Мой горячий препод уголовного права

Глава 8

Прошла неделя. Семь дней, прожитых в странном, раздвоенном состоянии. Днем — обычная студентка, зубрящая конспекты, смеющаяся с подругами в столовой. Ночью и в перерывах между парами — его. Его молчаливая, не знающая пощады собственность.

Он находил меня везде. Наш танец был лишен нежности, но полон невероятного, животного накала. Каждая встреча была вызовом, игрой на грани, которую он всегда вел к одному финалу — моей полной капитуляции.

Второе наше нарушение приличий случилось в библиотеке, в дальнем углу между стеллажами с архивными диссертациями. Он прижал меня лицом к холодным корешкам книг, одной рукой закрывая мне рот, другой задирая юбку. Было тихо, пахло пылью и старыми чернилами. Он вошел сзади, грубо, почти без прелюдии, заглушая мои стоны в свою ладонь. Каждый его толчок сотрясал полки, и я в ужасе смотрела, как рядом танцуют от вибрации толстые тома по уголовному праву. Он шептал на ухо не юридические термины, а грязные, точные слова, описывающие то, что он со мной делал, и доводил до тихого, сдавленного оргазма, пока я кусала его пальцы, чтобы не закричать.

Потом это случилось в его машине на подземной парковке университета. Темный угол, дальше от фонарей. Я сидела у него на коленях, спиной к рулю, его пиджак был накинут мне на плечи, чтобы скрыть мою голую грудь от случайных камер. Он двигал меня на себе, как марионетку, задавая медленный, невероятно глубокий ритм. Его глаза не отрывались от моего лица, ловя каждую гримасу наслаждения. Он заставил меня кончить, просто глядя на меня и шепча: «Сейчас. Для меня. Я вижу, как ты готова». И я, покорная, кончила, без единого прикосновения его рук к самым чувствительным местам, только от его взгляда и движений его бедер.

Но самый дерзкий, самый откровенный разврат случился на письменном зачете по его же предмету.

Аудитория была полна. Тишину нарушал только скрип ручек и шелест листов. Я сидела за последней партой, у окна, стараясь сосредоточиться на вопросах о соучастии в преступлении. Сердце бешено колотилось не от страха перед оценкой, а от его присутствия. Он сидел за кафедрой, внешне абсолютно спокоей, просматривая какие-то бумаги. Но его взгляд, тяжелый и горячий, периодически находил меня, и по спине пробегал ледяной, сладкий озноб.

Я писала второй вопрос, когда почувствовала его приближение. Он встал и начал неспешно обходить аудиторию, как и положено преподавателю, следящему за честностью выполнения работы. Его шаги были бесшумны на линолеуме. Я уткнулась в листок, стараясь не смотреть.

Он остановился прямо за моей спиной. Я замерла. Его дыхание коснулось моего затылка. Потом его пальцы легли на мои плечи, якобы для того, чтобы посмотреть, что я пишу. Но они не остались неподвижными. Большие пальцы принялись медленно, почти невесомо водить по моей шее, под линией волос. Мурашки побежали по всему телу. Я сглотнула.

Его руки опустились ниже. Он стоял так близко, что его тело скрывало меня от остальных. Одна его ладонь легла мне на грудь, поверх тонкой майки и бюстгальтера. Пальцы нашли сосок, сжали его через ткань — резко, до боли. Я едва сдержала стон, и чернильная клякса упала на чистый лист. Он не убирал руку. Наоборот, начал тереть, крутить затвердевший кончик, пока под майкой не проступила явная, возбуждающая точка.

Я задыхалась, пытаясь продолжать писать, но буквы плясали перед глазами. Он наклонился ниже, как будто читая мой ответ, и его губы коснулись моего уха.

— Пиши, — прошептал он так тихо, что только я могла услышать. — И не останавливайся. А я посмотрю, сможешь ли ты сосредоточиться.

Его рука ушла с груди. Я выдохнула, думая, что кошмар закончился. Но он просто сменил тактику. Его ладонь легла мне на колено под партой. И поползла вверх по внутренней стороне бедра. Юбка была короткой. Он без труда добрался до края трусиков. Я сжала ноги, пытаясь преградить ему путь, но он грубо раздвинул их коленом, упершимся в перекладину стула.

Пальцы скользнули под тонкий хлопок, нашли уже влажную, горячую плоть. Он не стал проникать внутрь. Он начал с внешней стороны. Медленно, методично, с хирургической точностью водить подушечками пальцев по моим самым чувствительным складкам, кружа вокруг клитора, то чуть касаясь его, то уходя в сторону, доводя до исступления. Вся моя концентрация устремилась в одну точку — туда, где под партой, скрытая от всех, его рука вершила со мной тихий, непристойный суд.

Я пыталась писать. Слова «умысел», «соисполнитель», «эксцесс» смешивались в голове в бессвязную кашу. Тело начало предательски вздрагивать. Волны удовольствия накатывали от каждого движения его пальцев, становясь все сильнее, все неотвратимее. Я укусила губу до крови, стараясь подавить стон. Другая рука сжимала ручку так, что пластик трещал.

Он чувствовал, как я близка. Его пальцы стали быстрее, жестче, целенаправленнее. Большой палец прижался к клитору, начав вибрирующие, мелкие круги, а указательный скользнул внутрь, на пару сантиметров, достаточно, чтобы создать невыносимое давление.

— Кончай, — прозвучал в моем ухе его приказ, холодный и властный. — Тихо. Сейчас. И продолжай писать.

Это было слишком. Контроль лопнул. Оргазм ударил по мне, как молния — резко, всецело, выжигая все мысли. Тело напряглось в немой судороге, внутренние мышцы сжали его палец, бедра задрожали. Я зажмурилась, и из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на стон умирающего.

Он не останавливался, пока последние спазмы не отступили, выжимая из меня каждую каплю наслаждения. Потом медленно, будто нехотя, вынул руку. Я услышала тихий, мокрый звук. Он вытер пальцы о край моей юбки.

— Неплохо, — оценивающе прошептал он. — Но в пятом вопросе ты допустила юридическую ошибку. Исправляй.

И он отошел, продолжив свой неспешный обход аудитории, как будто ничего не произошло. А я сидела, обливаясь холодным потом, с размазанным текстом на листе и с телом, которое все еще мелко дрожало от пережитого потрясения. На столе передо мной лежала испорченная работа. А внутри горел стыд, смешанный с диким, неукротимым возбуждением. Он снова доказал свое всемогущество. Он мог взять меня везде. Даже здесь, среди десятков людей. И я, как его послушная, развращенная игрушка, не могла ничего сделать, кроме как жаждать этого снова и снова, ненавидя себя за каждую секунду этого желания.