Джудит Майкл Паутина

Еще раз — Цинтии, Эндрю и Эрику


«Мне кажется, на свете нет ничего лучше, чем видеть в своих детях единомышленников».

Гарт Андерсен


«О, как плетем мы паутину неустанно,

Вступая в первый раз на путь обмана!»

Сэр Вальтер Скотт[1]

ЧАСТЬ I

Глава 1

Сделав глубокий вдох, Сабрина дунула на свечи именинного пирога, и те погасли. Их было тридцать три и еще одна — на счастье. Потом она закрыла глаза и загадала желание. Пусть все остается по-прежнему. Дети, возлюбленный, друзья, дом — пусть они будут рядом, и пусть ничто им не грозит. И пусть они действительно будут моими. Открыв глаза, она с улыбкой посмотрела на сидящих за столом и взяла серебряный, старинной работы нож для пирога. Она привезла его из Лондона, в последнюю свою поездку.

— Мам, что ты загадала? — спросил Клифф.

— Нельзя об этом говорить, — ответила Пенни. — А то желания не сбудутся.

— Они и так не сбудутся, — безапелляционно заявил Клифф. — Об этом каждый знает. Сказки!

— Какой цинизм, подумать только! — шутливо возразила Линда Тальвиа, дотрагиваясь до руки Марти. — У меня желания сбывались столько раз, что я сбилась со счета!

— А у меня сбылись все до единого, — сказал Гарт, встречаясь взглядом с Сабриной, которая сидела на противоположном конце стола. — Раз-другой сбылось даже то, о чем я и не мечтал.

— Да как они могут сбываться, если ты сам этого не хочешь? — фыркнул Клифф.

— Сбываются, да еще как! — возразил Нэт Голднер. — Мы с Долорес даже и не думали о том, что поженимся, а потом взяли и поженились и нисколько не жалеем.

— А я загадала желание, чтобы у меня были прекрасные дети, — сказала Сабрина, — умные, забавные, полные любви. Разве это сказки?

— Ну… Ладно, время от времени желания все-таки сбываются, — ухмыльнулся Клифф. Остальные рассмеялись. — Конечно, если правильно загадать желание…

Правильно загадать желание.

Когда-то я загадала желание. И Стефани тоже.

Ах, Стефани, посмотри, чем все это кончилось!

Пока остальные беседовали, Сабрина задумалась. Она вспомнила Стефани, ощутив непреодолимое желание услышать ее голос, посмотреть ей в глаза и увидеть свои глаза, в упор глядящие на нее, свое лицо, свое зеркальное отражение, свою сестру, с которой они похожи как две капли воды. Сегодня не только мой день рождения, Стефани, но и твой тоже, сегодня у тебя тоже праздник, ты должна быть…

Здесь. Она должна быть здесь. Будь Стефани жива, она сейчас сидела бы за столом, в кругу семьи и давних своих друзей. Если бы они с Сабриной не вздумали поменяться местами. Безумная, опрометчивая мысль, хотя тогда она показалась им забавой, увлекательным приключением. Год, всего лишь год назад у каждой из них были проблемы в личной жизни, и они легкомысленно мечтали пусть недолго, но пожить по-другому.

А потом задумались об этом всерьез. И вот, после поездки в Китай, Сабрина под именем Стефани Андерсен отправилась к мужу и двоим детям домой, в очень старый и порядком обветшавший дом Викторианской эпохи в Эванстоне, в окрестностях Чикаго. А Стефани превратилась в Сабрину Лонгуорт, которая после развода жила в великолепном особняке на Кэдоган-сквер, в Лондоне. Всего неделя, говорили они себе, всего неделя жизни по-другому, а потом они снова поменяются местами и останутся каждая при своем.

Но они не поменялись. Сабрина сломала кисть, упав с велосипеда. Стефани, чей брак с Гартом и так трещал по швам, упросила Сабрину остаться в Эванстоне: кость срастется, сделают последний рентгеновский снимок, и тогда их снова будет невозможно отличить друг от друга. Вот тогда они безо всякого риска смогут вернуться к прежней жизни.

Но за те недели, что продолжалось лечение, в их жизни все так неожиданно переменилось. Сабрина влюбилась в Гарта с такой страстью, какой до сих пор не испытывала. Она сильно привязалась к Пенни и Клиффу, а Гарт обнаружил, что жена разительно отличается от той женщины, что он знал прежде. Раньше он чувствовал, что жена все больше отдаляется от него, и он едва удостаивал ее взглядом в течение месяца. Найдя ее теперь очаровательной и забавной, он подумал: после поездки в Китай она ради спасения их брака сознательно решила изменить свое отношение к нему.

А Стефани в Лондоне завела новые знакомства и закрутила роман с Максом Стювезаном — богатым, загадочным мужчиной со связями в мире искусства. Еще на ее попечении оказался «Амбассадорз» — роскошный антикварный магазин Сабрины. С каждым днем, который Стефани проводила в роли своей неотразимой сестры, она проникалась все большей уверенностью в себе. Они уже готовы были поменяться местами, но Стефани попросила несколько дней отсрочки, чтобы провести их с Максом на его яхте. Пофлиртую напоследок — и все, сказала она Сабрине. Пофлиртую напоследок.

И вот ее не стало. Яхта взлетела на воздух вблизи берегов Франции. В сообщении говорилось, что все находившиеся на борту, в том числе и леди Сабрина Лонгуорт, погибли. Сабрина и Гарт поехали в Лондон, где все оплакивали смерть сестры. В похоронном зале Сабрина попрощалась со Стефани. Слезы застилали ей глаза, она была оглушена постигшей ее утратой и сознанием своей вины. Там, на похоронах, пытаясь сказать правду, она опустилась на колени у могилы, бормоча сквозь слезы: «Это не Сабрина умерла… Не Сабрина!» Но ее никто и слушать не хотел; все решили, что она обезумела от горя. Сабрина же, охваченная отчаянием и смятением, не стала им возражать.

И вот теперь она вернулась в семью Стефани. Она понимала, что это ненадолго, — не может же она строить свою жизнь на обмане. Но вот прошло три месяца. И даже не оправившись от горя, она чувствовала себя счастливой. Счастлива больше, чем когда-либо могла себе представить: страстное чувство к сильному мужчине, тепло, ласка, смех, общение с двумя сообразительными, любящими ее детьми.

Но к Рождеству, почти через четыре месяца после того, как сестры поменялись местами, прежде чем Сабрина собралась с духом, чтобы сказать Гарту, что уезжает, он сам догадался об обмане. Вне себя от гнева, он изгнал ее из своей жизни, из жизни своих детей. Она уехала в Лондон, чувствуя, что жизнь разбита из-за их безумного, опрометчивого поступка.

Оставшись дома один, Гарт мало-помалу пришел в себя и постепенно понял, как сильно Сабрина любит его и детей. Он понял, что она сама в ловушке, сама жертва обмана. И еще он почувствовал, что любит ее так, как никогда никого не любил.

— Стефани? Ты слушаешь?

Сабрина слегка вздрогнула и поймала на себе участливый взгляд Нэта Голднера, близкого друга и врача. Это он вправил ей кисть, когда год назад она сломала руку. Нэт ласково смотрел на нее.

— Прошу прощения, — ответила она, виновато улыбнувшись. — По-моему, я забылась.

Подойдя, Гарт присел на ручку кресла.

— Обычно в этом упрекают профессоров, а не их жен. — Он обнял ее за плечи. — Сейчас тебе нелегко.

— Ты думаешь о тете Сабрине, да? — спросила Пенни. — Ведь у нее сегодня тоже день рождения.

— Я по ней скучаю, — сказал Клифф. — С ней было так весело.

На глазах у Сабрины выступили слезы, Долорес Голднер наклонилась к ней.

— Как это ужасно, Стефани! Сегодня у тебя счастливый день, и такое горе!

— Мне нужно несколько минут побыть одной, — сказала Сабрина, вставая из-за стола. — Клифф, а ты пока отрежь еще пирога. — Нагнувшись, она слегка коснулась губами щеки Гарта. — Я сейчас приду.

Поднимаясь по лестнице к себе в спальню, она слышала, как Клифф распоряжается за столом. Ночники были включены, и их кровать с пологом на четырех столбиках была готова ко сну: простыни с обеих сторон откинуты, одежда убрана. Какая умница миссис Тиркелл, подумала Сабрина. Я забрала ее из Лондона с Кэдоган-сквер, где ее единственной заботой была леди Сабрина Лонгуорт. Не раздумывая Сабрина ввела ее в свою семью, в старинный трехэтажный дом, постоянно нуждающийся в ремонте. За эти восемь проведенных здесь месяцев она ни разу не подала виду, что чем-то озабочена.

