Нестандартное обучение

8

Я смотрю на него и впервые за весь день перестаю держать всё внутри.

Мысли ещё есть — обрывками, тяжёлые, липкие — но они отступают. Слишком близко он стоит. Слишком живо ощущается его тепло, его дыхание.

Я устала думать.

Правильно — неправильно.

Где граница.

Сейчас не хочется.

Его палец касается моего подбородка, поднимает чуть выше. Я не отвожу взгляд.

Секунда.

Он смотрит внимательнее, будто проверяет — отступлю или нет.

Не отступаю.

Большой палец медленно скользит по губам. Лёгкое касание, почти невесомое, но от него внутри сжимается сильнее, чем от всего, что было за вечер.

Я чуть приоткрываю губы — сама не замечаю этого сразу.

Он замечает.

Взгляд темнеет, становится тише, глубже.

Он наклоняется ближе, так, что дыхание касается кожи.

— Нельзя, — шепчет почти в губы.

Голос низкий, с хрипотцой, как будто он сам себя останавливает… и не останавливает.

Пальцы сильнее сжимают мой подбородок, фиксируют.

— Вообще нельзя, — добавляет тише.

И в этом «нельзя» слишком много обратного смысла.

Он всё-таки касается губ.

Кончик языка едва ощутимо скользнул вдоль контура моих губ.

Руки ложатся на спину, прижимают ближе, жёстче, уже без намёка на сомнение.

Дыхание сбивается сразу у обоих.

Его губы скользят по моим медленно, по краю, как будто он растягивает момент, пробует, насколько я отступлю.

Пальцы на спине двигаются ниже, сжимают ткань, тянут ближе, не оставляя расстояния.

Он отрывается от губ

Почти касаясь.

Голос — ниже, чем был, с хрипом, который не прячет, а наоборот, выдаёт всё, что внутри.

— Я тебя хочу, — тихо, но жёстко.

— Прямо сейчас, — добавляет ещё тише.

Пальцы скользят по спине ниже, медленно, уверенно.

Он чуть улыбается, но в этой улыбке нет тепла — только напряжение и желание.

— Здесь, — шёпотом, почти в губы. — Пока он в душе.

Я выдыхаю.

Глубже, чем нужно.

И уже не пытаюсь остановить это внутри. Хочу. Просто хочу — выключить голову, сбросить всё, что навалилось, перестать держать себя.

Он чувствует это раньше, чем я что-то говорю.

Взгляд меняется.

Темнеет ещё сильнее.

— Иди сюда, — тихо.

Он ловит меня сразу, без задержки, и тянет к себе так, что между нами не остаётся ни сантиметра. Ладони ложатся на спину, медленно проходят вверх, затем вниз, сжимают ткань, будто мешает, и притягивают ещё ближе, крепче, до предела, где уже не разобрать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Его губы сминают мои — жадно, почти отчаянно. Рваное дыхание обжигает кожу: он то отстраняется на долю секунды, то снова обрушивается на меня с новой силой. Язык скользит внутри — то глубоко, то едва ощутимо, дразняще.

Мы прижаты друг к другу полностью — грудь к груди, дыхание сбивается и смешивается, становится общим, рваным, слишком быстрым.

Он отрывается от губ резко, как будто это уже не хватает.

Дыхание тяжёлое, взгляд скользит по мне — медленно, жадно, без попытки скрыть это. Пальцы уже на ткани, тянут вниз, освобождают, не церемонясь, но не рвя — контролируя каждое движение.

Он смотрит.

Долго.

Слишком внимательно.

Как будто оценивает, запоминает, присваивает.

Уголок губ уходит в сторону, и эта улыбка не тёплая — в ней чистое желание, без фильтров.

— Чёрт… — тихо, с выдохом. — Я давно так не хотел сорваться.

Мысли сами всплывают — обрывками. Я правда не помню, когда в последний раз хотела так. Не просто интерес, не привычка… а именно так — резко, телом, без контроля.

И от этого только сильнее сносит.

