Новенькая

Цветок папоротника

Новенькая хлопнула себя по шее.

– Знаешь, зачем комары сосут кровь? – спросил я.

– Зачем?

– Они относят ее кукушке на анализ, чтобы она рассчитала, сколько человеку жить.

– О, а мы встретим здесь кукушку?

– Нет, твоя кукуха давно съехала.

Новенькая самодовольно улыбнулась. Мы шли по сельской дороге через поле и отмахивались от комаров. Остановка скрылась из виду, впереди маячила полоска деревенских домов. Настроение было солнечное и легкое, будто перед большим праздником, сулящим беззаботное счастье. Еще когда мы ехали в душном автобусе, пропахшем бензином и рыбаками, я вдруг почувствовал: сегодня что-то произойдет. Что-то настолько волшебное, что и не снилось Гарри Поттеру, севшему в Хогвартс-экспресс.

Обычно подростки поджидают момент, когда родители уедут на дачу, я же, наоборот, ждал, когда мама выберется в город. Безумно хотелось привезти Новенькую на денек в деревню, где я с детства проводил летние каникулы. Не уверен, понимала ли она, насколько это личное для меня пространство и что приглашение в затерянный сельский мирок по интимности опережает банальное соитие. Впрочем, банальное соитие – тоже идея неплохая.

День выбрали особый – шестое июля, канун Ивана Купалы. Готовиться начали еще до поездки, читая статьи в интернете. Хотелось раскрасить асфальтово-бетонную реальность яркими языческими красками, приобщиться к загадочной старине, пахнущей дикими цветами, свежим хлебом и кровью. "Где же взять конский череп", – вздохнула Новенькая в автобусе. Пассажиры обеспокоенно заерзали.

Еще в поле Новенькая начала приглядываться к цветам для купальского венка. То и дело отбегала к обочине, возвращались с пучком цветочков или просто подходящих стебельков. Когда дошли до нашего участка, Новенькая уже тащила целую охапку – используй она весь материал, и на ее голове будет не венок, а стог.

Домик наш стоял отдельно от двух деревенских улиц, почти как хутор. Ближайшим соседом была река, а чуть более дальним – лес. Магазин находился в селе за четыре километра, поэтому все необходимое мы купили в городе. Тащить на себе продукты нужды не было – мама наготовила всяких яств, думая, что я приеду с друзьями.

– О! – сказала Новенькая, увидев клумбы.

– Садовые цветы противоречат сути полевого венка, – сказал я гнусавым голосом в попытке спасти мамины посадки.

В итоге пожертвовал анютиными глазками и одной лилией.

Из-за дома послышалось кудахтанье, и Новенькая навострила уши. В следующее мгновение она всучила мне охапку цветов и побежала на звук. Я остался на месте, прислушиваясь к куриному переполоху и воинственным кличам. Новенькая явилась запыхавшаяся, с победной улыбкой во все лицо. На ресницах прилипло маленькое перышко, и она пыталась его сдуть. В руках держала курицу – нахохленную и возмущенную.

– Я поймала птичку!

– Ты лиса, превращенная в человека, – резюмировал я.

Новенькая гордо продемонстрировала мне стабилизационные возможности куриной головы, поворачивая курицу туда-сюда, и отпустила животное.

Пообедали пирожками, я показал Новенькой избу и участок. На берегу реки выбрали место для костра. Я притащил огромную кучу поленьев – костер на Ивана Купалу должен быть большой, иначе и прыгать через него скучно…

– Давай больше! – воскликнула Новенькая.

– Еще?! – ужаснулся я.

– Да.

– Сумасшедшая, – сказал я, укладывая еще один слой поленьев.

Колода получилась такая, будто мы собирались провожать в последний путь языческого героя. Прыгнешь через такой костер неловко – и тоже отправишься. День приближался к вечеру, но зажигать костер еще было рано.

Я набрал воды из колодца и затопил баню. Ноздри защекотал запах поленьев. Все компоненты празднования потихоньку складывались в пазл: купание, костер, баня…

– Вот наши веники, – сказал я, указывая на два свежих березовых веника. – Ох и отхлещу я тебя в отместку за все твои побои!

