Непристойные уроки любви

Глава 5

Всю ночь Лайла ворочалась в постели. Ее одолевали сны, сны, которые удавалось отгонять от себя долгие годы. Лицо Мэйзи… Я помогу тебе, Мэйзи. Обещаю, я помогу… Я тебя никогда не брошу. Ей снилась не семнадцатилетняя Мэйзи, а Мэйзи в детстве. Лицо сердечком, огромные янтарные глаза, в которых светится доверие. Я знаю, что вы не бросите, мисс Лайла… Мэйзи во сне вложила свою ладошку в ее ладонь, как делала это раньше наяву.

Я знаю, что вы не бросите, мисс Лайла. У девчушки не было и тени сомнения в том, что Лайла поможет ей, что сделает все возможное, чтобы помочь. Ни тени сомнения… Тогда Мэйзи еще верила миру.

Лайла проснулась в поту и залпом выпила стакан воды. Она была совершенно без сил, все тело ломило от усталости, но она боялась снова заснуть, боялась снова взглянуть в лицо малышки.

Но Мэйзи в ту ночь она больше не увидела.

Когда она вновь погрузилась в беспокойный сон, ей явилась Энни Куинн, мать Мэйзи: женщина болталась на виселице.

Лайла задыхалась во сне, билась во влажных простынях, но проснуться не могла. Не могла прогнать это видение. Остаток ночи она отчаянно пыталась выкарабкаться из кошмара, и наконец пробудилась, всхлипывая и хватая ртом воздух.

Лайла видела казнь, а ее сестры не видели. Она так и не сказала Анье и Мире, что была на площади в тот день. Да и вообще никому не сказала. Она много раз жалела, что пошла, и ненавидела себя за эти сожаления. Ей хотелось быть свидетельницей последних минут Энни, и она упросила одного из лакеев взять ее с собой. Почему, она не знала. Возможно, хотела увидеть смерть Энни, быть рядом с ней до конца, а может, надеялась, что каким-то образом в последнюю минуту у нее получится что-то предпринять, чтобы спасти приговоренную. Она и правда попыталась вмешаться, когда на шею женщины накинули петлю: выкрикивала имя Энни снова и снова, пыталась пробиться к ней. Но в столпотворении никто не слышал ее воплей. Энни так и не узнала, что Лайла приходила проводить ее – что приходил хоть кто-то из тех, кто ее любил. Лакей Эндрю держал Лайлу, пока та не прекратила отбиваться. Много лет спустя Лайла опять и опять просыпалась, пытаясь высвободиться из той его мертвой хватки.

Ночь была чудовищной, и Лайла встала рано, проведя в постели не более трех часов.

Все утро она не могла избавиться от кошмаров.

Энни. Энни Куинн…

Энни, которую повесили за преступление, которого она не совершала.

Она ведь его не совершала?

Лайла потерла ладонями лицо, пытаясь разогнать туман, окружавший воспоминания. Неужели она все-таки ошиблась? Воровство было не в характере Энни, но отчаяние способно толкать людей на причудливые поступки. Была ли Энни в отчаянии? А может, она просто захотела забрать кое-что из шкатулки с драгоценностями, а потом вернуть на место? Что, если ей просто понадобилось чуть больше денег на себя или на дочь? И кто же обвинил ее?

Чем усерднее Лайла вглядывалась в прошлое, тем сильнее сгущался сумрак. У Мэйзи было такое же лицо сердечком, как и у ее матери. Но глаза у Энни были темно-карие, мягче и меньше. А у ее дочери глаза цвета янтаря, и они опасно сверкали всякий раз, когда малышка была зла на мир. А она часто бывала зла на мир. Лайла помнила по ее детским годам, и та яростная девушка, которая предстала перед ней прошлым вечером, полностью соответствовала воспоминаниям.

Лайле было всего восемь, когда Энни появилась в доме Марли. Энни была беременна и не могла рассчитывать, что ее наймет какая-нибудь приличная семья. Выбирать она могла лишь между публичным и работным домами. Но удивительно, Сара Марли взяла ее няней для девочек. Как подозревала Лайла, мачеха и не собиралась нанимать нормальную прислугу, которой потребуется достойное жалованье. Энни она взяла потому, что той почти не надо было платить. И Энни была благодарна ей за одну лишь крышу над головой. После появления Мэйзи на свет юной матери дали пять дней отпуска, а потом малютка оказалась на попечении других слуг, собак и лошадей. Немало часов девочка провела, ползая по комнате Лайлы и ее сестер. Леди Марли вечно грозилась избавиться от девчонки, но Энни обещала, что Мэйзи не помешает ей выполнять свои обязанности, и обещание она держала.