Леди Сабрина Лонгуорт. Сабрина села на подоконник и стала смотреть во двор, освещенный тусклым светом уличных фонарей и окнами соседних домов. Женщины по имени Сабрина Лонгуорт больше нет, подумала она. Миссис Тиркелл по привычке обращается ко мне «Моя госпожа», чем немало смешит детей, но Сабрина умерла. Для всех она погибла во время морской прогулки с Максом Стювезаном в октябре прошлого года. Для меня она умерла тогда, когда я поняла, что уже не могу снова стать такой, какой была раньше, потому что тогда обман раскрылся бы в глазах Пенни и Клиффа. Они узнали бы, что их мать забавы ради решила выдать себя за Сабрину Лонгуорт, женщину без семьи, которая живет в Лондоне. А сестра тем временем заняла ее место дома. Они узнали бы, что до того, как их мать погибла, она отправилась путешествовать в компании какого-то мужчины. Я не могу допустить, чтобы они об этом узнали. Значит, Сабрины Лонгуорт больше нет. Хотя я часто скучаю по ней. Мне хотелось бы побыть на ее месте, пожить ее жизнью.

Но она играет роль Стефани Андерсен уже целый год, и этот год был наполнен любовью и открытиями. А эта грусть по прежней жизни похожа на то, как ребенок ждет сказку на ночь глядя, то есть чего-то вымышленного, совершенного, прекрасного, но нереального. Нереальное, повторила про себя Сабрина. Нереальное. Внизу, на темной траве, она заметила футболку Клиффа. Он сорвал ее с себя и отшвырнул прочь после обеда, когда бросился играть в футбол. Вот что реально: все эти и другие мелочи жизни, на которых строится семья. Год назад, когда мне хотелось оказаться на месте Стефани, я загадала как раз такое желание. Жить так, как живет Стефани. И это желание исполнилось.

Исполнилось, но вместе с этим желанием в жизнь вошел такой мрак, от которого ее охватывал ужас.

Потому что Стефани погибла. Потому что ее убили.

— Ты здесь ни при чем, — раздался голос Гарта у двери. — Ты же не могла знать, что произойдет, и не совершила в жизни ничего такого, что подтолкнуло бы ее к смерти.

— Я то и дело твержу об этом самой себе, — тихо ответила Сабрина. — Но одна мысль не дает мне покоя… С какой стати полиция решила, что бомба была заложена на судно лишь для того, чтобы убить Макса? А что, если заодно хотели убить и Стефани? Потому что для них она оставалась Сабриной и могла оказаться в чем-нибудь замешанной. Как-то раз, когда после похорон я была в «Амбассадорз», я уверилась в том, что именно так все и было, что она сказала что-то такое, что они почувствовали себя в опасности. Не знаю, что и думать, просто ума не приложу. Но если бы я не была здесь так счастлива, я могла бы заставить ее рассказать, чем она занимается, чем занимается Макс, и знает ли она об этом хоть что-то. Может, смогла бы предупредить ее. Я ведь знала этих людей, а она едва была с ними знакома. Но все эти месяцы я жила ее жизнью, была счастлива так, как никогда раньше, и ничего не хотела знать о том, что творится вокруг. Я так ни о чем ее и не спросила.

Сев сзади на подоконник, Гарт обнял ее, и Сабрина прильнула к нему.

— Может, я все равно ничего не смогла бы сделать. Не знаю. Ведь на самом деле мне тогда ничего больше не было нужно, кроме тебя и детей…

— Послушай меня, любовь моя. — Его голос звучал нежно и терпеливо; они уже говорили об этом, но каждый раз ей казалось, что он разговаривает с ней впервые. — Ты мне рассказывала, что предупреждала ее о подделках и она блестяще со всем справилась. Она сумела сделать так, что «Амбассадорз» оказался непричастен к скандалу; она защищала его репутацию так, словно это ее собственный магазин. Ты посоветовала ей держаться подальше от Макса, но не потому, что он стоял во главе группы контрабандистов, — никто из нас этого не знал, пока не выяснилось, что уже поздно, — а потому, что он никогда тебе не нравился и не внушал доверия. Она получила от тебя массу сведений и, может, узнала еще много такого, о чем ты не имела представления. Она — толковая, взрослая женщина, которая сама выбрала этот путь в жизни. Ты не можешь взвалить на себя ответственность за выбор, который она сама сделала.

— Знаю, знаю. Но… — Она обвела взглядом комнату. — У меня есть вот это все, мне больше ничего не нужно, а она…

— Да, я тоже об этом думаю. — Повернув ее к себе лицом, Гарт поцеловал Сабрину. — Любовь моя, ты даже не представляешь, как часто я думаю об этом. Но я не могу казнить себя за то, что мы обрели.

— Мама, а ты не хочешь посмотреть, что тебе подарили? — На пороге, широко раскрыв глаза, с встревоженным видом стояла Пенни. — Тебе нездоровится или еще что-нибудь случилось? А то все за тебя беспокоятся.

Сабрина улыбнулась.

— Так уж и все?

— Ну, мы с Клиффом. А то ведь если ты позабыла про подарки…

— Наверное, мне просто нездоровится. — Рассмеявшись, она обняла Пенни. Мрачное настроение мало-помалу проходило. Любуясь ее красотой, Гарт подумал, как много она для него значит. После того Рождества они вместе приехали домой из Лондона. Она сыграла с ним самую гнусную шутку, какая только была возможна по отношению к близкому человеку, но сделала это не из злого умысла. В конце концов, она сама угодила в ловушку. Она полюбила их и почувствовала, что они отвечают ей взаимностью. «Да и кто мог все это предвидеть? — размышлял он. — Мы ведь раньше даже не очень нравились друг другу».

Но она изменилась за годы их знакомства, и, живя с ними в одном доме, изменилась снова, да так, что спустя некоторое время не всегда была уверена, за кого из сестер себя выдает, и опять оказалась в ловушке. Как только Гарт это понял, он дал волю чувствам и полюбил ее с такой страстью, какой никогда не испытывал ни к Стефани, ни к какой другой женщине.

— Пойдем? — предложила Пенни. — А то мы все ждем и ждем…

— Да, ты права, пора, — ответила Сабрина. — А где подарки?

— Мы припрятали их в самом укромном уголке! Угадай, где!

— Пенни, поиграем в угадалки потом, хорошо? Может, стоит перенести подарки в гостиную? Тогда миссис Тиркелл уберет со стола.

— Ладно. Куда их положить? На журнальный столик, на диван или…

— Реши сама, — твердо сказал Гарт. — Мы сейчас спустимся.

Пенни окинула их быстрым взглядом, ища одобрения, потом еле заметно кивнула и пулей вылетела за дверь. Снова повернувшись к Гарту, Сабрина поцеловала его.

— Я люблю тебя. Извини, что я так… забываюсь время от времени.

— Это не от тебя зависит. Но сейчас тебе уже лучше, да?

— Да. Да, конечно. Время, любовь, которая так прекрасна, замечательные дети, которые требуют столько внимания… знаешь, когда я ловлю себя на том, что думаю о Стефани, то говорю себе: «Подумаю о ней завтра, после того как встречусь с учительницей Клиффа, похожу с Пенни по магазинам или помогу Линде с продажей загородного дома…», — и так я и делаю, когда выдаются свободные минуты, но потом ты приходишь домой, и оттого, что ты здесь, все кажется таким замечательным.

Гарт еще крепче прижал ее к себе.

— Так оно и есть. И я не допущу, чтобы мы отказались от того, что обрели, и сделаю так, чтобы все становилось еще замечательнее.

— Знаешь, какое желание я загадала, когда дунула на свечи?

— Пенни говорит, об этом нельзя никому рассказывать.

— Ты — не кто-то, ты — тот, кого я люблю, и я могу все тебе рассказать. Я загадала, чтобы все оставалось по-прежнему. Ты, дети, дом, друзья. Хочу, чтобы все осталось таким, как есть. — Она улыбнулась. — Долорес сказала бы, это потому, что ни одна женщина не хочет справлять свой день рождения, после того как ей исполнится тридцать.

— Видишь ли, ты загадала такое желание потому, что нам понадобилось много времени, чтобы найти то, что мы теперь имеем. Знаешь, у меня тоже такое желание, оно появляется каждую ночь, когда я засыпаю, держа тебя в объятиях. Любовь моя, я сделал бы так, чтобы время было над тобой не властно, но в науке это не моя область. А теперь пойдем, пожалуй, настало время взглянуть на подарки. Кстати, моего там нет. Я отдам тебе его позже, когда мы останемся вдвоем.

— Он что, такой личный? Дети расстроятся. Вспомни, что было, когда я попробовала не показать то, что хотела подарить тебе на день рождения.

