Маленький талисман большого корабля (продолжение)

Кармела болела долго. Не из-за раны — неглубокой царапины, вскользь нанесенной чьей-то саблей, не от потрясения, пережитого в бою, не от тягот моряцкой службы и сурового обхождения. Ничто в отдельности и все вместе надломило ее и бросило в почти беспрерывное лихорадочное забытье на две недели их обратного марша в Иту.

Юджин не позволил перенести ее из своей каюты, и, на короткое время приходя в себя, Кармела почти всегда видела капитана сидящим у своей постели. Их взгляды встречались; в его, обычно крутом и насмешливом, мелькало странное смущение, он клал на ее горящий лоб тяжелую ладонь, веки падали от слабости, и девочка опять погружалась в забытье. И так повторялось долго.

Кармела уже не боялась Юджина, не боялась, что он станет бить ее. Силы на страх не было. Она только пыталась уклониться от его ладони. Потом перестала. А он, нарушив однажды свое тяжелое молчание, пробормотал вполголоса:

— Обиду на меня держишь? Да знай я раньше — я б и пальцем…

— Знай ты раньше — ты бы меня просто не взял.

Он вздохнул:

— Верно…

И больше не прибавил ни слова.

Все дни своей болезни — когда она вообще могла что-либо понимать и о чем-либо думать — Кармела чувствовала вокруг себя самую трогательную заботу. Ее ни на минуту не оставляли одну, к ее постели приходили так же неуклонно, как на вахту. Уложить поудобнее, поправить подушку, подать воды, сменить повязку на ране, развеселить чем-нибудь — удивительно, как хватало на это терпения у взрослых грубых мужчин. И когда «Грозный» стал на якоря на внешнем рейде Иты, Кармела уже выздоравливала. Придя в себя, она не узнала капитанской каюты. Куда делась берлога старого морского волка — с грязной постелью, батареями бутылок по углам, неистребимым запахом табака и рома! Солнечный луч, проникая сквозь вымытые до сияния иллюминаторы, скользил по желтому, как воск, свеже натертому полу, по белому, точно цветение, полотну постели, сверкал на начишенной меди кованых сундуков и кенкетов, отражался от висячего, в серебряной паутине рамы, огромного зеркала из Геродота Южного. Ослепленная, Кармела прикрыла глаза. Потом открыла снова. За переборкой раздавались шаги, шум, веселый визг плотницких инструментов. Потом чуть скрипнула дубовая, обитая медью дверь каюты. Заглянул, неуверенно покашливая и сияя конопушками, Серпено. Немного подумал, стащил сапоги, оставил их у порога и в одних носках на цыпочках приблизился к постели. К груди, к парадному зеленому камзолу он прижимал большой полотняный сверток.

— Лино… Кармелина, — со смущенной улыбкой позвал он и вдруг выпалил, точно бросаясь в прорубь: — Ты любишь медовые орехи?

Потом они сидели: Кармела на постели, а Серпено, красный от радости и неловкости, на полу — и грызли раскатившиеся по одеялу орехи — липкие и сладкие от меда, в котором их варили.

С хрустом проглотив очередную порцию лакомства, Серпено выкладывал новости. «Грозный» на месяц стал на кренгование. Часть команды ежедневно отпускают на берег. Его тоже сегодня отпускали, за старание. Он по ней соскучился, а Юджин его не пускал. Но сейчас он на берегу, и Микеле позволил, только чтоб капитан не узнал.

— А я еше ни разу не была на берегу, — вздохнула Кармела. — Не разрешали, боялись, что дам деру.

И вдруг с испугом спросила:

— А меня не выгонят?

— Да ты что! — с жаром откликнулся приятель. — Ты теперь для «Грозного» как талисман. На тебя вся команда молится. А капитан, — он чуть понизил голос, — заказал мессу тебе во здравие. Едва в порт пришли. А каюта? Нравится?…

— Но он же всегда ворчал, что женщина на корабле к беде, — сказала Кармела неуверенно.