– И я! – с готовностью отозвалась Новенькая.

– Меня-то за что?!

– Мне повод не нужен, я от чистого сердца. Погоди-ка…

– Что?

– У меня венок будет из десятков трав и цветов, а веник – простой березовый?

– А тебе какой? Из крапивы?

– Из семи или девяти разных деревьев. Магический веник, несущий в себе силу всего леса!

– Что-то не припомню я такого обряда на Ивана Купалу…

– А кто сказал, что все должно быть по правилам? Мы создадим собственные обряды и заклинания!

– Вот наглядная разница между традиционным волхвом и ведьмой, которая гуляет сама по себе.

– Откуда ты узнал, что я ведьма?

Я расхохотался:

– А кто же еще? Нотариус? Кукуруза?

– Пошли в лес за магическим веником!

– По плану в лес мы пойдем к полуночи – искать цветущий папоротник, уже после купания и бани.

– А ну-ка! Кто обещал выполнять все мои приказания?

– Я… Ты, главное, не злоупотребляй своей властью…

– Не-е-т! Я всегда желала власти только для того, чтоб ей злоупотреблять! Иначе зачем она? – И тут же без всякого перехода Новенькая добавила: – Целуй мне колено семь раз.

Разумеется, мы пошли в лес за магическими вениками. И все-таки Новенькая не злоупотребляла властью, ведь мы оба знали, что скажи она идти рядом с ней на четвереньках, то так бы оно и было. В иные моменты мне хотелось, чтобы она принудила меня к какой-нибудь жести – и тогда я своим самозабвенным старанием показал бы, что готов ради нее на все! Логика здесь железная: мне нравится Новенькая и все ее закидоны, так почему бы не делать для нее приятное всегда и везде, снова и снова? Единственное, чего я опасался, что ей это наскучит. Впрочем, если она загрустит, я брошу ее в воду – способ проверенный, рекомендую.

Новенькая переоделась в самую неподходящую для леса одежду – в сарафан до земли, легкий и нарядный. Тоненькие бретельки держались на краешках плеч, казалось, одно случайное движение – и сарафан спадет на землю, обнажая тонкое белое тело. На голову Новенькая водрузила купальский венок, что вобрал в себя всё цветение лета, ароматы нектаров и свежесть бархатистых листьев мяты. Над ушами свисали бордовые клубничины. Я сказал, что их съем, а Новенькая сложила губки бантиком и ответила, что тогда зарубит меня топором. Так что я, наоборот, обмахивал Новенькую от жадных шмелей лопухом и грозил дроздам. Вообще-то никого рядом не летало, но мне уж шибко понравилась улыбка Новенькой, когда я взялся за опахало. Я все равно не мог оторвать от нее взгляда, так что совмещал два дела.

В сотне метров от нашего участка как будто начинается лес, но это всего лишь подлесок – молодые деревца, вышедшие на поле в последние десять-двадцать лет. Мы гуляли по широким тропам и выискивали подходящие деревья. Собрали веточки осины, рябины, черемухи, вербы, ольхи и липы. Получалось шесть, поэтому все-таки решили добавить классическую березу для магического числа.

Мы не заметили, как вышли к опушке настоящего леса. Задрали головы к вершинам огромных деревьев. Повеяло прохладой, терпким запахом смолы и мха.

– Это на сладкое, – сказал я. – Когда пойдем за папоротником.

– Старый лес, – прошептала Новенькая с ласковой улыбкой. – Полный духов.

– И диких зверей, кстати. Сейчас, вроде, не сезон, но они выходят даже сюда.

– Правда?

– Вот, смотри.

В колее отпечатались здоровенные следы лосиных копыт.

– А хищники?

– Говорят, здесь видели волков и медведей…

Я немного преувеличил, чтобы впечатлить Новенькую. Лично я видал в подлеске только косулю. Видел следы и помет лосей и кабанов, а вот здешние волки и медведи обитали в байках местных жителей.

– Клещей много? – спросил Новенькая со странным выражением.

