Новенькая

…

А вы знали, что мелодия состоит не столько из звуков, сколько из пауз между ними? В зависимости от интервалов тишины, ритм получается бодрым или заупокойным, а если пауз не будет вовсе, то зазвучит раздирающая уши какофония (слово, однокоренное с какашками).

В речи паузы тоже важны. Говоришь, говоришь, а затем делаешь мхатовскую паузу – и нарастает напряжение, уши собеседника растопыриваются, как у летучей мыши… и вот, вознесенный на пьедестал из внимания, ты небрежно роняешь слово. Оно важное, оно исполнено смысла, оно звучит как последняя нота оркестра.

Но это всего лишь пауза, а молчание? Его по праву следует считать отдельной языковой единицей, как слово или предложение. Молчание – это не отсутствие речи, оно говорит, причем громко и на любые темы. Если вам промолчали в ответ, то тишина потому и звенит, что переполнена коммуникативной информацией: почему молчишь? что случилось? дело во мне?! Личность молчуна, личность слушателя и контекст вместе создают целую вселенную предположений – квантовые чудеса, ей-богу! (В те времена было модно называть всё квантовым, потому я решил, что открыл квантовую лингвистику.)

К чему я это всё? Эти и другие размышления терзали меня, когда Новенькая ни с того ни с сего перестала разговаривать. Не только со мной, а вообще со всеми, но до окружающих мне дела не было. Она молчала, а я плодил квантовые миры предположений.

Долго пытался до нее дозвониться. Трубку-то она взяла, но в нее тоже молчала. Я представлял, как в безвоздушном пространстве безмолвия парит ее флегматичное лицо, похожее на восковую маску: макияж яркий, а жизни – ноль, словно она робот. Но даже будь Новенькая роботом, я уверен, она оказалась бы штучным экземпляром, экспериментальным, для которого нет инструкции, и никто на форумах не подскажет, на какую кнопку жать, чтобы ее перезагрузить. (При встрече я попробовал нажать на одну из "кнопок", но получил безмолвную пощечину.)

Я-то думал, что у нас все хорошо и впереди целое лето сладких встреч, а тут такое. Попытки расшифровать ее молчание привели к вышеописанным теоретическим изысканиям, но не к решению проблемы. Я был в шаге от того, чтобы рехнуться и посвятить жизнь изучению семиотики и содержимого девичьих голов в самом буквальном и кровавом смысле.

Вспомнив, как было весело в парке и на пруду, я решил вытащить Новенькую покататься на лодке. Я звонил ей, в монологе назначал время встречи, она меня динамила, я звонил снова, приходил к ее дому и орал под окном – то ли как рыцарь под башней принцессы, то ли как мартовский кот (хотя песни их, должно быть, одинаковы, просто на разных языках).

Спустилась.

Я схватил ее за руку, чтобы не убежала.

– Привет!

Смотрит на меня, молчит, не улыбается. Одета во все черное, джинсы облепили тонкие ноги, ревниво скрывая алебастрово-белую кожу (от меня?!) Единственный цветной аксессуар – лисий хвост на поясе, но не рыжий, а сине-зеленого оттенка. Рядом с ним бряцают обереги и тактическая ручка для самообороны – тоже своего рода оберег от дурного глаза, которым легко этот самый глаз вышибить. Лицо не белое, а бледное: освобожденные от косметики веснушки в удивлении дышат воздухом. Волосы как всегда прекрасны, блестят и благоухают – депрессия депрессией, а мытье головы по расписанию.

– Я думаю, у тебя молчанка, – сказал я с интонацией доктора Хауса.

Мелькнула улыбка – тусклая, словно луч фонарика, из которого достали севшие батарейки, пожевали и вставили обратно. Тоже результат, но без перспектив.

Мы шли к пруду, я натужно размышлял. Тревога, волнение, обида и злость давно во мне перегорели – осталось лишь намерение развязать этот узел. Нутром я чувствовал, что за выполнение столь трудного квеста награда будет соответствующая!

Молчание умножает значимость не только последующего слова, но и предшествующего. Я пытался вспомнить, что же произнесла Новенькая, прежде чем превратиться в скучную куклу. Куда там! В прежние дни мы болтали наперебой, да и после встречи диалоги частенько продолжались у меня в голове. Весь этот поток обрубился внезапно, без предупреждения, и отыскать в памяти последнюю фразу было невозможно. Точно не было ссоры или судьбоносного признания, такое я бы запомнил и провел бы соответствующие параллели.