— Ну сама посуди, какая ты женщина? А во-вторых, «Грозный» тебе жизнью обязан. И ничего не бойся.

На смешном пухленьком, с неправильными чертами лице Серпено было такое серьезное и торжественное выражение, что Кармела захихикала.

Марсовый собрал с одеяла последние орехи и протянул девчонке, и тут дверь распахнулась, и приодетый, красный от солнца и ветра, ввалился в каюту Юджин. Его черные с проседью волосы венчала шляпа с плюмажем, а серый с серебряными галунами камзол, казалось, вот-вот треснет на брюхе и могучих плечах. Капитан нахмурился, завидя Серпено, приблизился широким шагом и, без слова схватив марсового за воротник, выставил за дверь, едва не сбив входящего сзади человека. Вслед полетели сапоги. Вошедший нервно обернулся, что-то пробормотал. Вид у него был ошеломленный.

Рядом с пузаном Юджином незнакомец казался особенно тощим и невысоким, но в его движениях ощущалась уверенность. Одет он был в черное, как лекарь или монах.

— Бездельники! — прогремел Кейворд. — Фитиля вам в корму!

Черный зыркнул с холодным удивлением, и Кармела почувствовала, что капитан смешался.

— Я уже говорил, что мне необходимо, — сухо сказал гость и стал расстегивать камзол. Кармела сопровождала его движения изумленным взглядом.

— Знаешь, кто это, малышка? — продолжал Юджин, стараясь говорить потише (что ему, впрочем, плохо удавалось). — Лучший лекарь Иты! Сколько возни было, чтобы его поймать!

— О да, — лекарь качнул гладко причесанной головой. — Меня схватили и приволокли сюда, даже не полюбопытствовав, есть ли у меня время заниматься новыми пациентами…

Юджин сморщился — разговорчивость лекаря его утомляла.

— Алехандро Рейес, — тем временем представился лекарь, — к услугам маленькой доны.

Дверь каюты распахнулась, на пороге возник помощник кока Чимароза с дымящимся кувшином в руках и широкой улыбкой на закопченном лице. Через его плечо с любопытством заглядывал с медным тазом подмышкой кудрявый молчун Микеле. Лекарь закатал рукава рубашки. Точно повинуясь этому знаку, матросы влетели в каюту, расставили принесенное. Микеле слил лекарю на руки. Потом по знаку Кейворда они ушли, прикрыв дверь. Болтовня лекаря и мрачноватые приготовления испугали Кармелу. Дрожа, она смотрела, как Рейес наливает в таз горячую воду, ставит его на тяжелый дубовый табурет у постели, а капитан между тем достает из сундука узкий свиток чистого полотна.

«Что это, Пресвятая Дева? Что они делают?.. Нет, нет, не хочу!.».

Лекарь присел на край постели, взял Кармелу за руку. Она попыталась вырваться.

— Ну-ну, — сказал Рейес. — Маленькая дона меня боится? А ведь этот сударь утверждал, что ты храбрая девочка…

«Сюсюкает, как монашка», — вдруг подумала Кармела, и ей стало противно. А лекарь между тем уже сосчитал ее пульс и, сердито нахмурясь, занялся раной. Смачивая горячей водой, оторвал присохшую повязку и стал осматривать шрам, сильно надавливая пальцами. Кармела изо всех сил стиснула зубы, стараясь не застонать. Ей было больно.

Из-под коричневой корочки на ране выступила кровь. Рейес смыл ее водой из кувшина и повернулся к Юджину:

— Ничего не определишь… Рана затянулась. Так вы говорили, у нее была лихорадка?

Кармелу затошнило от его безразлично-любопытствующего тона.

— Как долго это длилось? Две недели?.. Разденьтесь, дона, мне надо вас осмотреть.

Кармела не шевельнулась.

— Ну!.. Не будьте дикаркой. От лекаря, как и от священника, не может быть тайн.

«Если он меня тронет, я вылью на него кувшин», — подумала Кармела и… стянула рубашку.