– Почти нету…

Новенькая загадочно улыбнулась.

Когда мы возвращались, солнце стало оранжевым, тени ползли по лугам на восток.

Баня уже поспела.

Принесли в предбанник чай, полотенца. Мне не давал покоя вопрос, в каком виде Новенькая намерена париться. Останется в нижнем белье? Обернется полотенцем? Потребует простыню? И тут она сделала то, что я неоднократно представлял в лесу. Она плавно повела плечами: бретельки сарафана соскользнули, и тот упал вниз. Я ахнул и выронил кружку. Белья под сарафаном не было. Из всей одежды лишь громадный венок цвел на голове Новенькой, отчего тело ее казалось еще более изящным и стройным. Чем больше я смущался, тем сильнее она улыбалась, вся такая белая и гладкая.

– Я хочу, чтобы ты осмотрел меня на предмет клещей. Всю. С головы до ног и с ног до головы, основательно. А то я очень их боюсь. – Она ухмыльнулась и добавила глумливо: – Баюс-баюс.

"Хорошо", – хотел ответить я, но язык сам проговорил: "Слушаюсь!" Новенькая подняла руки и стала изгибаться в медленном танце, словно чувствуя мой взгляд и откликаясь на него плавными движениями. Когда я сполз вниз и не знал куда деть взгляд, Новенькая промурлыкала:

– Ой, тебе, наверное, плохо видно…

И поставила ногу на лавку. Я застонал и продолжил осмотр. Почему-то осмотр предполагал, что я очень близорукий.

– Ну что, все в порядке? – спросила Новенькая как будто с тревогой, но сама едва сдерживалась от гогота.

Никаких клещей я не увидел, зато познакомился с каждой веснушкой, каждой родинкой и каждой мурашкой на ее теле. Новенькая шепнула на ухо: "Не переживай, мы еще к этому вернемся". В бане первым делом я вылил на себя ковш ледяной воды, чтобы прийти в себя.

В парилке пахло горячей древесиной и смолой. Я с шипением втянул воздух сквозь зубы, чувствуя кончиком языка, какой он горячий и как будто соленый. Новенькая сменила венок на банную шапку в форме викингского шлема с рогами и уселась на верхний полог, где плыли облака из пара. Я поддал еще пару и забрался к ней. Мы вспотели и заблестели.

Лампочка светила со стены – какой бы стороной ни повернулась Новенькая, другая половина тела оставалась в загадочной тени. Полумрак скрадывал объем, и мне казалось, что я вижу набор фотографий, будто листаю мужской журнал. Вот только сейчас страницы были живыми. Мне дико хотелось провести ладонью по скользкой и лоснящейся коже Новенькой, но я опасался на нее даже смотреть – еще взгляд, и я взорвусь!

Залили горячей водой магические веники из семи деревьев. Я по привычке ждал грозных распоряжений, однако Новенькая вдруг выразила желание сама поухаживать за мной. Она уложила меня на полог и нежно провела веничком по моему лицу.

– Дыши, – сказала она.

Я вдохнул запах леса – упоительный запах, еще более приятный от того, что я дышу по распоряжению Новенькой. (Сказала бы не дышать, и я задохнулся бы, счастливый.) Веник ожил в ее руках и пошел гулять по мне легко, но горячо. Новенькая с милой улыбкой и хихиканьем проделала процедуру с каждой стороны и сказала:

– Я тебя и ты меня!

Она улеглась на спину с невозмутимостью опытной натурщицы. Руки положила вдоль туловища ладонями вверх: такая смелая и наглая, такая открытая и уязвимая. Я плеснул на камни кипятка с ароматическим маслом – вырвалась струя пара и превратилась в облако, словно джин из лампы, и я начал шуршать веником со всей возможной деликатностью, едва дыша.

– Там тоже пройдись, – сказала Новенькая. – Для здоровья.

Я краснел (от жара, разумеется) и орудовал магическим веником.

Она перевернулась.

– Ох, погоди, – сдавленно сказал я. И вылил на себя ведро холодной воды.

