Месть-дело семейное

Глава 3. Снова отказ

Музыка обрушивалась на тело тяжёлыми волнами, проникала под кожу, заставляла сердце биться в такт безжалостным басам. Маша медленно продвигалась сквозь толпу, чувствуя, как чужие руки, плечи, бёдра невольно соприкасаются с ней в странном танце, где каждый одновременно вместе и сам по себе. Чёрное платье, купленное на первую стипендию, облегало фигуру с почти неприличной откровенностью, а неоновые лучи выхватывали из полумрака блестящие от пота участки кожи.

Маша прикрыла глаза, позволяя телу двигаться по инерции. Где-то на границе сознания, как назойливая мошка, кружилась мысль о завтрашнем экзамене по русской литературе. Восемнадцатый билет – анализ философской проблематики в «Преступлении и наказании». В этом была вся она: даже посреди грохочущего клуба, среди вспышек неона и бьющих по ушам басов, не могла полностью отключить аналитическую часть мозга. Мать всегда называла это «синдромом перфекционизма», полушутя предупреждая, что от чрезмерного усердия даже айфон не спасёт от ранних морщин. Но иначе Маша не умела – полумеры претили её натуре.

Парень с неестественно синими волосами попытался приобнять её за талию, но она ловко вывернулась, не замедляя шага. Без грубости, без резкости – просто мягко ускользнув, будто это было частью танца. За годы студенческих вечеринок она отточила этот навык до автоматизма. Мужские прикосновения имели право на её тело только с разрешения её разума.

Танцпол кипел, извергая волны жара, обрывки чужих разговоров и смеха. Сине-красные вспышки стробоскопов выхватывали из темноты искажённые экстазом лица, раскрытые в беззвучных криках рты, зажмуренные глаза, руки, тянущиеся к потолку. Маша отметила это с отстранённостью исследователя – танцпол как современный храм, где тело служит одновременно и жертвой, и жрецом.

Девятнадцатый билет – «Символизм в поэзии Серебряного века». Она мысленно пробежалась по именам: Блок, Белый, Бальмонт, Брюсов – четыре «Б», как в конспекте с разноцветными закладками. Даже сейчас, в мареве звуков и запахов, строки о «незнакомке, дыша духами и туманами» проступали в сознании с пугающей ясностью.

Из плотного кольца танцующих она вынырнула, словно из-под воды – резкий вдох, ощущение относительного простора. Бар располагался на возвышении, откуда зал просматривался целиком. Маша провела ладонью по влажному лбу, отбрасывая назад прилипшие к коже пряди тёмных волос. Лопатки между тонкими бретельками платья ощущали прохладу кондиционированного воздуха, струящегося откуда-то сверху.

И тогда она увидела его – Матвея.

Он сидел у дальнего края барной стойки, выделяясь среди других посетителей. Тёмно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами, небрежно расстёгнутый воротник, волосы слегка растрёпанные – продуманная небрежность, за которой угадывались дисциплина и контроль. Перед ним стоял бокал с янтарной жидкостью и кубиками льда – виски, скорее всего. Матвей никогда не пил коктейлей, презрительно называя их «компотом для детей».

Маша невольно улыбнулась. Они познакомились здесь же, три месяца назад, когда она пришла с однокурсницами после блестящего ответа на все вопросы профессора Соколова о символизме. Матвей подошёл уверенно, без тени смущения, и вместо ожидаемого «Можно угостить тебя коктейлем?» вдруг начал рассуждать о невозможности объективного взгляда на историю. Маша замерла с бокалом у губ. Кто вообще заводит такие разговоры в ночном клубе, перекрикивая басы? Но в его голубых глазах читался такой живой интерес, что она поймала себя на том, как уже отвечает, забыв о своём железном правиле не знакомиться в клубах.

Сейчас, наблюдая, как он задумчиво поворачивает бокал в длинных пальцах, Маша ощутила знакомое тепло. Странно, как за эти месяцы этот парень смог пробить её защиту. С ним она чувствовала себя настоящей. Без необходимости соответствовать чужим ожиданиям, без страха показаться слишком умной, слишком серьёзной или недостаточно раскрепощённой.