Одежда уходит почти незаметно — он не останавливается, не даёт времени ни подумать, ни опомниться. Рубашка слетает с него одним движением, ткань падает куда-то в сторону.

Его руки находят меня сразу.

Сильные, уверенные.

Подхватывает выше, притягивает к себе так, что я теряю опору на секунду, и это ощущение только усиливает всё остальное. Я хватаюсь за него, сама, не задумываясь.

Губы снова накрывают мои — глубже, жёстче.

И в какой-то момент я уже не замечаю, как оказываюсь на столе — холод поверхности контрастирует с его руками, с его телом, с этим рваным дыханием.

Он на секунду отрывается.

Смотрит.

Сверху вниз, медленно, так, что внутри снова сжимается.

Уголок губ уходит в сторону, взгляд тёмный, почти опасный.

— Я тебя сейчас просто не отпущу, — тихо, с хрипом.

И наклоняется ближе.

— И сделаю так, что ты забудешь, о чём вообще думала до этого.

Его губы скользят по шее, медленно, горячо, и от этого по телу сразу идут мурашки — не поверхностные, глубже, до напряжения внизу живота. Руки лежат на бёдрах, сжимают сильнее, будто проверяя, насколько я вообще выдержу этот темп.

Я уже почти не думаю.

Только чувствую.

Он рядом — горячий, живой, слишком близко, и от этого всё размывается, становится плотным, как туман.

Щелчок.

Ремень.

Резкий, слишком громкий в этой тишине.

И сразу — другой звук.

Упаковка презервативов падает рядом.

Я поворачиваю голову.

Серые глаза.

Дмитрий.

Стоит рядом, без рубашки, в одних штанах, и от него веет холодом так, будто только что открыли окно в мороз. Вода ещё не высохла на коже, капли скатываются вниз, но он даже не двигается — просто смотрит.

Прямо.

Жёстко.

Без единой эмоции, которая могла бы разрядить.

— Пользуйтесь, — говорит спокойно.

Бросает взгляд на упаковку, и проходит дальше, как будто это обычная сцена.

Садится.

Щёлкает зажигалкой.

Огонёк коротко отражается в его глазах, потом исчезает за дымом.

Он курит.

И не отводит взгляд.

Костян замирает на секунду, потом резко отрывается от меня, проводит рукой по лицу, выдыхает хрипло:

— Ты вообще… охренел?

В голосе раздражение, но не злость — скорее срыв.

— Выйди.

Дмитрий чуть склоняет голову, выдыхает дым в сторону, не торопясь.

Уголок губ едва заметно двигается.

— А что, — тихо, почти лениво, — я мешаю?

Я замираю.

Слишком резко всё меняется.

Секунда назад — одно. Сейчас — совсем другое. Я будто выпадаю из момента, стою внутри него и не понимаю, куда смотреть, на кого реагировать.

Костян выдыхает, коротко, сдерживая раздражение, и снова тянется ко мне. Ладонь на шее, пальцы в волосах — притягивает обратно, возвращает в ощущение, где всё проще.

— Он мешает тебе, Ника? — шёпотом, почти в губы, с той самой хриплой насмешкой.

И снова целует.

Жёстче, чем раньше.

Как будто хочет перекрыть всё остальное.

Я почти отвечаю.

Почти.

— Достаточно.

Голос Дмитрия режет.

Он уже не сидит.

Движение резкое — стул отъезжает, он поднимается и в два шага оказывается рядом. Рука с силой отталкивает Костяна в сторону — без замаха, но так, что тот отступает.

Костян сразу убирает руки, взгляд становится жёстким:

— Ты что творишь вообще?

Но я не успеваю ни на него посмотреть, ни ответить.

Потому что Дмитрий уже рядом.

Слишком близко.

Холод от него ощущается сильнее, чем тепло от Костяна. Вода ещё не высохла, кожа прохладная, и от этого контраст бьёт сильнее.

Он не спрашивает.

Не даёт выбора.

Просто вцепляется в губы.

Резко.

Жёстко.

Он не поцеловал — он атаковал.