— Господи! Да, пожалуй, ты права. Откуда только у детей представление о том, как подобает вести себя в кругу семьи? Ну что ж, хорошо, но подарок действительно личный и довольно необычный. Ты сама поймешь, когда увидишь.

— Как загадочно! — Сабрина взяла Гарта под руку, и, спустившись по лестнице, они вошли в гостиную, где в ожидании сидели все остальные.

— Тринадцать лет женаты, а до сих пор держатся за руки, — сказал Марти Тальвиа. — За это нужно выпить. Так уж вышло, что у меня специально для этого припасена бутылочка портвейна. — Протянув руку за спинку дивана, он достал припрятанную заранее бутылку. — Миссис Тиркелл — о, она поистине достойна восхищения — уже принесла бокалы, так что я буду наливать, а Стефани тем временем развернет подарки. Начинай, Стефани, а то дети лопнут от нетерпения.

Пенни уже положила три свертка на журнальный столик. Взяв два, что были сверху, Сабрина сняла оберточную бумагу и развернула оба подарка одновременно.

— Ах, какая красота! — воскликнула она. — Мне так хотелось новое ожерелье! Как ты догадалась, Пенни? А подсвечник, видимо, сделан из ореха, да, Клифф? Он отлично гармонирует с нашей новой скатертью. Завтра вечером поглядим, как он будет смотреться.

— Это мы в школе сделали, — сказал Клифф. — Папа говорит, подарки лучше не покупать, а делать самому.

— Конечно. Я все равно буду рада, что бы вы мне ни подарили, но вещь, сделанная своими руками, имеет особое значение. Как же я люблю вас! Больше всех на целом…

— Кроме папы, — ввернул Клифф.

— Да, кроме папы. — Посмотрев поверх их голов, Сабрина встретилась взглядом с Гартом. — Кроме него одного.

— А вот и портвейн, — сказал Марти Тальвиа, раздавая всем взрослым бокалы. — Пенни, Клифф, вам придется потерпеть еще несколько лет.

— Мама разрешает нам сделать глоток-другой, — сказал Клифф. — Раньше не разрешала, но в последнее время ни с того ни с сего…

— Тебе же исполнилось двенадцать, — ответил Гарт.

— Но мне-то одиннадцать, а тоже разрешают, — прибавила Пенни.

— Одиннадцать и двенадцать лет — какой сказочный возраст! — непринужденно отозвалась Сабрина, пропуская мимо ушей очередное замечание — как много их было за последний год! — насчет того, что она делает что-то иначе, чем Стефани. — А что делать вот с этим большим, изящно завернутым подарком, который лежит на журнальном столике?

— Развернуть! — крикнул Клифф.

— Разверни, пожалуйста! — сказала Линда Тальвиа. — А то я с ума сойду от нетерпения.

— Я тоже, — поддакнула Долорес. — Мы вместе его покупали. Конечно, теперь ты и сама можешь купить себе что-нибудь подобное, но мы подумали…

— Можно не продолжать, — сказал Нэт, дотрагиваясь до ее руки.

Сабрина сделала вид, что целиком поглощена разворачиванием позолоченной бумаги. Отношения между взрослыми, собравшимися сегодня за столом, складывались непросто после того, как стало понятно, сколько денег и собственности теперь у четы Андерсенов: ведь Сабрина все завещала сестре. А я оставила все себе, в отчаянии, с мрачным юмором думала Сабрина тогда, в октябре прошлого года, в те ужасные недели после похорон Стефани. Но они с Гартом следили за тем, чтобы жить так же, как и прежде, не считая кое-каких изменений. Они заново побелили дом, она перевозила одну за другой какие-то антикварные вещицы из Лондона. Был еще «Коллектиблз» — магазин в Эванстоне, где она была компаньоном. Она не отделяла «Коллектиблз» от «Амбассадорз» и время от времени ездила в Лондон купить что-нибудь на аукционе и присмотреть за магазином. Они с Гартом теперь чаще ездили вместе в короткие командировки. Ну и, конечно, была еще миссис Тиркелл — образец экономки, вызывавший всеобщую зависть.

Других изменений не было, проходил месяц за месяцем, и все, похоже, стали забывать, что Гарт и Стефани Андерсен разбогатели, по крайней мере в сравнении с другими знакомыми их круга — преподавателей, научных работников Эванстона.

Но теперь Линда сказала:

— Хотя нам хочется что-нибудь подарить тебе. Раньше все было по-другому. Помнишь, мы купили тебе купальный халат? Долорес он показался чересчур ярким, но я сказала, что, вернувшись из Китая, ты стала носить и более яркие вещи. Мы решили купить халат, он тебе так понравился…

— Ах, он просто бесподобен! — выдохнула Сабрина, вынимая из коробки, устланной внутри мягкой материей, графин марки «Пенроуз Уотерфорд». Работа начала девятнадцатого века, на стекле вытравлены восьмиконечные звезды, пробка в форме крошечного зонтика, под которым видны три колечка, напоминающие бублики. — Просто великолепно. Где вы его достали?

— Купили на распродаже вещей из поместья Чартерисов. Я знала, тебе понравится «Уотерфорд».

— Еще бы! От «Пенроуза» у меня вообще никогда ничего не было.

— У тебя никогда не было ничего от «Уотерфорда», это правда. Точнее, до самого последнего времени.

— Верно. — Сабрина едва обратила внимание на свою оплошность, хотя все остальные ничего не заметили. Теперь она уже не так следила за тем, что говорит, не то что вначале. Теперь же, изредка, когда она заговаривала о чем-то таком, что имело отношение только к жизни Сабрины, или не понимала, о чем говорят собеседники, вспоминая прошлое, неизменно находилась отговорка. Впрочем, люди для всего находят отговорки; так бывало и раньше, начиная с первого вечера, когда они сидели на кухне и она обратилась к Гарту и детям с вопросом, где кухонные рукавички. С тех пор были еще десятки ошибок и оговорок, но никто не проявлял не только подозрительности, но даже простого любопытства. Это потому, поняла Сабрина, что люди видят только то, что хотят видеть, любят находить объяснение разным странностям, чтобы защитить жизненный уклад, вполне их устраивающий, и попытаться представить будущее.

Она поставила графин на журнальный столик в гостиной и широко раскинула руки.

— Какой замечательный у меня сегодня день рождения! Ничего лучше нельзя и желать. Все просто великолепно, так хорошо быть вместе с вами и знать, что это то, что тебе нужно…

— Папа, а ты ничего маме не подарил, — тоном обвинителя сказал Клифф.

— А где твой подарок? — поддержала его Пенни. — Ты же говорил, он у тебя есть.

Усмехнувшись, Гарт посмотрел на Сабрину.

— И тут ты оказалась права. — Достав из нагрудного кармана рубашки бархатную коробочку, он вложил ее в ладонь жены. — В знак того, как бесконечно я люблю и всегда буду любить тебя.

Поцеловав его, Сабрина открыла коробочку, и у нее вырвался протяжный вздох.

— Что там? Что? — крикнула Пенни.

— Подними повыше, мама! — попросил Клифф.

— Кольцо, — ответил Нэт, заглянув в коробочку через плечо Сабрины. — Очень красивое. Звездчатый сапфир, да?

— Да, — пробормотал Гарт, не сводя глаз с Сабрины.

Она коснулась рукой его щеки.

— Мое обручальное кольцо.

— Но ты ведь уже замужем, — запротестовала Пенни.

— У меня никогда не было обручального кольца.

— У меня тоже, — сказала Долорес. — Может быть, по той же причине, что и у тебя: Нэту оно было не по карману.

— И Марти тоже, — сказала Линда. — Отличная мысль, Гарт.

Сняв с пальца Сабрины золотое кольцо, подаренное на свадьбу, Гарт надел обручальное, а сверху — свадебное кольцо. Сабрина закрыла глаза. Об этой свадьбе никто ничего не знал. Это случилось в дождливый декабрьский день, после их размолвки. Гарт приехал в Лондон, чтобы сказать, что любит ее, что она нужна ему, а то, что они с сестрой сделали, не имеет значения. А через два дня, в такой же дождь, они сели в поезд, доехали до Кентербери, где их никто не знал, купили золотые кольца и нашли судью, который сочетал их браком. Узкие улочки и стены старинного города, испещренные трещинами, казались почти черными, потому что дождь лил не переставая. На Сабрине был красный плащ с капюшоном; она подарила Гарту красную гвоздику, и он вдел цветок в петлицу. Когда они надели друг другу кольца и судья провозгласил: «Отныне вы — муж и жена», — их взгляды встретились, и они увидели в глазах друг друга солнце, весну и надежду.