Матвей поднял голову, словно почувствовав её присутствие. Их глаза встретились через расстояние, заполненное движущимися телами, вспышками света, клубами искусственного тумана. Его взгляд сразу изменился – из рассеянного стал сосредоточенным, цепким. Маша физически ощутила, как он окидывает её фигуру, задерживаясь на изгибе бёдер, на линии декольте, на обнажённых плечах. Этот взгляд был почти осязаемым – как прикосновение.

Она двинулась к нему, не разрывая визуального контакта. Клубная толпа словно расступалась, открывая прямой путь. В его глазах, ярко-голубых даже в полумраке бара, разгорался огонь, которого она ждала всю неделю – с их последней встречи.

Матвей наблюдал за приближением Маши с нарастающим напряжением во всём теле. Каждое её движение отдавалось почти болезненным возбуждением. Чёрное платье подчёркивало все изгибы стройной фигуры, а распущенные волосы, слегка влажные от танцев, придавали ей вид языческой богини, только что вышедшей из первобытных вод. Он сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, смешиваясь с желанием, которое становилось почти нестерпимым.

Но даже сейчас, глядя на приближающуюся Машу, в глубине сознания мелькал образ другой женщины – старше, сдержаннее, загадочнее. Елизаветы Андреевны. Его нового репетитора по литературе, которая сегодня утром преподала ему урок контроля, остановив его руку на самом интересном месте и предложив выучить сонет Шекспира взамен на продолжение «исследования».

Елизавета Андреевна – имя, которое звучало в его мыслях с неожиданной настойчивостью. Женщина, которая не поддалась его обычным приёмам, сумела перехватить контроль и заставить играть по своим правилам. Новое ощущение для того, кто привык получать всё и сразу.

В мыслях Матвея женщины странно переплетались – юная, страстная Маша и зрелая, невозмутимая Елизавета Андреевна. Сходства он не замечал – слишком разными были внешне. Но что-то в их характерах резонировало, создавая странную гармонию. В обеих чувствовалась внутренняя сила, непокорность, нежелание соответствовать стандартам.

Он поставил бокал на стойку и выпрямился. Низкие басы сотрясали пол клуба, отдаваясь вибрацией в теле, совпадая с ритмом пульса. Маша была уже совсем близко – ещё пара шагов, и он сможет почувствовать тепло её кожи, аромат духов, смешанный с запахом разгорячённого танцем тела.

– Ты опоздала, – произнёс он с лёгкой улыбкой, когда она наконец достигла его. – Я уже начал думать, что ты не придёшь.

Вместо ответа Маша положила руки ему на плечи, привстала на цыпочки и поцеловала – уверенно, глубоко, без обычных игр и прелюдий. Её язык скользнул в его рот, исследуя, требуя, утверждая своё право. Её тело прижалось к нему так тесно, что он почувствовал каждый изгиб, каждую линию сквозь тонкую ткань платья.

Матвей ответил с не меньшей страстью. Его ладони прошлись по её спине, очертили позвоночник, опустились к пояснице – сжали, притянули ближе, словно пытаясь преодолеть барьер одежды и кожи. Поцелуй углублялся, дыхание сбивалось, мир вокруг терял чёткость.

Но даже сейчас их мысли оставались разделёнными.

В голове Маши всплывали строчки Ахматовой – «Сжала руки под тёмной вуалью…» – а следом Блок, Цветаева, Мандельштам. Двадцатый билет по русской поэзии. Слова проступали на внутренней стороне век, пока губы Матвея скользили по её губам.

А он, обнимая Машу, невольно сравнивал её с Елизаветой Андреевной. Какой была бы преподавательница в такой ситуации? Менее порывистой, более сдержанной – но, возможно, глубже в реакциях? Раздвоение раздражало. Справиться с ним он не мог.

Они прервали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. Матвей отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо – раскрасневшееся, с блестящими глазами, с припухшими от поцелуя губами. Она была хороша в этом состоянии – на границе желания и его исполнения.

– Соскучился? – спросила Маша, глядя ему в глаза.

В её голосе, несмотря на грохот музыки, он уловил хрипотцу – ту самую, которая появлялась, когда она возбуждена.

– Безумно, – ответил он.

И это не было ложью. По крайней мере, не полной. Его тело действительно тосковало по ней, по её прикосновениям, по минутам, когда всё остальное переставало существовать.