Его губы — жёсткие, горячие — сминают мои. Язык — глубокий, настойчивый — проникает без предупреждения, диктует ритм.

Я распахиваю глаза шире.

На мгновение.

Потому что это совсем другое.

Давление сильнее, дыхание грубее, движения точнее — как будто он не берёт, а отбирает.

Он отрывается так же резко, как начал.

Смотрит.

Прямо.

Долго.

Потом отступает.

Возвращается на место, будто ничего не произошло, садится, снова щёлкает зажигалкой.

Дым поднимается медленно.

— Не мешаю, — говорит тихо.

Костян где-то сбоку выдыхает — глухо, с нажимом, будто сдерживает сразу несколько реакций.

Проводит рукой по лицу, усмехается коротко, без веселья:

— Вот это нас сейчас унесло… — качает головой, почти себе.

Потом подходит ближе.

Останавливается напротив меня.

Смотрит внимательно, уже не так жёстко, но всё ещё цепко, будто пытается понять, где я сейчас — здесь или всё ещё там, в этом сбитом, рваном моменте.

А я правда не понимаю.

Мысли есть.

Где-то.

Орут, что надо выйти, уйти, закрыться, просто исчезнуть отсюда.

Но тело не двигается.

Вообще.

Как будто меня держит не кто-то из них — а сама ситуация.

Слишком плотная.

Слишком живая.

Костян ловит это.

Уголок губ медленно уходит в сторону, возвращается та самая его ухмылка — тёплая, но уже с другим подтекстом.

Он чуть наклоняет голову, смотрит в глаза, ниже, почти вполголоса:

— Ладно… — тянет мягко. — Разберёмся с этим чуть позже.

И уже тише

— Не хочется портить такой момент спешкой.

Он снова наклоняется — уже медленнее, будто смакуя сам момент, и касается губ почти невесомо, но этого касания хватает, чтобы внутри снова всё сжалось.

Рука скользит по бедру, вверх, задерживается, чуть сжимает, и от этого движения по коже проходит дрожь, тёплая, тянущая.

Он выдыхает прямо в губы, горячо, сбито.

— Я думал, у меня есть границы… — голос ниже обычного, с хрипом, как будто он сам себе это признаёт вслух. — Похоже, я совсем конченный.

Ухмыляется.

Не весело.

Глаза темнеют ещё сильнее.

И снова целует.

Глубже, плотнее, уже без пауз, без попытки держать дистанцию. Его руки поднимаются выше, ложатся на грудь, сжимают чуть сильнее.

Хочется.

Не просто телом — глубже, резче, как будто это желание цепляется за всё сразу: за адреналин, за страх, за этот сбитый ритм, в котором уже нет привычной логики.

Мысли пытаются пробиться.

Остановить.

Разложить по полкам.

Но они тонут в этом состоянии, где всё слишком остро, слишком живо.

И я ловлю себя на том, что не хочу сейчас думать о последствиях.

Не хочу разбирать, что это значит, к чему приведёт, как потом с этим жить.

Хочется просто прожить этот момент.

Он дышит рвано, через нос, коротко, как будто сдерживает темп, который сам же и задаёт.

Губы медленно спускаются от моих к шее, не торопясь, задерживаясь на коже дольше, чем нужно, будто знает, где именно отклик сильнее. От этого по телу проходит волна — не резкая, а глубокая, тянущая.

Руки находят бёдра.

Уверенно.

Без суеты.

Он не дёргает — он ведёт. Притягивает ближе, смещает так, как ему нужно, и в этом нет ни одного лишнего движения. Всё точно, выверено, как будто он чувствует реакцию ещё до того, как она появляется.

Отрывается на секунду.

Ухмыляется.

Взгляд — тяжёлый, немного расфокусированный, как у человека, который уже полностью внутри момента.

Он не спешит.

Даже сейчас.

Он снова наклоняется ближе, почти касаясь губ, но держит паузу.

Я слышу его прерывистый выдох — глубокий, низкий — и в тот же миг его руки ложатся на мои бёдра. Он не спрашивает, не уговаривает — он просто делает. Пальцы сжимаются, ладони уверенно раздвигают мои ноги шире.