По дороге зашли в магаз. Новенькая участия в выборе не принимала (и даже не порывалась ничего украсть), поэтому я сметал с прилавков все подряд, склоняясь, впрочем, к собственным предпочтениям. Взял рахат-лукум, булки, сосиски, сыр, газировку, сок, соленую соломку, крекеры, жевательный зефир, шоколад и прочую снедь для пикника.

Наш парк ненавязчиво переходит в лес, и я держал в рукаве возможность устроить за городом пикник – в тех местах, где растут дикие деревья на холмах, из земли торчат бетонные руины Советского Союза, доносятся звуки поездов и открывается вид на отбившиеся от города многоэтажки. Будем любоваться природно-урбанистическим пейзажем, поглощать вкусную жраку и болтать на самые разные темы, то поднимаясь к небесной трансцендентности, то опускаясь в пучины хлюпающей пошлости, словно плывущий морской змей. Вот только Новенькая молчит! Как в лечении молчанки поможет лодочная прогулка, я не знал. Я вообще много чего не знал и действовал методом тыка.

Арендовали весельную лодку на два часа. Кассирша взяла в залог мой паспорт, на причал неторопливо вышел мясистый мужик с грудной клеткой как у Халка – вот что спортивная гребя делает с человеком.

– Вода не любит спешки, – предупредил он, придерживая лодку, пока мы грузились на борт.

Он бросил на нос лодки два оранжевых жилета (их никто никогда не надевал).

– Купаться с лодки нельзя, а то перевернетесь. Причаливать можно только там, где отплыли, то есть здесь. Приятной прогулки.

Лодка покачивалась на волнах, я греб подальше от берега и городского шума. Цивилизация, рычащая поршнями и стучащая по школьной доске указкой, растворилась в воде, ветре и бесконечном небе – мы вошли в царство стихий. Я снял футболку и повязал на голове. Может, Новенькая сделает то же самое?..

Нет. Она молчала и смотрела на волны так, словно пруд состоял из ее слез.

– Швепса хочешь? – спросил я, откручивая крышку.

Сделал несколько сладко-горьких глотков, протянул ей. Она взяла бутылку, пригубила и вернула обратно. Я б назвал ее овощем, не будь она тем еще фруктом!

Оставляя пенистый след, мимо промчался катер с верещащими существами. В наш борт ударили тяжелые волны. Представляя, как мои грудные мышцы становятся такими же эпичными, как у того мужика с лодочной станции, я греб мощно и ритмично, как и положено в присутствии дамы. Лодка пересекла пруд. Дальше он вытягивался в реку, уходящую за город. Здесь не было ни катеров, ни речных трамваев, ни других лодок.

Мы поравнялись с островом величиной в три-четыре футбольных поля. Он горбато выгибался, словно это Чудо-юдо Рыба-кит высунул спину и не заметил, как та поросла деревьями. Донеслось пение птиц. Когда мы обогнули островок, то город скрылся, будто его и нет поблизости, а мы перенеслись в дикие края. Возможно, именно это подтолкнуло меня взглянуть на ситуацию по-новому.

А чего терять?

– Прости, – сказал я. – Это все ради тебя.

Я кинулся к Новенькой, запустил руку ей под колени и поднял над волнами. Она заверещала и вцепилась в меня, словно кошка перед купанием. Я не устоял на ногах, и мы вместе плюхнулись в воду.

Холодная! Дна под ногами нет!

Новенькая с головой ушла под воду, в том месте рыжие волосы красиво разошлись широким ореолом. Ее пальцы стискивали мое запястье – именно здесь она когда-то нарисовала свой знак, вспомнил я вдруг. Одежда сковывала движения холодными скользкими объятиями. Я схватился за борт лодки.

Новенькая вынырнула и – о, чудо! – заговорила! Я б даже сказал, заорала. Ранее я уже упомянал о том, насколько важна первая фраза после молчания, однако здесь я ее приводить не стану. Скажу лишь, что если бы рядом появился пиратский корабль с кровожадным капитаном-пьяницей, тот прикрыл бы свой бородатый рот ладошкой, на всех парусах рванул бы в ближайшую церковь и долго рыдал бы на груди пастора.

– Вот тебе! – крикнула Новенькая.