– Жарко, да? – хихикнула Новенькая.

Я как раз наблюдал, как изумительная упругость вздрагивает и краснеет под ударами веника, колышется и блестит, а капельки скатываются с крутых склонов.

– Да, да, – ответил я невпопад и перешел к ногам.

Я шлепал веником по ноге, а та все не кончалась – длинная, стройная, бесконечная. Я дошел до ступней и двинулся по другой ноге в долгий обратный путь. Пар застилал взор.

Женские ноги бывают тонкие, пышные, белые, загорелые – все красивые, и у каждого парня свои предпочтения. Созерцая ноги Новенькой, я с удивлением осознал: мое предпочтение – это ноги Новенькой. И мне не важно, какие они, белые или загорелые, тонкие или пышные, татуированные или ободранные после падения с велосипеда – главное, что это ее ноги. Следующая мысль: а ведь это касается не только ног. И я говорю не о жопе. Нет в Новенькой ни одной отдельной части, которая привлекает меня сама по себе. Мне нравится именно сущность Новенькой, а все остальное в ней нравится и принимается уже автоматически. Может, это и есть настоящая любовь?

Вышли подышать.

А когда вернулись – взялись за березовые веники и устроили настоящее побоище, в котором лежачего не только бьют, но и добивают, а потом переворачивают и снова бьют.

– Намылишь спинку? – невинно спросила Новенькая.

Очнулся я, намыливая ей ступни. Она сидела на нижнем пологе, вся покрытая пеной, а я ползал внизу, будто скульптор, полирующий статую в приступе перфекционизма. Вся душа моя ушла в ладони: изгибы тела приводили в восторг, словно я был малюсеньким горнолыжником, закладывающим на них виражи.

– Можно смывать, – сказала Новенькая наконец.

Естественно! Ведь ниже шеи на ней не осталось ни одного места, которое бы я не намылил по десять раз. Впрочем, мне она тоже помогла намылиться, и улыбка ее при этом обжигала сильнее пара.

Отпаренные и вымытые, мы побежали на речку. Новенькая чуть не забыла венок, но вовремя спохватилась.

Солнце упало на горизонт и расплескалось малиновым закатом. Небо выцвело до бледно-голубого оттенка и медленно растворялось в наступающей ночи. От реки потянулся туман. Из воды торчали серые деревянные столбы, обгрызенные временем, – когда-то в старину здесь был мост. Столбы шли вереницей к противоположному берегу, в слепой полутьме белесый туман ощупывал их, словно язык, трогающий обломки зубов.

Я чиркнул спичкой – здоровенный кусок бересты затрещал, яркое оранжевое пламя забегало по дровам сотней голодных саламандр. Потянуло дымом, легкий ветерок что-то сказал, и пламя ответило ему яростным гулом. Мы с Новенькой зачарованно смотрели на разгорающийся костер, и тьма вокруг становилась гуще. Щупальца тумана коснулись ореола огненного света и отпрянули.

Утопая в иле по щиколотку, мы зашли в реку, побежали на глубину. Вода за день жары нагрелась, да и после бани мы были способны прыгнуть на лед и протопить своими телами полынью. Я смотрел, как с каждым шагом черная вода скрывает тело Новенькой: поднимается по стройным ногам, обхватывает талию… Новенькая смеясь обернулась, грудь ее сверкнула над водой и тоже скрылась. Осталось только лицо с таинственной улыбкой и разноцветный венок, похожий на цветущий остров.

Я поднял ноги и отдался воде. Костер на берегу разгорелся, медленные волны горели оранжевыми бликами и казались еще теплей. Новенькая торжественно сняла венок, положила на воду и грациозно толкнула по течению. Он поплыл навстречу туману и тьме и скрылся за гранью восприятия, словно переместился в иное измерение.

– Не жалко такую красоту? – спросил я, подплывая к Новенькой.

– Таков обряд. Печальней было бы оставить его и смотреть, как он вянет и засыхает.

– Пожалуй… Так он навсегда останется в памяти ярким и цветущим. Прям как ты!