Музыка сменилась – что-то медленное, тягучее, с низким женским голосом, поющим о потерянной любви. Они стояли, прижавшись друг к другу, неподвижные посреди движущейся толпы. Маша положила голову ему на плечо, вдыхая запах одеколона, смешанный с теплом его кожи. Рука Матвея лежала на её талии, пока большой палец рассеянно поглаживал обнажённый участок спины между границей платья и поясницей.

Краем глаза Маша замечала взгляды – завистливые, восхищённые, откровенно голодные. У дальнего конца стойки застыла пара: мужчина средних лет в дорогом костюме и молодая блондинка. Они наблюдали за Машей и Матвеем с интересом коллекционеров, оценивающих чужую добычу.

Матвей тоже чувствовал эти взгляды. Он всегда их чувствовал – везде, где появлялся. Зависть, желание, иногда ненависть. К наследнику империи Шмыгиных, к его лицу, к запаху денег, который словно исходил от кожи. Обычно это льстило. Сейчас почему-то раздражало.

– Пойдём потанцуем, – шепнула Маша ему на ухо и, не дожидаясь ответа, потянула за руку.

Они двигались сквозь толпу. Подошвы туфель липли к полу – неизбежный след сотен пролитых напитков. Бармен с бритой головой и массивными серьгами проводил их понимающим взглядом. Он знал эту пару: появлялись раз в неделю, всегда вместе, никогда не оставались до закрытия – уходили раньше, торопясь уединиться.

Матвей поймал этот взгляд и чуть кивнул в ответ. Затем его внимание вернулось к Маше – к теплу её руки в его ладони, к покачиванию бёдер, которые двигались в такт музыке даже во время ходьбы.

На краю танцпола девушка повернулась к нему. В полумраке её глаза казались почти чёрными. Она обвила руками его шею, прижалась всем телом и начала двигаться – в ритме, который был связан не столько с музыкой вокруг, сколько с их внутренним состоянием.

Матвей позволил рукам скользить по её телу, ощущая под ладонями тепло и гладкость кожи. Он мог бы взять её прямо здесь – увести в туалет, запереться в кабинке, задрать платье… Она бы не возражала. Он чувствовал это в её дыхании, в напряжении мышц под пальцами. Но что-то удерживало – не мораль, скорее эстетика. Она заслуживала лучшего. Они оба заслуживали.

– У меня дома отличное вино, – прошептал он, прикусив мочку её уха. – Итальянское. И никаких соседей за стеной.

Маша слегка отстранилась, глядя на него с лёгкой улыбкой.

– Думаешь, я такая доступная?

В её голосе не было обиды – только поддразнивание.

– Думаю, ты самая недоступная из всех, кого я встречал.

Она засмеялась – звонко, свободно. Поцеловала его снова, нежнее, без прежнего напора, но с чем-то более глубоким.

– Хорошо. Поехали. Но сначала я хочу ещё немного потанцевать. И не смотри так – я знаю, что ты не любишь. Просто постой рядом и делай вид, что тебе нравится.

Матвей улыбнулся. Эта девушка видела его насквозь – качество, которое одновременно привлекало и настораживало. Как и Елизавета Андреевна…

Снова. Снова её образ вторгся туда, где ему не место. Парень отогнал непрошеную мысль, заставив себя сосредоточиться на Маше – живой, тёплой, желанной.

Вокруг них кружился клуб – шумный, душный, пропитанный запахами пота, духов, алкоголя и сигаретного дыма, тянущегося с улицы сквозь постоянно открывающиеся двери. В этом вихре они двое были неподвижным центром – точкой, вокруг которой вращалось всё остальное.

Но где-то глубоко внутри, за желанием и нежностью, оба ощущали смутное беспокойство. Словно происходящее между ними было лишь частью чего-то большего – игры, правила которой им неизвестны.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой. Музыка, секунду назад оглушавшая басами, теперь доносилась приглушённо, словно далёкий гром. Матвей крепко держал Машу за руку, чувствуя, как пульсирует кровь – не от алкоголя, а от предвкушения. Девушка шла рядом, слегка пошатываясь на каблуках, и улыбалась той особенной улыбкой, которая появляется только в минуты ничем не замутнённого счастья.