Она не шевельнулась и ни разу не застонала, пока Рейес осматривал ее, хотя иногда ей было очень больно от его прикосновений; только сжималась в трепещущий комок и жмурилась. Эти прикосновения казались ей страшнее, чем даже побои Юджина. Но наконец лекарь позволил ей одеться и начал заново перевязывать плечо.

— Со стороны раны я не вижу опасности, — говорил он. — И все же лучше полежать. Если ухудшений не будет, пошлете за мной… через три дня. Ну, спокойнее! — велел он вздрогнувшей девочке. — Это совсем не больно. Лекарства… Маленькой доне это не интересно. Да, вот еще что. Было бы лучше перевезти ее на берег. Уютный домик с садом…

Кармела вскочила. Встрепанная, босая, с красными пятнами на бледном лице. Оттолкнув лекаря и опрокинув на него таз с водой, точно ведьма, волоча за собой подол ночной рубашки и конец выпущенного Рейесом бинта, подбежала к Юджину, прижалась к нему худым трясущимся телом, обхватила его руками и застыла, вздрагивая от рыданий. Кейворд от растерянности не мог произнести ни слова, только как-то странно дергал кадыком.

— Немедленно вернитесь в постель! — приказал лекарь, опомнившись.

— Нет! Не хочу! — отчаянно вскрикнула Кармела. — Не отдавай меня на берег! Не хочу!

Этот крик точно заставил капитана очнуться. Он осторожно, чтобы не раздавить, обхватил ее тоненькие плечи.

— Кто сказал тебе эту глупость, дочка? Тысяча чертей, с чего вы взяли, что морской воздух может быть кому-либо вреден?!

Рейес невольно отшатнулся.

— Дело ваше, — сказал он наконец, стараясь сохранять достоинство. — Но дайте мне хотя бы закончить перевязку.

Юджин усмехнулся. Потом поднял Кармелу и усадил к себе на колени, осторожно придерживая, чтобы она не мешала лекарю. Наконец тот сказал недовольно:

— Все, — и не выдержав, с возмущением добавил: — Еще несколько таких сцен, и я ни за что не ручаюсь.

Кейворд все с той же усмешкой покосился на него, проверил, не промокла ли от разлитой воды постель, и, с невероятной легкостью преодолевая сопротивление Кармелы, уложил ее. Потом кивнул лекарю, веля следовать за собой, и тяжелая дверь каюты закрылась за ними.


— Если я полежу еще один день, я умру, — капризно сказала Кармела. — Вы бываете на берегу, едите сладости и пьете соланское, вы видели храм святой Катарины…

Висенте, по привычке поигрывая эфесом шпаги, с удовольствием глядел на разгоряченное, покрытое здоровым румянцем лицо девочки, на пышные, желтые, как солома, волосы, на живые дерзко блестящие глаза. Пожалуй, она действительно выздоровела, подумал он. Но денька два переждать не мешает. И взглянул на Юджина. У того лицо было, как у именинника, глаза заговорщицки сверкали. Батюшка стоит приемной дочки, хмыкнул Висенте и стал пространно объяснять, что вставать еще рано. Кармела сморщилась, а Юджин громогласно захохотал.

— Ты встанешь, дочка, и пойдешь, когда и куда тебе захочется. Только завтра. Повернуло на ночь и дует норд, а это не лучшая погода для того, кто впервые встает с постели. А пока гляди.

Он высыпал на одеяло, прямо ей на грудь, гору сверкающих безделушек: черепаховый гребень и оправленное серебром зеркальце из Геродота, саморский серебряный крест, берилловые браслеты, флаконы из оникса с вердийскими духами и еще, еще, еще… Но Кармела сдвинула все это в сторону.

Лицо капитана помрачнело. Висенте незаметно заслонил от него девочку, ожидая взрыва.

— Тебе не нравится?! — прорычал Юджин.

— Нравится, — спокойно сказала Кармела. — Только здесь не хватает двух вещей, капитан.

— Каких?!

— Шпаги и пистолета!