Вдруг что-то холодное скользнуло по бедру, я вскрикнул.

– А? – отозвалась Новенькая.

– Похоже, рыба по ноге задела. Так мерзко, бр-р! – Меня передернуло.

– Это русалка тебя лизнула!

– Быть того не может, в ночь на Ивана Купала нечисть покидает водоемы.

– А если это чистая русалка? Я ревную... Бляха!

– Что, тоже задела?

– Противно как! Меня-то зачем лизать?!

Не успел я сформулировать, зачем нужно ее лизать, как на ум пришла чудовищная мысль. Если рыбы настолько бестолковые, что натыкаются на меня в темноте, то что, если щука – большая такая щука, зубастая – заинтересуется моим причинным местом? Ведь ловят же их на живца. Моя рука метнулась вниз и плотно накрыла пах. Я побежал прочь из воды, Новенькая за мной. Никогда больше не буду купаться голышом!

Костер разгорелся во всю мощь. Оранжевое пламя ревело, освещая весь берег и половину реки. Белое тело Новенькой приняло на себя все оттенки огня и засияло. Мы подошли ближе – волна жара заставила отшатнуться, и мы замерли, переминаясь с ноги на ногу.

– Надо прыгать, пока мокрые, – сказал я.

– Ага…

Пламя было таким высоким, что не было видно земли за костром – будто перед нами не костер, а вход в инферно. Решили прыгать вместе и с разбега. Отошли, взялись за руки. Трава под ногами стала скользкой, сердце застучало в животном ужасе.

– Давай! – крикнули друг другу.

Побежали, оттолкнулись от земли, взлетели, подгибая ноги. Жаркая волна подтолкнула нас снизу, мы заорали и рухнули в траву. Ощущение было странным, по телу бегали мурашки величиной с горох. Новенькая заползла на меня как змея и уставилась в глаза. Я поцеловал ее раз, второй, еще и еще. Ладони побежали по изящному телу, остановились на сочных местах, дрожащие в экстазе. Мне уже не хотелось идти в темный лес за мифическим цветком папоротника. Я хотел остаться, я хотел Новенькую здесь и сейчас.

– Почти полночь, – сказала она, достав свой язык из моего рта.

– Давай вернемся в баню и…

– Это мы всегда успеем, а мистический момент только сегодня!

– Как скажешь, – улыбнулся я.

Вооружившись двумя фонариками, мы голыми пошли в лес. Задумка была добраться до старого леса и выйти на поляну с папоротником.

После бани, купания и костра я впал в особое состояние сознания. Я не шел, а парил над землей. Мыслей не было – точнее, они смешались с чувствами и эмоциями в причудливые образы, похожие на сказочных существ. Говорить не хотелось. Казалось, что мы с Новенькой и так все знаем и понимаем и вообще нас окутывает уютное облако, в котором эмоции и мысли общие. Мы были великолепны, и весь мир вращался вокруг нас, поворачиваясь к нам поляной с папоротником.

Пришли на место, я глянул на часы – самое время. Тихо и без спецэффектов настала полночь. Мы добросовестно шарили лучами фонариков по большим ажурным листьям. Я бы не удивился, если бы вспыхнули алые лепестки, озаряя наши лица мистическим светом.

Но ничего такого не случилось.

Некоторое время мы бродили по инерции, присматривая что-нибудь интересное. Меня начал пробирать влажный ночной холод. Я посмотрел на Новенькую и развел руками.

Однако на ее лице играла улыбка, щеки покрылись румянцем.

– Ты не переживай, – сказала она. – У меня есть для тебя… другой… цветочек…

От ее сладких интонаций у меня закружилась голова. Взмахом пальца она поставила меня на колени. Подошла вплотную. Сделала еще шаг – за мое плечо, и еще один. Теплые нежные бедра стиснули мою голову, словно наушники с чарующей музыкой. Я не мог услышать, что она говорила дальше, но предложение (точнее, повеление) было и без того ясным. Сам я, по понятной причине, говорить не мог, я и дышал-то еле-еле. Снизу вверх я взглянул на ее лицо: рот приоткрыт в улыбке, взгляд томный, зрачки – космос. Она сузила глаза и чуть кивнула вверх. С тех пор это наш тайный сигнал, повелевающий приступить к ублажению.