Они пересекли парковку, залитую синеватым светом фонарей. Матвей нажал кнопку на брелоке, и машина отозвалась миганием фар.

– Вот она, моя красавица, – сказал он с гордостью, которая всегда возникала, когда он подводил кого-то к своему «Мерседесу» – спортивному AMG GT цвета мокрого асфальта, с низкой посадкой и хищной линией кузова.

Маша провела пальцами по холодному металлу – как гладят опасное, но красивое животное. В этом жесте было что-то настолько интимное, что Матвей почувствовал, как кровь приливает к паху.

– Любишь её больше, чем меня?

Он только покачал головой, открывая перед ней дверь. Маша опустилась в кожаное сиденье, провела ладонью по мягкой коже, наслаждаясь прикосновением. Матвей обошёл машину, сел за руль. Двигатель отозвался низким рыком.

Они выехали с парковки и направились не к его дому, а в сторону старого парка, где Матвей знал укромное место – площадку за деревьями, скрытую от случайных глаз, но с видом на ночную Москву. Маша положила руку ему на колено, и это прикосновение пронзило его током.

Свернув с дороги, Матвей заглушил мотор. Машина замерла среди тёмных силуэтов деревьев. Через лобовое стекло открывался вид на огни города, рассыпанные внизу по чёрному бархату ночи.

Несколько секунд они сидели молча, пойманные очарованием момента – на границе между реальностью и сном. Матвей повернулся к Маше. Её глаза блестели в скупом свете приборной панели.

– Иди сюда, – прошептал он.

Она отстегнула ремень и скользнула к нему, гибкая, как кошка. Секунда неловкости между сиденьями – и вот она уже у него на коленях, её тепло растекается по телу, пробирается под кожу.

Их губы встретились – сначала осторожно, почти невесомо, словно заново знакомясь после короткой разлуки. Затем поцелуй стал глубже, настойчивее. Маша раскрыла губы, впуская его язык, и ответила с неожиданной для себя смелостью.

Её пальцы зарылись в его волосы, слегка потягивая, создавая напряжение на коже головы. Его ладони скользнули по спине, очерчивая лопатки, позвоночник, спускаясь к пояснице. Кожа Маши горела даже сквозь тонкую ткань платья.

Сиденье скрипнуло, когда Матвей откинулся назад, увлекая её за собой. Теперь она лежала на нём. Их тела прижимались друг к другу, и сквозь слои одежды Маша отчётливо чувствовала его возбуждение – твёрдое, настойчивое.

Матвей оторвался от её губ, чтобы проложить дорожку поцелуев по шее. Он знал, что шея – одно из самых чувствительных мест у Маши, и пользовался этим знанием. Губы, язык, иногда зубы, едва ощутимо прикусывающие нежную кожу, заставляли её вздрагивать и тихо стонать. Эти звуки распаляли его ещё сильнее.

– Ты прекрасна, – шептал он между поцелуями.

Но даже сейчас, отдаваясь страсти, часть его сознания оставалась отстранённой. И в ней мелькал образ другой женщины – Елизаветы Андреевны, которая сегодня утром преподала ему урок, о котором он не мог забыть. Её лицо, когда его пальцы скользнули под платье… А затем – решительный отказ продолжать, если он не выучит сонет. Эта смесь уступчивости и контроля будоражила воображение даже сейчас, с другой женщиной в объятиях.

Маша, словно почувствовав его отвлечение, прикусила нижнюю губу, возвращая в реальность. Его руки заскользили по её телу с новой силой. Пальцы нашли подол платья и скользнули под него, встречая гладкую кожу бедра. Девушка вздрогнула, но не отстранилась – лишь усилила поцелуй.

Окна запотели от их дыхания. Внутри было жарко, почти душно, и этот жар контрастировал с холодом стекла под пальцами. Контраст – между горячей кожей и холодной поверхностью, между страстью и сдержанностью – кружил голову.

Где-то на границе сознания Маши всё ещё мелькали строки стихов – фрагменты из завтрашнего билета перемешивались с рваными обрывками ощущений. Её ум, никогда не отключавшийся полностью, отмечал этот парадокс: в момент высшей близости часть её оставалась где-то далеко, в мире слов и абстракций.