Она окунула меня резким нажатием на голову. Носоглотку обожгло сырой водой со вкусом дождя. Барахтаясь, я вынырнул, но на вдохе получил в лицо плевок, и она окунула меня снова. Поток слабосвязанных друг с другом ругательств из ее рта не прекращался ни на секунду, глаза метали молнии (звучит банально, но в воде особенно страшно!) Я благоразумно отплыл от нее подальше и вцепился в борт, стараясь подняться. Новенькая сделала то же самое, явно стараясь вылезти первой, чтобы бить меня веслом по голове.

"Не надо с одной стороны лезть!" – запоздало подумал я. Борт накренился и жадно хлебнул воды. Сверху на нас полетел рюкзак с едой и всякая мелочь. Я испугался, что лодка перевернется – и как хлопнет нам по башке другим бортом! Но нет, лодка просто нахлебалась воды и спокойно, без всплеска и спецэффектов ушла на дно. Тут уже и я разразился ругательствами. Ладно хоть Новенькая перестала меня топить и сказала, отплевываясь от прилипших к лицу локонов:

– Давай к берегу!

Остров был совсем рядом. Я схватил рюкзак с припасами, который еще не успел намокнуть и уйти на дно угощать рыб, или кто там еще водится... Вдруг между нами вынырнуло громадное и скользкое туловище! Мы шарахнулись в стороны и завопили.

Лох-несское чудовище и восставший утопленник оказались спасательным жилетом, который спасся. В небе визгливо смеялись чайки.

Едва мы, вздрагивая от холода, вылезли на песчано-илистый берег, Новенькая накинулась на меня с кулаками, ногами и зубами. Ее рука метнулась к поясу и замерла, выбирая между тактической ручкой с шипом и ножом. Я напрягся: неужели она так обиделась, что сейчас убьет меня нахрен? В итоге она сорвала с пояса сине-зеленый лисий хвост, мокрый и мерзкий, и минут десять гоняла меня по берегу, нахлестывая. Зато согрелись.

Запыхавшиеся, мы принялись стаскивать с себя мокрую одежду, липнущую к телу как Веном из фильма. Остались в нижнем белье и замерли, смущенно друг на друга поглядывая. Трусы, если и не снимать совсем, то надо хотя бы выжать. Новенькая подошла ко мне вплотную и сказала:

– Тебе придется их снять, мой хороший. Ты же не хочешь там что-нибудь застудить?

Глаза хитрые, наглые, глумливые; улыбка – словно жгучий перец с сахаром.

– Отвернись, хорошо? – сказал я, чувствуя, как ткань трусов натянулась, не в силах скрыть моего впечатления от Новенькой, что льнет ко мне, белая и гибкая, а на ней одни лишь стринги. Нежная кожа в мурашках, капельки воды сияют как роса на цветке, а мокрые волосы вьются по плечам, словно змеи, ползут к затвердевшим на ветру соскам. Горгона! По крайней мере часть меня обратилась в самый настоящий камень.

– Ну, конечно, – сказала она и отвернулась.

Мой взгляд стек по ее узкой спине вниз. Лямки стрингов высоко очерчивали ягодицы, и те напоминали продолговатые дыни, спелые и лишенные кожуры. Взгляд нырял вслед за тонкой полоской стрингов, утопшей в сладкой мякоти. Новенькая беззаботно перенесла вес тела с ноги на ногу – и мне чуть шею не вывихнуло. Я с трудом стянул свои трусы и принялся судорожно их выжимать.

Новенькая резко обернулась, мелькнула злорадная улыбка, а в следующий миг она выхватила трусы и зашвырнула их на дерево.

– Ты чего?! – завопил я, прикрывая пах.

Новенькая дьявольски расхохоталась, оттолкнула мою руку и обхватила меня пальцами – прямо там! Я замер и взглянул на нее, как кролик на змею. Новенькая приблизила лицо ко мне и ласково прошипела:

– Попался! Ты думал, тебе сойдет с рук то, что ты сделал?!

– Вообще-то я вернул тебе голос!

Странно, однако я совсем не смущался своего возбуждения, наоборот, испытывал гордость, словно изобрел и построил космическую ракету. Новенькая сделала рукой приятное движение, заставляя меня подогнуть колени и смотреть на нее снизу вверх.

– Из-за тебя мы потерпели крушение и выброшены на необитаемый остров посреди океана! В наказание ты будешь здесь моим рабом!.. Эй, а ну не делай такую довольную рожу! Раньше-то я тебя щадила, а теперь, теперь…

Она поставила меня на колени и велела закрыть глаза.