И всё, он уже совсем близко...

Он срывается резко.

Губы накрывают мои глубже, жёстче, без остатка той осторожности, что была раньше. В этом поцелуе уже нет границ — только напор, только желание, которое вышло из-под контроля.

Я теряю дыхание.

Тону в этом ритме, в этих движениях, в том, как он держит — уверенно, не давая ни на секунду выпасть из этого состояния.

И именно в этот момент —

сбоку.

Голос.

Спокойный.

— Нравится… — тянет Дмитрий негромко.

Я ощущаю его взгляд даже не поворачиваясь.

Тяжёлый.

Холодный.

Цепляющий.

Дым медленно выдыхается в сторону.

— Так быстро учишься забываться, Ника.

Хочется что-то сказать.

Остановить.

Хотя бы выровнять это всё словами, вернуть себе контроль, объяснить — себе, ему, ему…

Но не получается.

Костян двигается ближе, резче, и каждое его движение выбивает мысли, стирает их, как будто их и не было. Я сбиваюсь, цепляюсь за него, и уже не понимаю, где заканчиваются мои попытки думать и начинается это состояние, в котором проще просто чувствовать.

Он ловит это сразу.

Губы у самого уха, дыхание горячее, голос ниже, с оттенком, от которого по спине снова проходит дрожь:

— Тсс… — почти шёпотом. — Не туда сейчас думаешь.

Пальцы сжимаются сильнее, притягивая ближе.

Он чуть отстраняется, смотрит в глаза, уголок губ уходит в сторону.

— Оставь это ему, — добавляет тише, с насмешкой. — А ты… просто не сопротивляйся.

Руки скользят по телу медленно, но с нажимом — не просто касаются, а ведут, направляют, не оставляя пространства для сомнений.

Губы находят кожу снова и снова — выше, ниже, задерживаются, возвращаются, как будто он чувствует, где отклик сильнее, где дыхание сбивается быстрее. И от этого всё внутри только плотнее, острее.

Я теряю ритм.

Перестаю отслеживать, что происходит снаружи.

Остаётся только это — его тепло, его руки, его дыхание, которое сбивается так же, как моё.

Я цепляюсь за него сильнее, будто это единственная точка, за которую можно держаться.

И чем дальше, тем меньше остаётся мыслей.

Они не исчезают — их просто смывает.

Он становится резче.

Движения теряют прежнюю медленность, в них появляется импульс, рваный ритм, от которого внутри будто коротит. Каждое движение отзывается глубже, выбивает остатки мыслей, оставляя только ощущение — плотное, горячее, почти оглушающее.

Я сбиваюсь окончательно.

Дыхание уже не держится, пальцы сжимаются на нём сильнее, как будто это единственное, что удерживает от того, чтобы совсем раствориться в этом.

Он чувствует.

Всегда чувствует.

Наклоняется ближе, губы почти касаются уха, дыхание обжигает кожу.

— Я знаю, как тебя довести, — шёпотом, низко, с этой ленивой уверенностью.

Пальцы сжимаются сильнее.

Он становится ближе, движения сбиваются в ритм — не грубый, а выверенный, почти навязчиво точный, как будто он ведёт, не давая сорваться раньше времени.

Дыхание у самого уха.

Горячее.

Сбито.

Он наклоняется ещё ближе, губы почти касаются кожи, голос уходит в низкий шёпот, от которого по телу проходит волна:

— Давай, Ника… — тихо, с нажимом, будто это не просьба.

Пальцы сжимаются сильнее.

Меня накрывает резко.

Как будто что-то внутри просто срывается — и больше нет ни контроля, ни попыток его удержать. Всё распадается на ощущения: дыхание, которое не получается выровнять, тело, которое не слушается до конца, дрожь, проходящая волнами.

Я теряю опору.

На секунду — вообще всё.

И в этот момент —

чужие руки.

Ложатся на плечо и ниже.

Не грубо.