— Спасибо, — сказала Сабрина, почти касаясь губ Гарта. — Более прекрасного подарка я не могла себе представить. И более личного, тут ты был прав. И когда мы останемся вдвоем…

Зазвонил телефон, и по телу ее внезапно пробежала дрожь. Она понимала, что Пенни и Клифф наблюдают за ней, но ничего не могла с собой поделать. Всякий раз, когда поздно вечером раздавался звонок, она до боли отчетливо вспоминала вечер в октябре прошлого года, когда Брукс, плача, позвонил ей из Лондона и сказал, что яхта Макса Стювезана затонула и все, кто был на борту… все, кто был на борту… все, кто был на борту…

— Успокойся, — сказал Гарт, привлекая ее к себе. — Успокойся, любовь моя, мы все здесь, успокойся.

— Моя госпожа! — сказала миссис Тиркелл, стоя в дверях. — Вам звонит из Лондона…

— Нет! — невольно вскрикнула Сабрина.

— …мисс де Мартель. Теперь, конечно, она уже миссис Уэстермарк… Нужно еще постараться, чтобы запомнить такую фамилию.

— Габи, — сказала Сабрина. Усилием воли она заставила себя унять дрожь. — В Лондоне сейчас три часа ночи. Господи, что у нее стряслось? Прошу меня извинить, — обратилась она к гостям и вышла вслед за миссис Тиркелл, чувствуя, как все ее мышцы напряжены, бешено колотится сердце, как напряглось все ее тело.

— Привет, Габи, — сказала она, взяв трубку на кухне. — Наверное, вечеринка здорово затянулась, если ты только сейчас добралась до дома.

— Я уже две недели не была на вечеринках. — Голос Габи слышался близко и отчетливо. — Мы были в Провансе, катались на велосипедах. Вволю надышались свежим воздухом. Не верится, что такое количество кислорода, поглощенное сразу, пойдет на пользу. Ты мне не говорила, что тоже там будешь, а то могли бы провести время вместе.

— Где я буду?

— В Провансе. Точнее, в Авиньоне. Около недели назад.

— Меня там не было, Габи, я была здесь. О чем ты?

— Господи, я, наверное, задаю нескромные вопросы? Стефани, ты что, ездила туда с кем-то встречаться? Не могу поверить. Мне казалось, ты по уши влюблена в своего профессора. У тебя с кем-то роман на стороне? Знаешь, мне ты можешь довериться. Я бы все для тебя сделала, ведь ты — сестра Сабрины, я ее обожала, она же спасла Брукса и меня, когда…

— Нет у меня никакого романа, у меня нет никого, кроме Гарта. Габи, что все это значит?

На другом конце линии воцарилось молчание.

— Так ты не была в Авиньоне на прошлой неделе?

— Я же только что сказала. Нет.

— Но я тебя видела. Или твою копию. Там был то ли фестиваль, то ли еще что-то, и приехало столько народу…

Или твою копию. Сабрина снова задрожала всем телом. Когда-то у нее была копия. Когда-то у нее была сестра.

— …а я не могла подойти — ты была на противоположной стороне площади и шла в другую сторону, рядом с тобой был какой-то мужчина, очень симпатичный и предупредительный, — потом ты сняла шляпу, знаешь, такую, с широкими полями соломенную шляпу, с тульей, украшенной длинным шарфом, в красно-желтых тонах, отбросила волосы назад — знаешь, всеми пальцами сразу, — потом снова надела шляпу и куда-то исчезла.

Отбросила волосы назад. Они со Стефани делали так, сколько себя помнили: сняв шляпу, проводили рукой по волосам, чувствуя, как они развеваются под дуновением свежего ветерка, и снова надевали шляпу. Матери это не нравилось. Настоящая леди не должна снимать шляпу, говорила она. Но Сабрина и Стефани продолжали делать это и много лет спустя, когда стали взрослыми и оказались далеко от матери и ее поучений. Отбросила волосы назад.

— Моя госпожа? — Пододвинув кресло, миссис Тиркелл положила руки на плечи Сабрины и заставила ее сесть. — Я сейчас приготовлю вам чай.

— Либо все это время вас было не двое, а трое, которых не отличить одну от другой, и никто об этом ничего не знал, либо это что-то очень странное, — сказала Габи.

— О тройняшках не может быть и речи, не говори вздор. — Она снова задрожала, не в силах совладать с собой. Казалось, земля уходит из-под ног. — Все это — сущий вздор, — сказала она, чеканя каждое слово. — Ты видела кого-то, кто напомнил тебе меня, только и всего. Ума не приложу, с какой стати ты воспринимаешь все это так серьезно.

— Стефани, послушай, я не шучу, мне все это кажется очень странным и немного пугает. Я знаю тебя и Сабрину с тех пор, как мы с ней жили в одной комнате в «Джульет». После ссоры с Бруксом я жила у нее дома на Кэдоган-сквер, не было вечера, чтобы мы с ней не разговаривали, как-то раз она усадила меня на колени, и я разрыдалась, словно дитя, мне так нравилось, когда она обнимала меня, я обожала ее, я знаю, как вы выглядите, и говорю, что видела либо тебя, либо ее — Господи, как я могла видеть ее, ее ведь больше нет! — но я знаю, что видела, это была либо ты, либо она. Либо само привидение.

Глава 2

В дневные часы улицы Лондона обычно заполнены людьми, и Сабрина смешалась с толпой, вновь чувствуя себя жительницей Лондона, прежней Сабриной Лонгуорт — свободной и независимой. Она направлялась в «Амбассадорз» — роскошный антикварный магазин, который открыла после развода с Дентоном. Мысли о Дентоне приходили ей в голову, когда она бывала в Лондоне. Вот и сейчас она на мгновение представила его: круглое, розовощекое лицо с выражением безмерного восхищения собственной персоной. Она вспомнила его стремление жить лишь в свое удовольствие, любовь к женщинам и азартным играм. Он играл на деньги в Монако, когда затонула яхта Макса Стювезана, и именно он опознал тело леди Сабрины Лонгуорт. Труп Макса так и не нашли.

Сабрина сжала руки в черных лайковых перчатках. В лучах неприветливого солнца — было начало октября — она шла по Понт-стрит. На ней была темная юбка в клетку и развевающаяся при ходьбе темная накидка. Черная, с узкими полями шляпа низко надвинута на лоб. От всего ее облика веяло изысканностью, целеустремленностью, спокойствием, но тело под накидкой было напряжено и плохо слушалось. Мысли метались от прошлого к настоящему, от одной жизни к другой. То она вспоминала Стефани, то думала о себе самой; то о похоронах, то о телефонном звонке Габи и неизменно, неизменно мысленно возвращалась к Гарту.

Она рассказала ему о звонке, но постаралась не выдать голосом свое смятение.

— Она видела какую-то женщину, похожую на меня, и спросила, почему я не сказала ей, что буду в Европе. В следующий раз, когда я туда соберусь, непременно позвоню ей. — А потом, как бы невзначай, добавила: — Наверное, поеду на следующей неделе. Хочу посмотреть, как идут дела в «Амбассадорз», и… просто пожить там. Ты не против?

— А как же наша поездка в октябре? — спросил Гарт.

— Ах, конечно, непременно поедем. — Они собирались побывать в Европе во второй половине октября. Гарт в это время должен будет выступить с докладом в Гааге на международной конференции по биогенетике, а она — побывать в «Амбассадорз» в Лондоне. После этого они планировали встретиться в Париже и неделю провести вдвоем. — Конечно, поедем, я ни за что не откажусь от недели в Париже с тобой. Но мне хотелось бы и сейчас съездить. Я думаю, может, в следующий понедельник. Ты не против?

Он ответил, что, конечно, не против. Гарт ни в чем ее не ограничивал, так что у нее была возможность сочетать две свои жизни.

— Всякий раз, когда ты уезжаешь, мы скучаем без тебя, — произнес он, — но благодаря тебе с нами несравненная миссис Тиркелл, и это помогает пережить разлуку.

Миссис Тиркелл взяла все в доме под свой неусыпный контроль и содержала его в таком порядке, что никто из них не понимал, как это раньше они обходились без нее. Поэтому, когда Сабрина решила, что поедет в Лондон раньше намеченного срока, состоялся лишь короткий разговор. Они с миссис Тиркелл поговорили о том, что надо купить, о распорядке дня, вспомнили про мойщика окон, который должен прийти во вторник, и садовника, который собирался появиться через неделю, чтобы обрезать деревья в саду перед зимой. А потом она, как обычно, спросила, не нужно ли привезти что-нибудь из дома в Лондоне.

— Почему бы не привезти десертные вилки, моя госпожа? Гостей вы там уже больше не принимаете, а здесь они бывают у нас все чаще. Разве не стыдно держать такое красивое серебро спрятанным?