– Только не подсматривай, – добавила она с настоящим смущением. – Мне тоже надо выжать трусы.

Некоторое время я чувствовал ее взгляд, но послушно не подглядывал, и тогда до меня донеслось характерное шуршание. Я перестал дышать: Новенькая сейчас стоит передо мной абсолютно голая! Открыть глаза и увидеть ее во всей красе? Или выполнить указание? Я выбрал второе.

– Не открывай глаза, – повторила она и повернула мою голову вверх.

Я ощутил на лице тень, а затем полились прохладные струйки. "Эй!" – воскликнул я и умолк, чтобы не захлебнуться. Раздалось хихиканье. С последней каплей я понял, что Новенькая выжала стринги мне на лицо! У меня перехватило дыхание. Должно быть, вода испарилась, не в силах потушить мой румянец. Похлопывание по щеке оповестило о том, что смотреть уже можно. Я открыл глаза и встретился с ней взглядом. Улыбка восхищенно-хищная, взгляд серо-голубых глаз пытливый и неотрывный, как влажная присоска. Моя сумасбродная подруга наконец-то вернулась!

– Давай исследуем остров! – воскликнула она.

Я с тоской посмотрел на свои трусы, висящие на высокой ветке.

Остров оказался чуть больше, чем выглядел со стороны. В верхней точке среди камней росли сосны, а пологий склон, уходящий к пляжу, порос березами. На берегу мы нашли кострище. Вокруг пятна золы лежали удобные для сидения коряги, подрубленное бревнышко напоминало столешницу.

Мы разожгли костер и развесили одежду сушиться. Пламя, обманчиво бледное на дневном свету, согрело нас горячей волной. Огонь будто проник в кровь и заструился по телу, наполняя теплом и первобытной радостью. Достали припасы. Есть хотелось дико.

Нанизанные на прутик сосиски зашипели, поджариваясь до хрустящей корочки, сыр тянулся как на пицце – все было таким вкусным, что мы урчали от удовольствия. Дрожащий над углями воздух превратил жевательный зефир в карамелизированные конфетки, мы дули на них нетерпеливо и засовывали в рот, обжигаясь. Фруктовый сок из супермаркета стал нектаром из древнегреческих мифов. Новенькая прильнула ко мне совсем как нормальная девушка. Я обнимал ее за плечи, за бедра, за талию – казалось, я весь состою из ладоней и ощущаю ее всю целиком, одновременно и прохладную и горячую в разных местах. Золотой век, который воспевали древние греки, я представлял именно так: природа, волны, щебет птиц, костер, нектар и обнаженная богиня в объятиях.

Она достала гребешок и с остервенением стала расчесываться.

– Прекрати! – заорал я.

– Ты чего?

– Будь со своими волосами поласковей… я не хочу, чтобы хоть один из них осекся…

Новенькая посмотрела на меня так, словно я поведал какой-то секрет. Я забрал расческу из ее пальцев и медленно провел широкими зубчиками по кончику маленького локона.

– Вот так…

Она фыркнула:

– Такими темпами их придется расчесывать весь день!

– И?..

Она не нашлась с ответом, и я продолжил медленно расчесывать ее волосы, превращая их в шелковистую сияющую медь. Она смотрела на меня, так, словно каждое движение открывало ей очередную тайну мироздания. В какой-то момент я заметил, что она зарделась, глаза ее сияли магическим эфиром.

– Давай-давай, работай, – сказала она с нарочитой грубостью.

А я продолжал расчесывать ее волосы, пропускал прохладные локоны между пальцами снова и снова, потеряв счет времени. Да и зачем нам время, когда мы плывем на необитаемом острове по океану вечности.

Лера подогнула ноги и сжалась в комок, словно маленькая ящерка, пригревшаяся в моих руках. Я гладил ее кончиками пальцев и вдруг почувствовал, понял и осознал, насколько она нежное и ранимое создание – последняя эльфийская принцесса, обезумевшая в этом грубом и жестоком мире. Я знал, что скажи я это вслух, и видение пропадет, поэтому я выразил свое открытие в одном тихом поцелуе в висок. Она вздрогнула и недоверчиво вгляделась мне в лицо. Я не стал ничего говорить. Иногда молчанием можно сказать больше, чем словами. Молчание, знаете ли, тоже коммуникативная единица.

А потом высох один из мобильников, и мы вернулись на землю.