Матвей продвинул руку выше по бедру, чтобы пальцы легко поглаживали внутреннюю сторону, приближаясь к кружевной кромке белья. Прикосновения становились всё более требовательными. Другой рукой он нащупал молнию на спине платья и потянул вниз, открывая больше кожи для поцелуев.

Маша откинула голову, позволяя его губам исследовать ключицы, ямочку у основания шеи. Тело отзывалось на каждое прикосновение волнами удовольствия. Она закрыла глаза, позволяя себе действовать без контроля разума. Его пальцы нашли край трусиков, и по телу пробежала дрожь.

Матвей развернул её, укладывая на спину. Кожа сиденья холодом обожгла разгорячённую спину, и Маша вздрогнула. Он навис над ней – глаза потемнели от желания, дыхание прерывистое. Пальцы снова нашли внутреннюю поверхность бедра и продолжили восхождение – настойчивее, увереннее.

И вдруг что-то изменилось. Сквозь туман желания в сознание девушки пробилась мысль – ясная и отчётливая. Её пальцы сжали запястье Матвея, останавливая руку.

– Не здесь. Не так.

Голос дрожал, но в нём была решимость.

Парень замер. Глаза, затуманенные страстью, медленно фокусировались.

– Что? – спросил он хрипло, словно не понимая значения слов.

Маша медленно села, поправляя платье, но не отпуская его запястье.

– Я хочу, чтобы наш первый раз был особенным. Не торопливым свиданием в машине. Чтобы это было что-то, что мы оба запомним.

Матвей смотрел на неё. В его глазах читалось разочарование, удивление, уважение – и что-то ещё, чего она не могла определить. Тело требовало продолжения, возбуждение стало почти болезненным. Но что-то в её словах, в прямом взгляде заставило отступить.

– Ты сводишь меня с ума, – хрипло сказал он, отодвигаясь. – Знаешь об этом?

В голосе не было обвинения – только констатация и нотка восхищения. Это был не первый раз, когда Маша останавливала их на пороге близости, но сейчас он ожидал другого. Клуб, танцы, её инициатива – всё говорило о том, что сегодня она готова. И снова – неожиданная остановка, требование чего-то большего, чем он привык давать.

– Знаю, – ответила она с лёгкой улыбкой. Она провела рукой по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. – Но ты сам говорил, что я стою того, чтобы подождать.

Матвей перехватил её руку и поцеловал ладонь – нежно, почти целомудренно, что странно контрастировало с тем, что происходило минуту назад.

– И повторю. Ты стоишь ожидания. Но это не делает его менее мучительным.

Они рассмеялись, и напряжение немного рассеялось, хотя желание никуда не делось – просто отступило, затаилось. Матвей откинулся на сиденье, глубоко дыша, стараясь успокоить тело.

Через запотевшие стёкла пробивались приглушённые огни города. Где-то вдалеке всё ещё слышались басы клубной музыки – настойчивые, как сердцебиение. В салоне висело почти осязаемое напряжение – смесь неудовлетворённого желания и невысказанных обещаний.

Маша смотрела на профиль Матвея, вырисовывающийся на фоне тёмного стекла. Черты заострились, губы сжаты – он всё ещё боролся с собой. Она чувствовала странное смешение: сожаление о прерванном моменте, гордость за свою принципиальность и где-то глубоко – тревогу, предчувствие чего-то неизбежного.

– Я отвезу тебя домой, – сказал Матвей, заводя мотор. Машина ожила, вибрируя под ними.

– Да, – согласилась Маша, возвращаясь на переднее пассажирское сиденье. – Завтра экзамен по литературе. Не хотелось бы проспать.

Упоминание об экзамене напомнило Матвею о его собственном задании – сонете Шекспира для Елизаветы Андреевны. Образ учительницы снова возник в сознании, вытесняя Машу.

Они выехали на дорогу. Молчание не было неловким – оно было наполнено невысказанными мыслями, предвкушением. Девушка смотрела на проносящиеся огни, Матвей сосредоточенно вёл машину, изредка бросая взгляды на её профиль.

Никто из них не подозревал, что обоих связывает нечто большее, чем они думают. Нечто, уходящее корнями в прошлое, о котором они не имели представления.

Ночная Москва скользила за окном размытыми пятнами фонарей и неоновых вывесок. Маша прислонилась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как капли недавнего дождя собираются в причудливые узоры и тут же разбиваются встречным потоком воздуха.