Висенте расхохотался. Кейворд стоял багровый и морщился, точно не понимая, что происходит. Потом медленно вытащил из-за пояса черный, инкрустированный серебром пистолет и швырнул на кровать. Тяжелой рукоятью Кармелу ударило по колену, но она даже не вскрикнула. Села, обеими руками схватила оружие и прижала его к груди. И склонила голову.

— Чего тебе еще не хватает, девчонка? — рыкнул Юджин. — Говори! Какие еще у тебя желания?

— Я хочу быть капитаном.


Она училась жадно. Еще в постели — где Юджин удержал ее на неделю — начала осваивать штурманскую науку, читать карты и лоции, рассчитывать и вычерчивать курс корабля, благо, была знакома с азами географии и математики. Преодолев медвежье упорство капитана, в воскресенье Кармела вышла наконец палубу. За нею в почтительном отдалении следовали штурман Андреа с астролябией и молчаливый Микеле — со строгим наказом через четверть часа вернуть девочку в каюту. Кармелу почтительно и радостно приветствовала команда, и никто не позволил себе даже тени улыбки, хотя она была одета, как принцесса, и несмотря на вечернюю жару, закутана в подбитый мехом плащ. Сняв под надзором белобрысого штурмана показания астролябии, Кармела тяжело вздохнула и сбросила на палубу крытые атласом соболя.

— Нельзя, — сказал Микеле, подымая и протягивая девочке плащ.

— Ага, — камзол, по последней моде расшитый жемчугом и цветами, разделил участь плаща. Оставшись в рубашке из меского полотна, узких штанах и сапожках до колен, Кармела выдернула шпагу и кончиком ее поводила перед грудью Микеле. Раздались смешки.

— Смотри, молчун, она тебе уши отрежет!

— Прекратите, Кармела, — сказал штурман, но она ловко скользнула Андреа за спину, заслоняясь им от Микеле и ненавистного плаща. На спардеке сделалось тесно от зрителей, даже кок, не сняв фартука, примчался от камбуза, посулив победителю свежие пирожки. Кармела носилась вокруг соперников так, что те только успевали поворачиваться.

— Подержи, — сердитый штурман всучил астролябию зрителям и вынул палаш.

— Сзади хватай! — крикнул он Микеле.

Кармела обиделась. Фурией налетела на незадачливого учителя, одинаково ловко язвя шпагой и языком. Она не разбиралась в парадах и рипостах, не умела отличить секунду от терции, но Андреа пришлось побегать. То и дело зрители разражались хохотом и приветственными криками.

— Приз, приз победителю! — завопил кок и ловко нанизал пирожок на острие Кармелиной шпаги. Убитая его коварством, Кармела пискнула и забилась в объятиях черноглазого Микеле и плаща. Штурман Андреа вытер вспотевший лоб:

— Все, детка!

Кармела вывернулась, прокусив Микеле предплечье. Ударом эфеса выбила у кока блюдо с пирожками и отскочила к фальшборту, готовая драться до конца.

— Лино, ты что! — закричал Андреа. — Мы же играем!..

Сделалось тихо. Остались слышны только легкий плеск волн о борта, звон снастей и тяжелое дыхание бойцов.

Упершись в Кармелу взглядом, штурман демонстративно положил палаш на палубу.

— Подыми! — крикнула девочка, задыхаясь.

— Нет.

— Подыми! — и видя, что он не подчиняется, повернулась и, вскинув голову, пошла сквозь расступившуюся толпу так, чтобы никто не увидел ее злых, упрямых слез.


Три года спустя был смертельно ранен в абордажной схватке капитан Юджин Кейворд. Он умер через день, успев завещать Кармеле корабль. И над его непогребенным телом застрелила она квартирьера, осмелившегося оспорить завещание. Бунтовщики присмирели — твердой рукой взяла власть шестнадцатилетняя девчонка. И никто, даже Висенте, не знал, что по ночам она воет, кусая угол подушки, от тоски по своему приемному отцу. «Грозный» продолжал плаванье.

Загрузка...