Но так, что становится понятно — это уже не случайное касание.

Меня разворачивают.

Медленно, но без варианта остаться как было.

Я ещё не до конца возвращаюсь в себя, только улавливаю, как тело реагирует на каждое движение, на холод воздуха, на остаточное напряжение, которое не отпускает.

Дрожь не уходит.

Наоборот.

Становится заметнее.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Дмитрий.

Близко.

Слишком.

Голос — низкий, спокойный, как будто ничего из произошедшего его не выбило из равновесия:

— Это ещё не всё, Ника.

Я не понимаю.

Голова будто пытается включиться — говорит «нет», цепляется за остатки контроля, за логику, за всё, что ещё недавно казалось важным.

А тело…

Тело не слушает.

Совсем.

Оно уже там, в этом состоянии, где нет «правильно» и «неправильно», есть только ощущение — острое, сбивающее, слишком сильное.

Меня рвёт между этим.

И в этот момент —

резкое движение.

Не как у Костяна.

Без плавности.

Жёстче.

Точнее.

Как будто меня просто перехватывают, не давая времени ни на мысль, ни на решение.

Я сбиваюсь окончательно.

Дмитрий рядом.

Слишком близко.

И голос — низкий, ровный, без единого сомнения:

— Не думай.

Пауза короткая, почти незаметная.

Пальцы сжимаются сильнее.

— Ты уже выбрала.

Движение меняется резко.

Не плавно, не как раньше.

Жёстче.

Но не больно — просто иначе. По-другому держит, по-другому ведёт, как будто подстраивает под себя без лишних объяснений.

Руки скользят вдоль позвоночника.

Медленно.

С нажимом.

Пальцы проходят по коже так, что по спине сразу идёт дрожь — не резкая, а тянущая, глубокая, от которой снова сбивается дыхание.

Я закрываю глаза.

Снова этот туман.

Снова теряюсь в ощущениях, в этом странном состоянии, где уже не разобрать, что я хотела секунду назад и хочу ли вообще что-то сейчас.

Он не останавливается.

Ритм другой.

Жёстче.

Сорванный.

Как будто в нём что-то окончательно отпустило.

И сквозь это —

голос.

Низкий.

Спокойный.

Дмитрий.

— Даже не думай, — говорит он негромко, но так, что это сразу слышно.

И уже тише, с той самой холодной насмешкой:

— Я этот рот потом целовать буду.

Меня просто уносит.

Такого не было — ни в работе, ни в жизни, ни с кем. Всё слишком остро, слишком глубоко, как будто меня выдернули из привычного и держат там, где нет ни правил, ни защиты.

Я почти не держу себя.

Только чувствую.

И это ощущение накрывает волнами.

Костян рядом.

Снова ближе.

Губы касаются уха — не резко, а почти лениво, но от этого только сильнее пробирает. Тёплое дыхание по коже, и я невольно вздрагиваю.

Он чуть прикусывает мочку, потом проводит губами ниже, задерживаясь, как будто растягивает каждую секунду.

И шёпотом, прямо в ухо, с этой хриплой, тёплой насмешкой:

— Смотри, как тебя ведёт… — тихо, почти ласково, но в голосе сквозит что-то темнее. — Не думай сейчас...

Пальцы сжимаются сильнее.

Он не отстраняется.

— Ты сама сюда пришла, Ника… — ещё тише. — Просто раньше не знала, что так можешь.

Я теряю равновесие почти полностью.

Ритм ломается, становится резче, глубже, так, что дыхание перехватывает, и если бы не его руки на бёдрах — крепкие, удерживающие, — я бы просто не удержалась.

Всё внутри снова срывается.

Я уже не контролирую ни дыхание, ни тело — только цепляюсь за ощущения, которые накрывают слишком сильно.

И в этот момент —

с другой стороны.

Холоднее.

Контрастно.

Дмитрий.

Я чувствую его раньше, чем осознаю — дыхание у самого уха, спокойное, почти ровное, будто его это не выбивает, а наоборот собирает.

Губы едва касаются кожи.