Улицы были почти пусты – час между ночной жизнью и утренними заботами, когда город позволяет себе передышку. Машина плавно скользила по блестящему асфальту. Светофоры мигали жёлтым.

– О чём думаешь? – негромко спросил Матвей.

– О том, что могла бы уже лежать в твоей постели, – ответила Маша с лёгкой улыбкой, смешивая правду с шуткой.

Парень хмыкнул, на секунду сжав руль сильнее.

– Вместо этого будешь дома зубрить Достоевского?

– Не только его. Ещё Блока, Бальмонта и всю остальную компанию. Профессор Соколов не прощает неточностей.

– Как будто тебе есть о чём беспокоиться. Ты же знаешь их всех наизусть.

Маша промолчала. В такие моменты она особенно остро ощущала разницу между ними. Его часы стоили как семестр в университете. Когда он говорил о будущем, упоминал какие-то отцовские связи, неясные деловые перспективы. Для Матвея экзамены были досадной формальностью. Для неё – ступенями к жизни, которую она намеревалась построить собственными руками.

Свет фонарей ритмично скользил по салону, высвечивая то её лицо, то ладони Матвея на руле – загорелые, с аккуратным маникюром и дорогими часами. Эти руки полчаса назад блуждали по её телу, и у Маши перехватывало дыхание даже от воспоминания. Теперь та же рука непринуждённо лежала на рычаге переключения передач. Что было бы, если бы она не остановилась? Если бы позволила ночи развиваться без ограничений?

Три месяца прошло с их первой встречи, а она до сих пор помнила, как он смотрел на неё через весь клуб, как подошёл, как они кричали друг другу в ухо, пытаясь перекрыть музыку. Она сразу почувствовала – этот парень из другого мира. Дорогие часы, небрежно упомянутый отец-бизнесмен, рассказы о Лондоне. И всё же он слушал её рассуждения о Блоке с таким вниманием, будто это была самая увлекательная тема на свете.

Она до сих пор не понимала, почему тогда он просто проводил её до метро, поцеловал в щёку и ушёл. Может, именно поэтому она и согласилась на второе свидание. А теперь – три месяца вместе, а она всё ещё держит его на расстоянии, словно боясь, что их миры при полном соприкосновении взорвутся.

– Мы почти приехали, – голос Матвея вырвал её из воспоминаний.

За окном мелькали знакомые хрущёвки-пятиэтажки Бибирево, панельные девятиэтажки, редкие островки новостроек. Свет фар выхватывал из темноты детские площадки с облупившейся краской, лавочки у подъездов, мусорные баки. Всё это так отличалось от сверкающего стеклом района Остоженки, где жил Матвей.

– Вот здесь налево, – машинально произнесла она, хотя за три месяца он наверняка запомнил дорогу.

Дождь прекратился, но влажный асфальт отражал огни фар. Мерседес смотрелся в этом дворе как инопланетный корабль среди обычных «Лад» и старых «Фольксвагенов».

– Знаешь, ты могла бы переночевать у меня, – вдруг сказал Матвей, остановив машину напротив подъезда. – Я бы разбудил тебя рано, привёз на экзамен…

В голосе не было настойчивости – скорее мягкая просьба. Маша покачала головой.

– Если бы я поехала к тебе, мы бы не спали. Оба знаем это. А завтра мне нужна ясная голова.

Она потянулась и легко поцеловала его – быстрое, почти невесомое прикосновение. Матвей попытался углубить поцелуй, но она отстранилась, зная, что ещё немного – и решимость рухнет.

– Ты невыносимая, – пробормотал он без настоящей обиды. – Иди уже, пока я не передумал тебя отпускать.

Маша рассмеялась, подхватила сумочку и вышла в прохладный ночной воздух. Проходя мимо капота, коснулась пальцами полированного металла – странная привычка, появившаяся в последние недели.

Подойдя к подъезду, она обернулась. Матвей сидел за рулём, наблюдая за ней. Девушка помахала рукой, и только тогда он кивнул, завёл двигатель и тронулся. Она стояла, пока красные огни не скрылись за поворотом, и лишь потом достала ключи.

