

Я не отвечаю. Не хочу. Потому что не могу отделаться от мысли, что меньше чем за пять минут я окончательно испортила пленку, на которую собиралась снимать фильм об этом городе. Лучше всего сейчас попросить маму развернуться. И провести каникулы дома. С ними. Я даже могу попытаться уговорить Низу разрешить мне тренироваться, пока она в отпуске. Наверное, это конец. Хотя нет. Это не так. По правде говоря, меня мало волнует, что подумают жители Салту-Бониту о моем вторжении в бассейн, о прыжке в воду в одежде и о моем безумном смехе. Кроме своего дяди, я никого здесь не знаю. А Маркус Крокодил не склонен кого-либо осуждать, как вы скоро поймете. Единственное, о чем я продолжаю думать, ― это улыбка того парня. Парня, который, как и мой отец, однажды посмотрел на меня так, как никто никогда не смотрел на меня прежде. Парня, который оказался у меня на пути.