И голос — низкий, тихий, но с той самой сталью, от которой внутри всё сжимается сильнее:

— Смотри не привыкай к простому, Ника.

Пальцы на бёдрах сжимаются сильнее.

— Потом сложнее будет отучиться.

Дыхание сбивается окончательно.

Рваное, короткое, как будто воздуха не хватает, а тело всё равно не останавливается, не даёт передышки. Я уже почти не осознаю, где я, что происходит — только ловлю обрывки ощущений, слишком сильных, чтобы их игнорировать.

Сзади — Дмитрий.

Его движения

Резкие.

уверенные.

Без попытки смягчить или подстроиться — он просто ведёт, и от этого внутри снова всё сжимается, сбивается, ломается.

Руки держат крепко.

Не давая выпасть.

Рядом Костян.

Ближе, чем нужно.

Ладонь скользит по волосам, медленно, почти успокаивающе — контрастно к тому, что происходит сзади. Пальцы задерживаются, проводят ещё раз, и от этого движения по телу снова проходит дрожь.

Он наклоняется ближе.

Губы почти у виска, дыхание тёплое, голос с той самой ленивой, тёмной насмешкой:

— Вот так… — тихо, с нажимом. — Даже не притворяйся сейчас.

Пальцы на бёдрах сжимаются сильнее, почти до боли, будто он отмечает границу — свою.

И голос — низкий, ровный, без лишних эмоций, но с такой сталью, что в нём слышно больше, чем в крике:

— Руки убери.

Костян не дёргается.

— Да ладно тебе… — тихо, с ленивой усмешкой. — Мы же не на складе.

Короткая пауза.

Он склоняет голову, взгляд становится чуть внимательнее, но всё ещё без напряжения:

— Расслабься.

И уже почти шёпотом, с мягкой насмешкой:

— Я не забираю. Я просто умею пользоваться моментом.

Движения Дмитрия становятся резче.

Не хаотичными — наоборот, в них появляется ещё больше контроля. Как будто он не теряет себя, а наоборот — собирается в этом, становится точнее, жёстче.

И это не отпускает.

Наоборот.

Затягивает.

Я чувствую, как меня снова накрывает — волной, сильнее предыдущей, глубже. Мысли окончательно растворяются, остаётся только это состояние, в котором уже невозможно удержаться на поверхности.

Наклоняется ближе, дыхание у самого уха, голос ниже, чем раньше, почти на грани рычания:

— В тебе хорошо Ника...

Он накрывает мои губы резко, жёстко — так же, как ведёт всё остальное, без смягчения, без попытки замедлиться.

Этот поцелуй выбивает окончательно.

Как будто в нём сосредоточено всё — напряжение, злость, желание, контроль. Давление сильное, дыхание сбивается сразу, и я уже не успеваю ни за ним, ни за собой.

Меня уносит.

Полностью.

Без остатка.

И в какой-то момент он замирает.

Резко.

Как будто обрубает движение.

Остаётся только его дыхание — хриплое, тяжёлое, прямо у уха, горячее, неровное, с тем напряжением, которое никуда не делось.

Я лежу, не двигаясь.

Тело ещё подрагивает — мелко, остаточно, как после сильного удара током. Дыхание никак не выравнивается до конца, сбивается на каждом вдохе, будто я всё ещё там, внутри этого момента.

Мысли не возвращаются сразу.

Только ощущение.

Пустота… и одновременно слишком много всего.

Дмитрий отстраняется первым.

Костян где-то рядом выдыхает.

Долго.

Потом усмехается, но уже без той лёгкости, что была раньше — тише, спокойнее, будто его отпустило.

— Ты куда? — бросает Дмитрию, почти лениво, но в голосе всё равно остаётся напряжение. — Давай… чай хоть, или покурим.

Дмитрий уже у двери.

Не оборачивается.

— Я один покурю.

Голос ровный.

Хлопает дверь.

Костян подходит ближе, но уже без давления, без той жадности — осторожнее, как будто проверяет, где я сейчас.

— Эй… — тихо. — Ты как?