Подъезд встретил привычным запахом – кошачья моча, борщ из квартиры на первом этаже, сырость. Маша начала подниматься по лестнице – лифт в их доме работал через раз, полагаться на него в час ночи было рискованно.

С каждым пролётом она словно сбрасывала частичку другой жизни – той, что на несколько часов позволяла почувствовать себя иначе. Шаг за шагом возвращались мысли об экзамене. Восемнадцатый билет – философская проблематика у Достоевского. Девятнадцатый – символизм Серебряного века. Двадцатый – эволюция женского образа в литературе конца XIX века. Темы, тезисы, цитаты складывались в голове в стройную систему, вытесняя воспоминания о горячих руках и прерывистом дыхании в машине.

На седьмом этаже Маша остановилась перевести дыхание. Каблуки, удобные для танцпола, оказались пыткой для подъёма по лестнице. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза. В груди покалывало – то ли от быстрого подъёма, то ли от неразрешённого желания.

Правильно ли она поступила? Три месяца они балансировали на грани, но каждый раз она останавливалась, будто ожидая какого-то особенного момента. Может, его и не существует?

Она тряхнула головой. Нет, решение было правильным. Интуиция подсказывала: ещё не время. Что-то должно измениться, прежде чем она сделает этот шаг.

Квартира встретила приглушённым светом настольной лампы в прихожей. Мама всегда оставляла свет, если дочь задерживалась – традиция с тех пор, как дочь начала самостоятельно возвращаться из школы. Она осторожно разулась, стараясь не шуметь, но скрипучий паркет выдал её.

– Маша? Ты вернулась?

– Да, мам. Извини, что так поздно.

Елизавета Андреевна появилась в проёме – в домашнем халате, с книгой в руках, волосы собраны в небрежный пучок. Несмотря на поздний час, она выглядела бодрой, только тени под глазами выдавали усталость.

– Ничего, я всё равно не спала, проверяла тетради. – Она окинула дочь внимательным взглядом. – Готова к экзамену?

– Почти. Осталось повторить пару тем. Ты же знаешь Соколова – он любит детали.

Елизавета прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как дочь жадно пьёт воду.

– Опять допоздна гуляла?

Вопрос прозвучал обыденно, без упрёка.

– Да. Были в клубе, потом он подвёз меня.

Елизавета на мгновение замерла, словно хотела спросить что-то ещё, но лишь поджала губы. Между ними существовало негласное соглашение – никаких расспросов о личной жизни. Маша никогда не приводила ухажёров домой, а Елизавета не настаивала на знакомстве.

– Ложись спать, – мягко сказала она. – Завтра важный день.

Девушка кивнула, подошла и легко поцеловала мать в щёку.

– Ты тоже. Не засиживайся с тетрадями.

Елизавета улыбнулась и провела рукой по волосам дочери.

– Иди уже, умница моя.

Маша прошла в свою комнату и закрыла дверь. Их квартира была маленькой: две крохотные спальни, кухня размером со шкаф и тесная ванная. Но в этой тесноте было столько тепла, что никакие хоромы не могли с ней сравниться.

Комната Маши – светлая, несмотря на скромные размеры, с книжными полками вдоль стен, узкой кроватью у окна и письменным столом, заваленным конспектами. Каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью, но здесь не было ощущения тесноты – только уют.

Маша сбросила платье, освобождаясь от тесной ткани, и натянула старую футболку с логотипом университета. Затем села на край кровати и выдохнула. Странная ночь. Странные чувства.

Взгляд упал на книги, разложенные на столе – Достоевский, сборник поэзии Серебряного века, конспекты с разноцветными закладками. Экзамен должен был занимать все мысли, но она снова возвращалась к моменту в машине – к рукам Матвея, к его глазам, потемневшим от желания, к ощущению губ на шее.

Маша легла, не выключая света. За окном начинало светать – самое тихое время суток. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возникло лицо Матвея – красивое, открытое. Она улыбнулась, поворачиваясь на бок.

Она не знала, что эти голубые глаза унаследованы от человека, который двадцать лет назад бросил её беременную мать. Что её Матвей – сын молочного магната Савелия Шмыгина. Что пока она мечтает о возлюбленном, её собственная мать планирует месть, в которой Маша станет невольной пешкой.

С мыслью о Матвее она провалилась в сон.