Когда она освободила меня, я упал на спину в мягкую траву. Деревья бегали вокруг хороводом, в голове сладко пели птицы, пах звенел, словно колокол. Не успел я отдышаться, как Новенькая оказалась на мне – просто легла, как на матрас, облокотилась мне на грудь и заглянула в глаза. Ее палец рисовал на моем лице узоры.

– Тебе понравилось? – спросила она.

– Шутишь? Я готов делать это вместо приветствия каждый раз.

Она рассмеялась, словно я пошутил.

– Лера, – сказал я, пьяный и безумный. – Я люблю тебя и хочу провести с тобой всю жизнь! – (Очень уж я впечатлился и переволновался.)

Она отпрянула, вскочила, испуганная и напряженная. Глянула влево, вправо. Уставилась на меня безумными глазами.

– Ты чего?.. – сказал я.

– Не шути со мной.

– Да я вообще за весь день ни разу не шутил.

Новенькая улыбнулась нервно, словно в щеку ужалила оса.

– Ты узнаешь меня поближе и бросишь!

– Никогда! С чего вдруг?!

Она развернулась и побежала. Вглубь леса! Луч ее фонарика мелькал, прыгая от верхушек деревьев к траве и обратно.

Я опомнился и побежал за ней.

– Стой! Дом в другой стороне!

Мелькали стволы деревьев, ногу обожгла крапива, шиповник поцарапал руку, словно в попытке удержать. Лес растопырил ветви, не пуская. Я все равно бежал вперед. Фонарик Новенькой сверкал то ближе, то дальше, но никак не приближался. Я вспомнил о блуждающих огоньках, уводящих искателей цветка папоротника в гиблую чащу, но сейчас было не до суеверий.

Я догнал ее, потому что она остановилась. Луч фонарика выхватил из темноты тонкую белую фигурку среди темных стволов с заскорузлой корой. Тяжело дыша, я окликнул Новенькую, но она не шелохнулась. Перед нами среди зарослей малины, поймав отсвет фонарика, зажглись два зеленоватых пятна. Глаза небольшие, а вот мохнатая туша… Медведь смотрел на нас угрюмо, исподлобья, словно разбуженный посреди ночи мужик.

В фильмах все мы видали всяких монстров. Герои сражаются с ними не то чтобы с легкостью, но обычно побеждают. Кажется, что всегда можно увернуться, нанести хитрый удар или убежать (если, конечно, это не фильм ужасов). Но когда видишь зверя вблизи, то иллюзии пропадают. Перед тобой не картинка на экране, а живой, подвижный, сильный зверь, каждое его движение непредсказуемо, скорость его неизвестна, но точно больше твоей. К тому же ноги твои превратились в кисель, а в животе выросла тяжелая ледяная глыба.

Я человек впечатлительный, и первое, что я представил (да какой там представил – прочувствовал в мельчайших подробностях!), это то, как ударяет тяжелая когтистая лапа и в следующий миг я, бледный и переломанный, сползаю по стволу дерева, держась за свои внутренности, и в живот проникает уже не внутренний, а внешний холод. Ладони в темной липкой крови, я вижу свои кишки и понимаю, что меня уже ничто не спасет, даже телепортация в больницу. И нет шанса на последнее геройство – только кровь, боль, ужас и мучительная смерть, о которой даже узнают не скоро. А еще хуже, если перед этим я увижу вскрытый череп Новенькой, ее потухшее тело, лишенное непредсказуемой игривости.

Ожили воспоминания о ней, начиная с самого знакомства. Новенькая пришла в класс и завладела моим вниманием – робким, но живым и перспективным, как росток баобаба. Ее дерзкий плевок стал живительной влагой, древо пошло в рост и создало целый мир, словно мифический Иггдрасиль.

