Новый год с Альфой. Пленники непогоды

Глава 15

Я сидела, вцепившись пальцами в край дивана, и пыталась осмыслить этот монолог, перевернувший все мои представления с ног на голову. Проклятие. Не дар, а проклятие. В его голосе звучала такая бездонная, выжженная годами боль, что сомневаться в искренности не приходилось.

Его откровенность, горькая и безжалостная, подействовала на меня как ледяной душ. Он не просто разбил очередную сказку. Он предложил взамен жёсткую, неудобную, но честную картину мира. Мира, в котором нет гарантий, а «предназначение» может оказаться клеткой с позолоченными прутьями.

Я чувствовала, как внутри что-то перестраивается. Боль от предательства Алексея никуда не делась. Она была всё тем же острым, горячим осколком в груди. Но теперь к ней добавилось новое чувство — не облегчение, а странное, трезвое смирение. Моя трагедия перестала быть уникальной, вселенской драмой. Она вписалась в общую, безрадостную статистику, о которой он говорил. Я стала не несчастной избранницей, обманутой судьбой, а одной из многих, кто столкнулся с жестокостью или ложью под маской красивого мифа. В этой мысли была своя, странная, горькая свобода.

— Значит, ты считаешь, что лучше остаться в одиночестве, как ты? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, без прежнего вызова. Мне действительно было интересно. — Живя вдали от цивилизованного мира, ты скорее всего не встретишь никогда ни истинную, ни просто девушку, которую смог бы полюбить. Получается, ты отказался от всего этого ради… одиночества?

Лев помолчал, и в тишине снова завыл ветер, будто вторя его невысказанным мыслям.

— Я не говорю, что лучше, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему с усилием. — Я говорю, что это выбор. Осознанный. Между потенциальным адом в позолоте «истинности» и… тихой, предсказуемой ясностью одиночества. Я выбрал ясность. Здесь, — он сделал едва уловимое движение рукой, очерчивая пространство комнаты, дома, леса, — я знаю каждую тропинку, каждый звук, каждую тень. Я знаю правила. Я — сам себе закон. Никто не может прийти и взорвать этот мир изнутри, потому что кто-то там, в небесах, или в крови, решил, что мы «предназначены». Здесь нет места сюрпризам, от которых сходишь с ума. Здесь я живу только по своим правилам и ничто не угрожает их разрушить.

— Это звучит… безопасно, — заметила я, подбирая слова. — И бесконечно одиноко.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В полумраке его глаза были тёмными, бездонными, но в них не было прежней ледяной стены. Была лишь усталая, выстраданная ясность.

— Одиночество — это когда ты среди людей и понимаешь, что тебя не слышат. Когда ты в стае и чувствуешь себя чужим. То, что у меня здесь, — не одиночество. Это самодостаточность. Это договор с самим собой и с этим лесом. Я чувствую себя не одиноким, а свободным. Потому что именно здесь, вдали от всех законов, ожиданий и «должен», я сам могу строить свою жизнь по своему усмотрению. Никто и ничто не может навязать мне свою волю. Ни стая с её иерархией, ни слепая сила инстинкта, ищущего пару. Я — хозяин своей территории и своей судьбы. И никакая «истинность» не имеет власти сюда войти без моего позволения.

В его словах был вызов всему миру, который он отверг. И в этом вызове была своя, дикая, пугающая красота.