— Хорошая мысль. — Сабрина подумала, что постепенно вещи перемещаются на запад, с Кэдоган-сквер в Эванстон. И так же леди Лонгуорт мало-помалу превращается в Стефани Андерсен.

— Да не забудьте еще про кастрюлю для варки рыбы, моя госпожа, у меня ей бы нашлось применение.

Сабрина рассмеялась.

— Не потащу же я через океан кастрюлю для варки рыбы! Купите себе новую, миссис Тиркелл. Странно, что вы до сих пор этого не сделали.

— Некоторые вещи настолько привычны и необходимы, что успеваешь к ним привязаться. Хотя, конечно, к новой кастрюле я тоже привыкну.

Не так уж много времени нужно, чтобы привыкнуть к новому, думала Сабрина, подходя все ближе к «Амбассадорз». Она чувствовала, что уже скучает по Гарту и детям, несмотря на то, что самолет приземлился только сегодня утром. Но в то же время она привязана к Европе, где они со Стефани выросли. Жизнь у них была, как у кочевников. Они переезжали из одного города в другой всякий раз, когда отец получал назначение в новое посольство. Они выучили многие европейские языки, в том числе — английский, и разговаривали на них с легким, неуловимым акцентом. За эти годы они стали знатоками антиквариата и прикладного искусства, и когда в свободные дни после обеда они бродили с матерью по дворцам и старинным замкам, открытым для посетителей, или по магазинам где-нибудь вдали от людных мест, то почти всегда выходили оттуда с покрытыми пылью руками и какой-нибудь изумительной вещицей. Мать стирала с нее пыль, и взору открывалась ее красота, ее ценность, скрытые прежде.

Потом отца назначили послом США в Алжире. Родители решили, что в этой стране девочкам-американкам находиться слишком опасно, и отправили их учиться в среднюю школу «Джульет» в Швейцарии, где Сабрина жила в одной комнате с Габриэль де Мартель, а Стефани — с Диной Хэпперн. Во время учебы они удостоились наград за умение танцевать и фехтовать. В последний год учебы они сильно, до слез поссорились из-за того, что Стефани все время ощущала себя тенью Сабрины. Та затмевала свою сестру эффектной манерой поведения и склонностью к приключениям.

Окончив школу, они расстались. Стефани поехала учиться в Америку, в колледж Брин-Мор, а Сабрина — в Париж, в Сорбонну. Они вновь открыли друг друга позже, когда Стефани уже была замужем за Гартом, а Сабрина — за Дентоном, с которым потом развелась. Связывающие их узы были слишком прочны. Каждая чувствовала в сестре свою вторую половину, и невозможно было расставаться надолго. В последующие годы они не раз бывали друг у друга в гостях — в Америке и в Лондоне — и часами разговаривали по телефону. И вот в прошлом году они решили присоединиться к группе торговцев антиквариатом, собравшихся в Китай. Там, вдали от привычной обстановки, Стефани — именно Стефани, которая была менее склонна к авантюрам, — пришла в голову эта мысль: поменяться местами.

Такая простая мысль, такая невинная шалость. Неделю они запоминали подробности из жизни друг друга. В последний день поездки в гонконгском отеле они поменялись одеждой и багажом. Сняв кольцо, Стефани отдала его Сабрине. Они обменялись ключами от домов. А потом каждая поехала к себе, в свой новый дом.

Вот я и дома, подумала Сабрина, поворачивая ручку входной двери «Амбассадорз». Еще недавно это был не мой дом, а дом Стефани. Но теперь — это место, лучше которого у меня никогда не было. Другого дома мне не надо. Отворив дверь, она вошла в магазин, где было тепло и царил мягкий полумрак, и остановилась, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте после яркого дневного света.

— Миссис Андерсен! — окликнул ее Брайан, делая шаг навстречу. — Прошу прощения, миссис Андерсен, мы все никак не привыкнем, что это вы. Назовись вы леди Сабриной Лонгуорт, воскресшей из мертвых, и я бы поверил вам.

— Да, Брайан. — Она принялась расхаживать по магазину словно покупательница. Помещение было стилизовано под салон восемнадцатого века — длинное, узкое, с окном квадратной формы, выходящим на улицу, стены обшиты темными дубовыми панелями, потолок украшен лепным орнаментом в форме восьмигранников. Сабрина обошла все помещение и, остановившись в центре, обвела взглядом мебель, изучая расстановку всяких безделушек на полках и проверяя освещение.

— Очень хорошо, Брайан, — наконец сказала она и услышала, как у него вырвался вздох облегчения. Всякий раз, когда она открывала дверь в магазин, у Брайана перехватывало дыхание, и даже теперь, когда прошел почти год с тех пор, как «Амбассадорз» перешел во владение сестры леди Лонгуорт.

Сначала они с Николасом Блэкфордом относились снисходительно к этой домохозяйке из Америки. Но та быстро поставила их на место. Она держалась так же, как Сабрина, что повергло их в замешательство. Нисколько не смущаясь, она демонстрировала обширные знания в том, что касалось антиквариата, нравов Лондона и его жителей. Им ничего не оставалось, как смириться. Все смирились.

Потому что Лондон ничем не отличался от Эванстона. Здесь тоже у всех находились предлоги, чтобы не замечать ее промахов. Что ж, думали они, Сабрина, наверное, обо всем рассказала сестре, они, наверное, часто говорили о нас. Иначе откуда Стефани Андерсен столько всего знает? Придя к этому заключению, они порой сами изумлялись, но в то же время оно их вполне устраивало.

Итак, Брайан с облегчением вздохнул, а Сабрина прошла к себе в кабинет, села за свой рабочий стол из вишневого дерева. Теперь можно позвонить Габи. Ведь я за этим и приехала, это единственная причина, по которой я приехала в Лондон, вместо того чтобы подождать до конца месяца. Пожалуй, позвоню ей прямо сейчас, она, может быть, дома.

— Накопилось довольно много почты, а у меня не было возможности переслать ее в Америку, — сказал Брайан, внося в кабинет корзину, доверху набитую письмами, анонсами распродаж и приглашениями. Видимо, их авторы рассчитывали, что Стефани Андерсен будет проводить время в Лондоне, разрываясь между различными зваными обедами и уик-эндами за городом.

Со звонком можно не спешить, в конце концов, это ведь не горит, просто меня разбирает любопытство.

Вторую половину дня она провела за рабочим столом. Когда у двери зазвонил колокольчик и Брайан пошел встречать посетителей (в это время года, как правило, было много туристов), Сабрина за перегородкой налила себе чаю и, хрустя печеньем, погрузилась в мысли о своем магазине. Она любила это место. Она создала этот магазин, когда люди круга Дентона третировали ее, называя американской авантюристкой, обходившейся Дентону в баснословные суммы. На самом деле она отказалась брать у него деньги. Тогда светское общество стало игнорировать «Амбассадорз», и ее охватило отчаяние. Тут на помощь пришла княгиня Александра Мартова. Решив сделать ремонт в особняке и обновить мебель, она обратилась к Сабрине. Та проявила такой безупречный вкус в отделке дома, что заслужила высокую похвалу. Светское общество больше не могло ее игнорировать. Александра устроила ряд приемов. Теперь в ее дом охотно ездили люди высшего света, а когда-то считалось, что имя княгини безнадежно запятнано из-за связей с мужчинами. За Мартовой закрепилась репутация добропорядочной, оригинальной женщины. С этого момента они подружились; Александра стала украшением лондонского высшего света, а «Амбассадорз» с тех пор пользовался оглушительным успехом.

Уже почти все. Еще несколько минут, и можно звонить. Но… не отсюда. Я позвоню из дому.

Конечно, это не к спеху. И она снова принялась разбирать груду бумаг, лежавших на столе. Наконец она встала и застегнула застежку накидки.

— Я зайду завтра, Брайан, но еще не знаю, в какое время. По пути, может быть, загляну в «Блэкфордз».

Выйдя на улицу уже в свете уличных фонарей, она смешалась в предвечерней мгле с толпой — конторскими служащими, торопившимися домой. Пойду-ка я домой пешком, подумала она, а оттуда позвоню Габриэль. Но не сразу, решила она. Ни к чему тут же браться за телефон, тем более что это не к спеху. Она повесит накидку на вешалку, положит шляпу в гардеробе в коробку, нальет себе бокал вина, поднимется в гостиную на четвертом этаже, может быть, разведет огонь в камине, поудобнее устроится в кресле и только тогда снимет трубку и наберет номер.

Но по дороге она невольно все ускоряла шаг. Когда она оказалась у входной двери, то почувствовала, что совсем запыхалась. Едва войдя в дом и даже не сняв шляпы и накидки, она села к телефону и позвонила Габи.