И вот мы уже сидим на одной из его ветвей, свесив ноги с высотки. Цокают высокие каблуки весны, Новенькая ерзает попой на моем животе и протягивает на кончике длинного языка вишенку, обмазанную кремом, я зажмуриваюсь и съедаю угощение, а когда открываю глаза, то мы уже в заброшке. Новенькая в костюме Жанетт Воерман задирает топик, серо-голубые фракталы ее глаз горят пытливым вопросом, а я впервые вижу девичью грудь как откровение самой жизни. Мы с Новенькой за одной партой, словно на маленьком звездолете, летим сквозь вселенную навстречу неизвестности, и ручка падает на пол так же случайно, как яблоко на голову Ньютону, и меня ждет открытие стыдное и приятное. Нога Новенькой в моем рту погружает в бездну унижения, но парадоксальным образом я воспаряю к самым высотам. Ее знак горит на моем запястье как магическая печать, неизвестная самым искушенным алхимикам. Новенькая сидит на моих плечах, и мы трансформируемся в совершенное существо, которое пронзает небеса и закручивает галактику спиралью, как кофе в чашке, который размешивает Новенькая, – без сахара, с двумя плевками. Я курю трубку, выдумывая миры, и отдельный мир – для нас двоих, а она поглядывает хитро и влажно. Дым рассеивается, и грациозный Мае-гери в исполнении Новенькой повергает наземь всех наших врагов, и она лижет мое лицо, исцеляя все раны, не только мои, но и свои. Ночью в школе мы учимся самому главному, а сладкое мороженое остужает всю ненависть мира, даже грешники в адских котлах получают передышку, и Армагеддон переносится на неопределенный срок. Все будут жить вечно! Молчание создает ритм вселенной и ее трансцендентную музыку – очередной Большой взрыв порождает мир, мы с плеском падаем в Вечность и снова сидим на берегу, юные и обнаженные, вкушаем нектар, приветствуем и провожаем Золотой век.

И вот мы ищем цветок папоротника, бродя по его лепесткам, бежим во все стороны, и прибегаем сюда, два человека, мужчина и женщина. Зверь смотрит на нас и ждет, словно профессор, принимающий экзамен.

Я поднял кулаки вверх и заорал:

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Все мы родились с этим звуком на устах. Возможно, я и умру с ним, но вложу в него всё, что успел узнать и почувствовать за свою жизнь. Я кричал так долго, словно пропускал через горло не воздух, а весь свой дух. Примат во мне кричал: это я и моя самочка, зверь! Мужчина кричал: это я и моя любимая женщина! Крик превратился в клич: бессмертный и многоликий герой не зверя пугал, а манифестировал всей вселенной себя и свою вечную богиню.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! – кричала в унисон Новенькая.

Медведь развернулся и неторопливо ушел в заросли. (Новенькая потом утверждала, что заметила клыкастую ухмылку на его морде.)

Я упал на землю, обессиленный, опустошенный – одна лишь оболочка. Новенькая подбежала ко мне и обняла за плечи. Я поднялся, наполненный вновь.

Мигом забыв все откровения, мы побежали домой – два перепуганных подростка, как и должно быть.

Уже дома, захлопнув калитку, мы расхохотались, голые и живые.

Я прижал Новенькую к себе, мы целовались так страстно, что не заметили, как оказались в постели, растворенные в объятиях, собранные в движении. Говорят, в ночь на Ивана Купалу не следует спать – нечисть бродит кругом. Мы и не собирались. К восходу еще не уснули и побежали купаться в утренней росе (и не только купаться).

Когда изба наполнилась дневным солнцем, сил не осталось даже поднять веки – мы слиплись под влажной простыней и просто дышали запахом друг друга. Я услышал, как Новенькая, засыпая, прошептала мне в шею: "И я тебя".

***

Это была наша последняя встреча… тем летом. Новенькая уехала с мамой в Германию до начала учебного года, и мне предстояло провести без нее почти два месяца. В шестнадцать лет время медленное, а ты быстрый: душа постоянно забегает вперед и ждет бренное тело, что едет угрюмо на эскалаторе времени. Я ждал, мечтал и вспоминал. И готовился к новой встрече.