Новый год с Альфой. Пленники непогоды

Глава 9

Слова Льва повисли в воздухе горькой шуткой, от которой мне стало одновременно и смешно, и бесконечно грустно. Лев отвернулся от окна, и его лицо, освещенное теперь только неровным светом пламени, казалось вырезанным из древнего, темного дерева. Взгляд его был тяжёлым, усталым, но все таким же неумолимо ясным.

— Ты истощена, — констатировал он. — Физически и эмоционально. Телу нужен отдых, чтобы зажили ушибы. А душе… — Он слегка запнулся, как будто подбирал человеческое, а не звериное слово. — Чтобы утихли раны. Гостевую комнату я показал. Иди. Спи.

Это не было предложением. Это был приказ, высказанный тихим, низким голосом, который вибрировал в самой гуще тишины, наступившей после его слов. Во мне что-то взбунтовалось — остаток гордости, может быть, или просто страх остаться наедине с собственными мыслями в темноте чужого дома.

— Я не уверена, что смогу, — призналась я честно, глядя на свои пальцы, туго сплетённые на коленях. Внутри всё еще трясло, но теперь не от холода, а от этой странной, натянутой как струна тишины между нами.

— Попробуй, — сказал он, и в его голосе неожиданно прозвучала твёрдая, почти отеческая нота. — Лекарства от прошлого я дать не могу. Но тишину и безопасность — могу. Ничто здесь тебе не угрожает. Ни метель снаружи, ни… — Он сделал крошечную паузу, и его взгляд на мгновение стал таким пронзительным, что я почувствовала, как по коже бегут мурашки. — Ничто внутри этих стен.

Он подошел к печи, проверил задвижку, сделал еще пару незначительных движений, наводя порядок в своём пространстве. Каждое его действие было наполнено абсолютной уверенностью хозяина этой территории. И в этой уверенности, как ни парадоксально, было спокойствие. Пока я здесь, под его кровом, я подчиняюсь его законам. А его первый закон, кажется, гласил: «Не дам погибнуть».

— Спокойной ночи, Даша, — произнес он, не оборачиваясь, его широкие плечи были обращены ко мне, а сам он будто растворялся в полумраке комнаты.

Ответ застрял у меня в горле. Я просто кивнула, хотя он вряд ли видел этот кивок, поднялась и направилась к узкой двери в гостевую комнату. Дерево было прохладным под пальцами. Я закрыла дверь за собой, но не стала задвигать щеколду — какой смысл? Если он захочет войти, тонкая деревянная преграда его не остановит. Но я почему-то была почти уверена, что он не войдет. Он сказал «спи» — и это значило, что всё остальное его не касается.

Комната поглотила меня тишиной. Здесь не было слышно воя ветра так явно, только приглушенный, далекий гул, будто дом дышал глубоким, размеренным дыханием. Я погасила небольшой светильник, оставшись в темноте, прорезаемой лишь тонкой полоской света из-под двери. Сняла огромную рубашку и носки, и скользнула под прохладное, грубоватое льняное покрывало. Матрас оказался на удивление удобным, пружинящим под телом.

И вот я лежала. В темноте. Одна.

Именно этого момента я боялась больше всего. Пока был шок, пока был разговор, пока была хоть какая-то внешняя активность — не было времени думать. Теперь же мысли, как стая голодных ворон, набросились на меня, разрывая на части.

Алексей. Его смех за дверью. Слова «наивная идиотка». Как я могла? Как я могла не почувствовать фальши? Я закрыла глаза, но под веками немедленно вспыхнули образы: его нежная улыбка, его рука на моей щеке, его слова о будущем, о том, как нам повезло… Каждое воспоминание, прежде такое сладкое, теперь было отравлено, пропитано ядом его истинных намерений. Стыд снова обжег меня изнутри, жаркой, невыносимой волной. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но боль в плече и виске, притихшая на время разговора, теперь заныла с новой силой, отзываясь на каждый поворот.

А потом… Лев. Его появление в снежном аду. Сила, с которой он вырвал дверь. Его руки, несущие меня сквозь бурю. Его глаза — то дико горящие золотом, то глубокие и тёмные. Его прикосновения, когда он обрабатывал раны — безличные, но от них по телу разбегались странные искры. Его запах — дым, хвоя, снег и что-то глубокое, звериное, от чего кружилась голова.

Контраст был ошеломляющим. Алексей — красивый, ухоженный, говоривший правильные слова и оказавшийся гнилью внутри. Лев — дикий, грубый, немногословный, но в каждом его жесте, в каждом взгляде сквозила пугающая, первозданная честность. Он не обещал мне сказку. Он даже не обещал, что всё будет хорошо. Он просто сказал: «Ты в безопасности». И почему-то в этот момент я верила ему больше, чем всем клятвам Алексея.

От этих мыслей в груди стало тесно и горячо. Я сбросила одеяло, но тут же замерзла и натянула его обратно. Время тянулось невыносимо медленно. Я считала удары собственного сердца, прислушивалась к отдаленному гулу бури, к скрипам старого сруба. Казалось, прошла целая вечность, но полоска света под дверью всё так же светилась — значит, он ещё не лёг. Что он делает? Сидит у огня? Читает? Смотрит в пламя и думает о назойливой, проблемной гостье, нарушившей его уединение?

Постепенно физическое истощение начало брать верх над метанием души. Тело, избитое аварией, заледеневшее и затем отогретое, требовало своего. Мысли становились все более обрывистыми, путанными. Образы Алексея и Льва начали смешиваться, накладываться друг на друга. Золотые глаза вспыхивали в темноте, низкий голос что-то нашептывал, а я уже не могла понять — чей это голос, чьи это глаза…

Я проваливалась в сон. Не плавно, а как в трясину — медленно, неотвратимо, с последними судорожными попытками вынырнуть. И наконец, темнота поглотила меня полностью.