— Прошу прощения, миссис Андерсен, — ответила секретарша. — Мистер и миссис Уэстермарк путешествуют на машине по Италии. Я не могу даже сказать вам, как с ними связаться. Они должны звонить, но когда — не знаю.

— Попросите миссис Уэстермарк позвонить мне, — сказала Сабрина. — Я пробуду здесь еще несколько дней — до четверга или пятницы.

Она повесила трубку, расстроившись сильнее, чем ожидала. А чего, собственно, я жду от нее? Сняв перчатки и шляпу, она убрала их в гардероб, осторожно положив в коробки, выложенные изнутри мягкой материей, потом повесила накидку на вешалку. Ничего страшного, сказала она себе, день-другой можно подождать. Я уверена, через день-другой она сама мне позвонит.

Всякий раз, когда она теперь приезжала в Лондон, она ощущала, как пусто в доме без миссис Тиркелл, с ее привычными хлопотами и заботой о ней. Дом имел четыре этажа, просторные, безупречно спланированные комнаты были украшены красивейшими предметами антиквариата из Англии и континентальной Европы: шелковая обивка стен, восточные ковры на полах, мебель, обитая шелком и бархатом, воздушные кашемировые покрывала на кроватях. Все здесь говорило об уюте, исполненном неги. Но сейчас это было опустевшее жилище, где в воздухе, казалось, витает холод. А будь здесь миссис Тиркелл, все было бы иначе. Миссис Тиркелл убрала бы перчатки и шляпу Сабрины, повесила бы ее накидку, сказала бы: «У вас усталый вид, моя госпожа, почему бы вам не пойти наверх, а я сейчас принесу горячего чаю. Готова биться об заклад, что вы не завтракали. Совсем о себе не заботитесь».

Но миссис Тиркелл заботилась теперь о семье Сабрины в Эванстоне. Поэтому Сабрина сама собрала почту, лежавшую на полу у входной двери, сама налила себе бокал вина и поднялась по лестнице в гостиную. Бархатные шторы были задернуты, в комнате царила такая полная тишина, что ей стало очень одиноко. Устроившись в кресле, она бросила взгляд на часы. Половина шестого. В Эванстоне сейчас почти полдень. «А вдруг повезет», — подумала она и набрала номер служебного телефона Гарта. Через минуту она услышала в трубке его голос.

— Андерсен, — отсутствующим тоном сказал он. Чувствовалось, что он чем-то занят, едва обращая внимание на телефон и несколько раздражаясь из-за того, что его оторвали от работы.

— Ты не слишком занят? — улыбнувшись, спросила Сабрина, хотя заранее знала, что он ответит. — Может быть, перезвонить попозже?

— Я никогда не бываю слишком занят, ты же знаешь. Как у тебя дела? Боже, как я рад слышать твой голос! Я сейчас о тебе думал.

— Не обо мне, а о науке. По крайней мере надеюсь, что так. Мне бы очень не хотелось слышать, что твои коллеги продвигаются в своей науке не по дням, а по часам, а профессор Андерсен тем временем мечтает о том, как ему приятно провести время с женой.

— М-да, но не мечтает, а рассуждает как ученый. Я как раз размышлял: можно ли вычислить в цифрах, в процентах, что ты значишь для нас? Дома твое место сейчас пустует. Оказалось, что ты — это «сто процентов». В доме пусто, сколько бы мы ни носились из одной комнаты в другую, создавая видимость кипучей деятельности, будто все мы при деле. Я по тебе скучаю, мы все скучаем.

— Здесь тоже огромное пространство, но оно пусто. — Сабрина чувствовала: он словно обнимает ее, прижимается к ней всем телом в постели. — Чем вы там занимаетесь?

— Ходили ужинать в «Никс фишмаркет». Я решил, что в Чикаго это единственный подходящий ресторан, как раз для разгоревшегося аппетита Клиффа. Но я ошибся: он в два счета опустошил тарелку и попросил добавки. А вот Пенни вела себя за столом и поддерживала беседу, как настоящая леди. С ней очень приятно общаться. Почти так же приятно, как с ее матерью. И она почти такая же красивая. Как там в «Амбассадорз», все в порядке?

— Пока да. Выгодно продали письменный стол и комод, хотя экономическое положение тут сложное, купили еще несколько вещей, которые выглядят очень неплохо. Да и сам магазин смотрится отлично, здесь так тепло, красиво и уютно. Мне в нем очень понравилось.

На другом конце воцарилось молчание.

— У тебя было чувство, словно возвращаешься домой.

— Ах! — Она не смогла скрыть замешательства: как же хорошо он ее знает! Так же хорошо, как Стефани. — Нет, не домой, для меня больше нет выбора: либо магазин, либо наш дом. Но здесь это не просто магазин и не просто дом. Я слишком много вложила в них себя, своего времени, энергии, душевных переживаний. Я не могу просто войти и выйти, словно туристка.

— Ну конечно, ведь это и был твой дом. Все кругом хорошо тебе знакомо и дает возможность чувствовать себя свободной.

Сабрина слегка поморщилась. Если бы утром я не подумала об этом, он не стал бы сейчас придираться.

— Если ты хочешь сказать «быть свободной от тебя», то я не этого хочу. Я хочу быть с тобой, хочу жить с тобой, быть частью тебя, хочу тебя и твоей любви. Я соскучилась по твоим рукам, которые обнимают меня, по глазам, которые с улыбкой глядят на меня, по тому, как мы с тобой смеемся…

— Подожди минутку. — Сабрина слышала, как он положил трубку на стол, до нее донесся стук двери и он взял трубку. — Не хочу, чтобы кто-то видел, как почтенный профессор страдает от разлуки с любимой, расстроен и заливается слезами.

— Ах, любовь моя! — От щемящей нотки в его голосе у нее перехватило дыхание, и она заморгала, чтобы не дать волю слезам.

— Ладно. — Она почувствовала, как тон его голоса изменился, послышался скрип кресла — он усаживался поглубже. — Расскажи мне поподробнее о Лондоне. С кем-нибудь из знакомых удалось повидаться?

— Нет. Может, я и не буду ни с кем встречаться, хочу просто побыть в тишине и покое. Я, правда, звонила Габи, но они с Бруксом путешествуют на машине по Италии. А Пенни сдала утром свой рисунок? Ей самой он не нравился, она говорила, что задание было такое, что негде развернуться фантазии. Моя маленькая строптивая девочка… — Она запнулась.

— Она показала мне рисунок, прекрасно получилось. Не самая лучшая ее работа, но она постигает, как можно рисовать то, что заказывают, и при этом оставаться самой собой, сохранять собственный стиль, а это неплохой урок. А Клифф, которому дали задание написать рецензию на книгу, написал даже больше, чем требовалось. Он так и загорелся, когда я предложил ему провести аналогию между душевным кризисом одного из персонажей и футбольным матчем.

— Здорово, отличная мысль! Как только речь заходит о футболе, все становится важным и интересным. Ах, Гарт, как я скучаю по тебе! Как скучаю без них! Твой голос так близко, такое впечатление, что ты совсем рядом.

— Увы. — Он помолчал. — Когда ты возвращаешься домой?

Ему не хотелось задавать этот вопрос, но не было случая, чтобы он не спрашивал об этом.

— Как только смогу. — Как только поговорю с Габи. Знаю, это безумие, но я не могу уехать, не переговорив с ней. — Мне нужно еще кое-что сделать. Когда соберусь, сразу дам знать. Надеюсь, через пару дней. Гарт, а разве у тебя в это время нет занятий?

— Господи, ну и память у тебя! Да, но я могу опоздать.

— Ты же терпеть не можешь опаздывать. И всегда говорил, что долг профессоров — уделять студентам в отведенный час все внимание.

— Эта женщина ничего не забывает. Вот почему я не могу тебе лгать. Я могу забыть, в чем именно и насколько покривил душой, но ты помнишь все. До свидания, любовь моя, может, в следующий раз мне тебе позвонить?

— Я хотела бы поговорить с Пенни и Клиффом. Позвоню завтра, ближе к завтраку. Идет?

— В это время у нас все в доме стоит на ушах, но, конечно, идет! Тогда до завтра. Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, Гарт.

Повесив трубку, она застыла, словно, сидя так, без движения, могла остановить это мгновение и продлить время их разговора: нежные нотки в голосе Гарта, его руки, которые, казалось, обнимают ее. «Может, поехать домой завтра?» — подумала она. Здесь меня ничего не держит.

Ничего, кроме Габи. Если я не поговорю с ней, то этот телефонный звонок будет изводить меня и не даст думать о более серьезных вещах. Как и сейчас.