Лайла отправилась в школу через три года после того, как Энни появилась в доме, но все эти годы Энни была единственным человеком в доме, которому она могла довериться. Конечно же, Энни не могла заменить ей мать, которую Лайла знала лишь несколько коротких лет. Конечно же, няня не могла возместить Лайле все то, что она потеряла, когда ее привезли в Англию: жару, манго, шумную делийскую суету, вечеринки, которые устраивались на открытой веранде просторного дома ее родителей для сотрудников Ост-Индской компании, гекконов, разгуливающих по стенам комнат, шелест опахал, клубящихся в воздухе запахов кардамона, зиры и прибитой дождем земли, ощущения москитной сетки под пальцами, бескрайнего моря звезд и пения сверчков, которых она ни разу не видела и не слышала в Лондоне, – но по крайней мере хотя бы один человек в доме любил Лайлу, расчесывал ей волосы и сидел с ней ночью, когда она болела простудой.

Когда Лайлу отправили в Лондон, посадив вместе с сестрами на корабль, ей не разрешили взять с собой много вещей. Но она припрятала в своем дорожном сундуке кое-какие сокровища, и уже здесь, в Лондоне, Энни помогала о них заботиться. Крошечный портрет отца и матери – отец с серьезным лицом и ласковыми глазами стоит, положив матери руку на плечо, а мать сидит на стуле, одетая в пронзительно-пурпурное сари: это был цвет просыпающегося солнца в сезон дождей. Лица родителей на портрете не отличались богатством выражения, но Лайле почему-то казалось, что она различает прочные узы любви, соединявшие их, узы, противостоять которым оба оказались не в силах, хотя они и были тяжелой ношей. Давным-давно мать рассказала, что, когда писался этот портрет, Лайла уже росла у нее в животе; и стоило Лайле взглянуть на портрет, как вдоль позвоночника пробегала болезненно-приятная дрожь.

Еще у нее были припрятаны пустая бутылочка из-под розового масла, которая до сих пор пахла мамой, и высушенные бархатцы из гирлянды, которую девочки сделали, когда были маленькими. За всеми этими предметами Энни приглядывала так, словно они были не жалкими остатками утерянного детства, а драгоценностями из золота и серебра.

Когда пропавшую шкатулку Сары Марли нашли в комнате Энни, Лайла была уверена, что недоразумение разрешится. Никакой человек, семь лет проживший под одной крышей с Энни, не мог бы вообразить, что она способна на такой поступок. Энни была миниатюрная, ладная, курчавые волосы зачесывала назад и почти никогда не украшала себя ничем, кроме цветочных венков, которые плели для нее девочки или Мэйзи. Мысль о том, что она может украсть драгоценности, просто в голове не укладывалась. Сама Энни решительно заявляла, что не прикасалась к шкатулке. Если на то пошло, будучи няней девочек, она и не заходила в комнату леди Марли. Ей там нечего было делать.

Шкатулка оставалась без присмотра два часа. Но никто не мог поручиться, что целых два часа держал Энни в поле зрения. Она то появлялась в кухне, то выходила из нее, заглядывала в комнату к девочкам за грязной одеждой, еще где-то мелькала.

Какое-то время она была с Лайлой… Энни впала в истерику. Возможно, она уже догадывалась, чем все закончится. Лайла же не догадывалась. Леди Марли обратила холодный взгляд на Лайлу и спросила, была ли няня с ней в те два часа. Лайла могла бы сразу же ответить «да». Но она помедлила. Потому что Энни не была с ней так долго. Слово «да» вертелось на кончике языка, но тут она заметила злую улыбку на губах леди Марли, улыбку, которую знала более чем хорошо. Это и заставило ее помедлить. Лайла была уверена: даже если она скажет, что Энни все время была с ней, мачеха ей не поверит. Наконец она прошептала: «Да, Энни все время была со мной». Губы Сары изогнулись, и еще до того, как она раскрыла рот, Лайла знала, что та скажет. «Сколько бы лет ты ни прожила здесь, дикарку из тебя не вытравить, верно, Лайла? Ты всегда будешь дочерью своей матери, вечно будешь лгать. Полагаю, именно так она и завлекла моего мужа?»

