Лже-няня для вдовца

Глава 7

Роман

Этот поцелуй был другим.

Не осторожным вопросом, как в первый раз. Не нежным обещанием. А жадным, голодным, отчаянным утверждением права — быть вместе, несмотря ни на что.

Я целовал её так, будто хотел выпить до дна. Вкус слёз, соли, её губ — всё смешалось в один коктейль, от которого у меня сносило крышу.

Катя отвечала. Цеплялась за мои плечи, запускала пальцы в волосы, прижималась так сильно, будто хотела стать частью меня. Мы задыхались, отрывались на секунду, ловили воздух ртом и снова падали друг в друга.

— Рома, — выдохнула она мне в губы. — Рома, я...

— Тш-ш-ш, — я заставил её замолчать поцелуем. — Потом. Всё потом.

Я подхватил её на руки. Она охнула, обхватила меня за шею. Такая лёгкая, почти невесомая. И такая нужная.

— Куда? — спросила она, утыкаясь носом мне в шею.

— Ко мне.

Я понёс её наверх, в свою спальню. Туда, куда два года не входила ни одна женщина. Где я ночами лежал и смотрел в потолок, пытаясь заглушить боль работой и виски.

Дверь открылась бесшумно. Я опустил Катю на кровать, и она сразу оказалась в кольце моих рук.

— Ты уверен? — спросила она шёпотом, глядя мне в глаза.

В полумраке спальни, освещённой только светом из окна, её глаза казались огромными. В них плескалась целая вселенная — страх, надежда, желание, нежность.

— Никогда не был так уверен, — ответил я и поцеловал её в ямочку на шее, от которой она всегда вздрагивала.

Она выгнулась, прижимаясь ко мне. Её руки уже расстёгивали мою рубашку, торопливо, нетерпеливо. Я помог ей, стянул рубашку через голову, и на секунду замер, глядя на неё.

Она лежала на моей кровати, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками, в своей смешной футболке с каким-то принтом. Самая желанная женщина на свете.

— Ты красивая, — сказал я хрипло.

— Врёшь, — она улыбнулась сквозь слёзы, которые всё ещё не высохли на щеках. — Я сейчас похожа на лягушку.

— На самую красивую лягушку в мире, — согласился я, стягивая с неё футболку.

Под футболкой оказалось простое чёрное бельё. Дешёвое, наверное, из массмаркета. Но на ней оно смотрелось как дорогое кружево. Потому что это была она.

Я целовал её везде. Шею, ключицы, плечи, грудь. Слушал её дыхание, её тихие стоны, которые она пыталась сдерживать.

— Не надо, — прошептал я. — Не сдерживайся. Здесь только мы.

Она расслабилась, откинула голову на подушку и позволила себе чувствовать.

Я не торопился. Я хотел запомнить каждое мгновение. Как она пахнет — всё тем же кофе и ванилью, смешавшимся с чем-то её собственным, неуловимым. Как она дрожит под моими пальцами. Как шепчет моё имя, когда я касаюсь самых чувствительных мест.

— Рома, — выдохнула она, когда я вошёл в неё. — Рома...

Я замер, давая ей привыкнуть. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых не было боли, только удивление и восторг.

— Всё хорошо? — спросил я.

Вместо ответа она притянула меня к себе и поцеловала.

Мы двигались в такт друг другу, как будто делали это тысячу раз. Как будто наши тела знали друг друга задолго до того, как мы встретились. Я сходил с ума от того, как она отзывалась на каждое моё движение, как шептала моё имя, как впивалась ногтями в мою спину.

— Я сейчас... — выдохнула она, и голос её сорвался.

— Со мной, — прошептал я. — Вместе.

Мир взорвался миллионом искр.

Я рухнул рядом, прижимая её к себе, чувствуя, как колотится её сердце в унисон с моим. Мы лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, и это было лучшее, что случалось со мной за последние два года.

— Я люблю тебя, — сказала она вдруг тихо-тихо, почти беззвучно.

Я замер.

— Что?

Она зарылась лицом мне в плечо.

— Ничего. Я ничего не говорила.

Я усмехнулся и приподнял её лицо.

— Скажи ещё раз.

— Не скажу.

— Скажи.

— Рома...

— Скажи. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня. В её глазах блестели слёзы, но это были другие слёзы — счастливые.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Дурак ты, Шереметьев. Ворвался в мою жизнь со своим холодом и порядком, и всё перевернул.

— Я люблю тебя, Катя, — ответил я. — И кажется, полюбил в тот момент, когда увидел, как ты рисуешь единорогов на полу в гостиной.

Она засмеялась сквозь слёзы.

— Единороги — это сильно.

— Ты — сильно, — я поцеловал её в лоб. — Ты вообще не представляешь, насколько.

Мы лежали в темноте, и я впервые за долгое время чувствовал себя... живым. Настоящим. Счастливым.

— А что теперь будет? — спросила Катя тихо. — С нами? С Лизой? С работой?

— Теперь, — я притянул её ближе, — теперь ты будешь жить здесь. Не как няня. Как моя женщина. Как та, кого я люблю. Если ты захочешь.

— А Лиза?

— Лиза будет прыгать до потолка. Она тебя обожает. Ты же знаешь.

Катя помолчала.

— А твои люди? Они же знают, что я самозванка. Они расскажут?

— Мои люди делают то, что я скажу, — жёстко ответил я. — И они уже ничего не знают. Документов не существует. Ясно?

— Ясно, — выдохнула она.

— И ещё, — я повернулся к ней. — Завтра мы едем к твоей маме. Я хочу с ней познакомиться. И операцию сделаем на следующей неделе. Я уже договорился.

Катя села на кровати.

— Ты... договорился? Когда?

— Когда узнал.

— Но я же могла не согласиться! Могла уйти!

— Не могла, — я улыбнулся в темноте. — Ты уже была моя. Ты просто ещё не знала.

Она замерла, а потом стукнула меня подушкой.

— Невыносимый! Самовлюблённый! — но в голосе её не было злости, только любовь и смех.

Я поймал её, прижал к себе и поцеловал.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказал я. — А сегодня — просто будь со мной.

— Хорошо, — прошептала она.

Мы уснули под утро, переплетённые, уставшие и счастливые.

А в соседней комнате спала Лиза, и ей снились единороги.

Теперь уже точно счастливые.