Прошли вторник и среда, а Габи так и не позвонила.

— У меня нет от них никаких известий, миссис Андерсен, — ответила секретарша, когда Сабрина позвонила ей в четверг утром. — Миссис Уэстермарк наверняка перезвонит вам, как только узнает, что вы ждете ее звонка.

В четверг к полудню ее охватило такое нетерпение, что она сидела в кабинете магазина как на иголках. Она думала о Гарте, о детях, о разговоре с ними во время их завтрака. Я хочу домой. К своей семье.

Ну что ж, тогда забудь, сказала она себе. Ведь так я сама и сказала Гарту: Габи видела какую-то женщину, похожую на меня. Только и всего. Какое безумие — приехать в Лондон, чтобы попытаться поговорить с ней… Ей же больше нечего мне рассказать!

Она задумчивым взглядом провожала падающие на мостовую перед входом в «Амбассадорз» желтые листья. Чуть подальше, на противоположной стороне улицы, был виден парк, а в нем — красновато-коричневые и золотистые хризантемы. В прошлом году, в Эванстоне, она вот так же смотрела на желтеющие листья. Целая неделя холодных осенних дней тогда промелькнула для нее, как одно мгновение. Это было перед намеченным уже возвращением в Лондон. Тогда она думала, что никогда уже не вернется в Эванстон. Это было до того, как она сломала кисть, до того, как узнала, что у Стефани роман с Максом, до того, как Стефани захотела перед возвращением напоследок пофлиртовать с ним на яхте. До того, как Стефани не стало.

Я знаю, что видела, это была либо ты, либо она. Либо само привидение.

Ни первое, ни второе, ни третье. Это была не Сабрина и, конечно же, не Стефани, а привидений на свете не бывает — об этом все знают.

Назовись вы леди Сабриной Лонгуорт, воскресшей из мертвых, и я бы поверил вам на слово.

— Хватит! — вслух произнесла она. Все это нелепая, безрассудная игра воображения. Что это на нее нашло?

Что-то томило ее, не давая покоя. И это что-то будет изводить меня и не даст возможности думать о более серьезных вещах.

А может, поехать посмотреть, мелькнула мысль.

Посмотреть на что?

Не знаю. На женщину, которая похожа на меня. На привидение.

И вдруг она поняла, что всю эту неделю шла к этой мысли. Может, это нелепость и безрассудство — конечно, так оно и есть, — но она сама попытается разузнать, кого именно видела Габи.

Она едет в Авиньон.

Глава 3

На следующий день рано утром она вылетела в Марсель, а там села на поезд TGV[2] до Авиньона. Удобно расположившись в уютном кресле купе, Сабрина едва обращала внимание на пейзаж за окном и без конца повторяла себе, какую глупость она делает. Впрочем, твердя себе это, она хорошо понимала, что поступить иначе все равно не могла бы. А уж когда она стояла перед небольшим кирпичным зданием вокзала на подъездной кольцевой аллее, заполненной автомобилями и такси, она точно знала, что собирается делать. Сначала гостиница, подумала она, потом — прогулка по городу.

Авиньон окружен древней городской стеной. Эти огромные каменные глыбы под многовековым воздействием дождя и ветра приобрели неопределенно-коричневатый оттенок. Широкие ворота, казалось, видели все: полки римских легионеров, римских пап со свитами, искателей счастья, бандитов, мародеров, фермеров, торговцев, беженцев, переселенцев… Теперь они взирают на автомобильные пробки и праздношатающихся туристов. А те, остановившись и запрокинув головы, смотрят на сторожевые башни вдоль стены да на виднеющиеся поодаль башни папского дворца. Узенькие, извилистые улочки выводят то на крошечные, тихие и уединенные площади, то на большие площади с толпами людей. Старинные каменные дома хранят свои тайны за ставнями кованого железа или деревянными, с облупившейся краской.

Сабрина оставила небольшой саквояж в номере отеля «Европа», едва удостоив взглядом его убранство и расставленные везде старинные предметы. Ее не задержал и вид, который открывался из окна на площадь, виднеющуюся сквозь листву исполинских деревьев, что росли перед гостиницей. Выйдя на площадь Крийон, она остановилась, чтобы сориентироваться. Раньше ей никогда не приходилось бывать в Авиньоне, но в самолете она изучила карты и книги. Теперь она решила для начала найти себе шляпу и пошла по направлению к площади Орлож. Ты сняла шляпу, знаешь, такую, с широкими полями соломенную шляпу, с тульей, украшенной длинным шарфом, в красно-желтых тонах, отбросила волосы назад…

Она попробовала купить себе такую шляпу в Лондоне, но в октябре магазины не торговали летними вещами. Поэтому, изнывая от палящего солнца, она направилась в район магазинов, расположенный совсем рядом с площадью Орлож, и нашла магазин «Муре». Стены, от пола до потолка, занимали полки с шляпами на все случай жизни — меховые, для охоты, для посещения оперы, для пешеходных прогулок, на лето, зиму, парадные…

Сабрина выбрала три шляпы, примерила их, всякий раз — под новым углом, пока хозяйка магазина отпускала восхищенные замечания и поворачивала зеркало.

— Отлично, — сказала она, выбрав одну из шляп, — но мне нужен еще шарф.

— Увы, у нас в магазине шарфов нет, — ответила хозяйка, — но в «Ди-Джей бутик» на улице Жозефа Верне…

Сабрина отправилась обратно и дошла почти до самого отеля. Здесь она обнаружила этот магазинчик, в котором царило настоящее буйство красок, залитых лучами солнца. Купив длинный, узкий шарф, она обмотала его вокруг тульи шляпы, оставив концы свободно свисающими. Точь-в-точь, как учила их с сестрой мать. Она советовала приспосабливаться к обстоятельствам и, если с деньгами туговато, рекомендовала украшать шляпу шарфами, перьями, цветами так, чтобы она каждый раз выглядела по-новому.

Когда она вышла на улицу, то по косым лучам солнца, припекавшего уже не так сильно, поняла, что день клонится к вечеру. Прохожие здесь шли медленнее, чем в Париже или Лондоне, и уступали встречным дорогу. Дети в школьной форме, с ранцами за спиной шли, держась за руки, или носились по площадям, а следом за ними — тявкающие собачонки. Ты была на противоположной стороне площади и шла в другую сторону. Какой площади? Здесь их было несколько, соединенных между собой узкими улочками или изящными эспланадами. Сабрина медленно двинулась дальше, заглядывая в лица попадающихся прохожих. Она начала поиски с возвышенной части города, где почти шестьсот лет назад семь римских пап один за другим[3] превратили Авиньон во второй Рим, построив гигантский дворец с куполами, башнями с высокими шпилями и громадными окнами, выходящими на площадь таких исполинских размеров, что все казались на ней просто карликами. Как много тут народу, думала Сабрина, проходя через площадь. Как много семей, как много людей самых разных возрастов на этих гранитных плитах. И у каждого своя жизнь, свои проблемы, и каждый ищет на них ответ. Я тоже ищу.

Она зашла в небольшую гостиницу на краю площади; потом обошла все магазины на улицах, которые расходились от нее. Что или кого она тут ищет? Кого-нибудь, кто узнал бы ее, поздоровался бы с ней. Но тщетно — ее никто не узнавал. Поэтому она пошла дальше, и дворец остался позади. Она энергично шагала, словно точно знала, куда идет, и снова оказалась на площади Орлож с огромными башенными часами, по которым та была названа.

На этот раз она остановилась полюбоваться открывшимся перед ней зрелищем. Это была самая большая площадь в Авиньоне, скорее, небольшой город, обсаженный деревьями и кустарниками, с кафе под открытым небом и магазинами. На одной стороне площади было расположено изумительно красивое здание театра из белого камня, а сбоку — карусель с ярко раскрашенными лошадками и слонами и большими, напоминающими трон сиденьями. Карусель весело крутилась под звуки шарманки. Сабрина стояла рядом, жалея, что нет Пенни и Клиффа, что они с Гартом тоже не могут сейчас взобраться на двух одинаковых слонов и все описывать и описывать плавные круги, не думая ни о прошлом, ни о звонках по телефону, ни о чем, что может нарушить это отрешенное кружение. Между тем люди приходили и уходили, заполняя пространство рядом с каруселью постоянно меняющимися красками и французской речью, с мягким произношением южан.

Наступил вечер, и все погрузилось в тишину: карусель по-прежнему вращалась, но дети разошлись по домам ужинать, забрав с собой собак; хозяева магазинов подметали и убирали товары с полок замедленными, словно во сне, движениями; в кафе люди сидели за маленькими металлическими столиками, погрузившись в мечтательные раздумья, читая газеты или тихо беседуя, а между ними плавно сновали официанты с высоко поднятыми подносами с едой.