Разумеется, Лайле следовало настоять на своем, но, когда Сара глядела на нее с такой издевательской насмешкой, она неизменно замирала. Ярость и боль застывали у нее внутри, лишая дара речи.

Энни так и не смогла объяснить, как шкатулка оказалась у нее в комнате.

Долгие годы Лайла терзалась чувством вины: не только из-за того, что она сделала – точнее, чего не сделала, – но и из-за своей сути. Она сгорала от стыда за то, что предала Энни, предала бедную Мэйзи, которая однажды ночью исчезла и больше не вернулась. Дело было не только в том, что она дрогнула. Не только в выражении лица мачехи и ее ужасной улыбке. И не в том, что Лайла не могла сказать, где была Энни в те часы, потому что не знала правды. А ее собственная правда заключалась в том, что Лайла тогда была по уши влюблена в Роберта Уэллсли, юношу ее возраста, с которым познакомилась на вечеринке, и потому не приняла нависшую над Энни угрозу всерьез. С утра и до вечера ее голову туманила одна-единственная мысль, и ни для каких иных мыслей места там не оставалось.

Она была не в силах представить, что Энни не поверят, – не говоря уже о том, что ее повесят. Какой же эгоистичной она была, эгоистичной до невозможности. А Роберт Уэллсли! Хлюпающий носом, прыщавый, вздорный сынок барона волочился за Лайлой два года, а потом заявил, что никак не может жениться на такой, как она: без состояния и без родословной. Красивое лицо и желания тела для барона значат немного, любезно объяснил он. «Ты ведь понимаешь, Лайла… уверен, ты бы сама не захотела, чтобы я женился на той, что ниже меня».

Из-за него! Из-за него она не смогла убедительно соврать, спасая свою единственную подругу.

Однако даже сейчас она не могла сказать, как шкатулка оказалась в комнате Энни.

Сара Марли могла совершить такую подлость, но у нее не было на то причин. Если бы она хотела избавиться от Энни, то просто выгнала бы ее. Могли ли это сделать другие слуги? Но зачем? Царящую в доме атмосферу трудно было назвать счастливой и спокойной. Все подозревали друг друга в чем-то. Сара это поощряла, и кто-то из слуг мог подставить Энни.

Если бы только Лайла могла поговорить об этом с Аньей и Мирой… Но она не могла. Потому что они не общались. И не только потому, что зрелище, от которого Лайла чуть не задохнулась: лицо Энни, ревущая толпа, жаждущая увидеть, как вздернут воровку, изменило ее, сделало замкнутой, по крайней мере в то время. От сестер она все больше отдалялась по другой причине. Невозможно было навести мосты через ядовитые омуты вражды, которые пролегли между ними. Им не достало отваги держаться вместе в доме мачехи, и теперь это было для нее кровоточащей раной.

Было и еще одно обстоятельство. Когда их привезли в Лондон, они невольно стали играть в игру Сары Марли. В игру, суть которой ускользала от Лайлы. Зачем, в конце концов, женщине, лишенной материнских инстинктов, было привозить девочек из Индии? Она едва заботилась о Джонатане, собственном сыне. Интерес к нему она демонстрировала лишь тогда, когда ей что-то было от него нужно, например помучить девочек. В остальном она не проявляла к нему почти никаких чувств. Так зачем же они были ей нужны? Просто чтобы издеваться? Но, разумеется, не было никакого смысла мучить незаконных дочерей покойного мужа, если она мучилась при этом сама, если это доставляло ей неудобство. Леди Марли отослала девочек в школу при первой возможности, однако за обучение требовалось платить. Почему она это делала?

Лайла подозревала, что ответа на эти вопросы она не получит никогда: время упущено. Сары не было в живых уже два года, и мотивы, которыми руководствовалась эта женщина, скрылись во тьме.

И еще при ее жизни между сестрами пролегла тьма. Эта тьма угрожала поглотить Лайлу, если она станет слишком пристально в нее вглядываться.