Сабрина присела за свободный столик. У нее было такое чувство, что она чего-то ждет. Никому не показалось странным, что она пришла одна, не то что метрдотелю в ресторане «Савой». В кафе место как раз тем, кому не с кем разделить трапезу. Но у меня же есть семья, с которой я могу разделить трапезу, мелькнула у Сабрины мысль. Моя семья, и она меня ждет.

Нет еще. Нет еще. Сейчас пока ждет она сама.

Наутро она позавтракала во дворе гостиницы булочкой с чашкой кофе и снова отправилась в город. Прогуливаясь по улицам, заглядывая в витрины магазинов, всматриваясь в лица людей и спрашивая, как пройти в то или иное место, она ждала, что ее кто-нибудь вдруг узнает. Но никто ее не узнавал; она была в шляпе, спасавшей от палящего солнца, и брела через Авиньон, где никого не знала и никто не знал ее.

За несколько минут до полудня она неторопливо шла по вымощенной булыжником набережной Сорг, где было прохладнее, чем на открытых площадях, и восхищенно рассматривала обросшие мхом водяные колеса на берегу реки и антикварные магазинчики на противоположной стороне улицы Тантюрье. Та почти так же заросла мхом, как и водяные колеса, подумала она с улыбкой, и зашла в букинистический магазин, где торговали также вышитыми жилетами и декоративными тканями. Затем — еще в один магазин, который был доверху набит старинными картами. Она никогда раньше не имела дела с картами и ничего о них не знала, но все-таки зашла.

В маленьком зале никого не было, но она слышала какой-то шорох и шаги за угловой дверью. Она медленно обошла вокруг большого стола, лениво приподнимая увесистые фолианты. Каждая карта в них для сохранности была проложена с обеих сторон листами пластика. Воздух в помещении был прохладный; пахло книжной пылью. Из соседней комнаты доносился только шелест бумаг. Сабрина подошла к стене. Она сплошь состояла из встроенных ящичков. Она принялась выдвигать их, рассматривая карты. Ей незачем было сюда приходить, ведь она не имела ни малейшего представления ни о стоимости, ни о степени уникальности карт, которые перебирала, выдвигая один ящик за другим. Но уходить ей почему-то не хотелось. Она уже дважды подумала об этом — есть же и другие места, куда можно пойти; город большой, а у меня свободен только сегодняшний день, — но оба раза не решалась тронуться с места.

— Доброе утро, мадам, чем могу служить? — Из двери вышел маленький, сгорбленный человечек, опирающийся на трость. Взъерошенные седые волосы, аккуратная белая бородка клинышком. — Прошу прощения, что заставил вас ждать — заворачивал кое-какие карты для одного покупателя… А-а, так это вы, мадам. Пришли, значит, за той картой Торнье? Наверное, ваш друг ждет не дождется. Неудивительно — он так взволновался, когда увидел ее. Она у меня для вас уже приготовлена, сейчас я за ней схожу.

У Сабрины учащенно забилось сердце, она чувствовала, что еле стоит на ногах.

— Мадам! Вот стул. Хотя нет, прошу прощения, это всего лишь табурет, но все же… пожалуйста, пожалуйста, садитесь, мадам. На улице, наверное, очень душно?

Он взял ее за руку, но Сабрина мягко отвела его руку.

— Благодарю вас, я не буду садиться, я нормально себя чувствую. — Карта выпала у нее из руки. Уставившись на нее, она видела, как тонкие линии и бледные краски расплываются неясным пятном перед глазами.

— Недалеко отсюда живет врач, мадам. Я могу привести его.

— Нет, это ни к чему, мне не нужен врач. — Она улыбнулась ему. — Возможно, вы правы, на улице слишком жарко. — Помедлив, она решилась. — Впрочем, признаюсь, я сбита с толку. Я не была у вас недавно, я вообще никогда не была в вашем магазине. Не знаю, кто здесь был, но эта женщина, наверное, была похожа на меня.

Нахмурившись, он посмотрел на нее.

— Мадам шутит? Все точно так же: шляпа, шарф, волосы… и лицо! Такая женщина, как вы, мадам, — такая красивая, такая влюбленная, так одержимая жаждой знаний, не так быстро забывается. А ваш друг, который так хорошо разбирается в картах! Я его тоже не мог бы забыть. — Нагнувшись, он поднял карту с пола. — Разговаривать с ним было одно удовольствие, не многие в наше время обладают столь обширными познаниями. А ведь он — художник, не картограф! До сих пор не могу опомниться от изумления.

Сабрина покачала головой.

— Здесь какая-то ошибка. Они говорили вам, как их зовут?

— Вы спрашиваете, сказали ли вы мне, как вас зовут, мадам? Нет, не сказали. Я спросил у вашего друга, есть ли у него визитная карточка, он ответил, что нет, и еще пошутил. У художников, говорит, есть полотна, а не визитные карточки. Нет, мадам, ваш друг не сказал мне, как его зовут, так же как и вы. — Он многозначительно посмотрел на нее, ожидая, что она назовет себя и тем самым положит конец непонятной игре, которую сама же и затеяла.

Кем бы они ни были, мелькнула у Сабрины мысль, у них, вероятно, были веские причины для того, чтобы не назвать себя. Продолжительный разговор о том, что продается в магазине и о том, купить ли ту или иную вещь, практически всегда заканчивается знакомством.

— Меня зовут Стефани Андерсен, — сказала она, — но женщину, которая была в вашем магазине, зовут иначе.

— Мадам! — взорвался он. Отвернувшись, он убрал карту в нужный ящик, затем снова повернулся к ней. — Если вы передумали и теперь не хотите покупать карту Торнье — это одно. Насколько я понимаю, вы не питаете особого интереса к картам, занимаясь антикварной мебелью, но…

— Что?

— Прошу прощения, мадам?

— Вы упомянули об антикварной мебели.

— Mon Dieu![4] Мадам, вы окончательно сбили меня с толку, продолжая эту игру, которая кажется мне на редкость странной. Мне неважно, как вас зовут…

— А они говорили, где живут? В каком-нибудь районе Авиньона или, может, в одном из городов неподалеку?

Он в отчаянии всплеснул руками.

— Нет, мадам, мне вы этого не говорили.

— А какой живописью он занимается?

— Он мне этого не сказал. Вы и сами знаете.

— Вы не наблюдали за ними, когда они вышли из магазина? Куда они пошли?

— Я не знаю, куда вы пошли, мадам. И не желаю знать — меня это не интересует. А теперь прошу извинить — дела.

Разозленный странным разговором с ней, он ушел в соседнюю комнату.

Сабрина нерешительно постояла на месте, потом медленно вышла из магазина и, пройдя обратно тем же путем, вдоль реки, вернулась в центр города. Магазины скоро уже, наверное, закроются на обеденный перерыв, а когда откроются, ей надо быть в пути, чтобы успеть на рейс из Марселя в Лондон, иначе она не успеет на утренний рейс в Чикаго. Впрочем, какая разница — открыты магазины или закрыты? Если эта женщина, эта самозванка — ибо кто же она еще? — ни за что не хотела называть свое имя хозяевам магазинов, так же, как и ее приятель, то что толку ходить из одного магазина в другой в надежде выяснить, кто они такие, чем занимаются и почему?

Но он же художник. Если это так, то, наверное, он захотел побывать в картинных галереях. Или, может, ему понадобилось купить кое-что для работы.

Почувствовав внезапный прилив энергии, она отправилась в экскурсионное бюро на площади Жана Жореса и взяла перечень картинных галерей и магазинов, торгующих принадлежностями для художников. Таких магазинов было всего два, причем один из них — «Фурнитюр артистик» — располагался всего в нескольких кварталах отсюда. Она быстро пошла туда, не обращая внимания на жару. На лицо ей падала тень от шляпы.

— Ах, мадам, как я рада, что вы вернулись! — обратилась к ней высокая женщина, стоявшая за прилавком. У нее были широкие плечи, округлые, пухлые щеки, а очки, слишком большие для нее, придавали ей сходство с совой довольно кроткого вида. — Заворачивая вам покупку, я забыла положить туда одну кисть. Вот она. — Достав из-под прилавка узкую коробочку, она с широкой улыбкой протянула ее Сабрине. — А то пришлось бы разыскивать вас, что заняло бы много времени. Я же не знала, куда обратиться.

Сабрина решила, что говорить правду — слишком усложнять дело.

— Разве я не сказала вам, где живу?

— Нет, мадам, случая поговорить об этом нам не представилось.

Склонив голову, женщина спокойно и сочувственно рассматривала побледневшее лицо Сабрины; она уже привыкла сталкиваться с любыми проявлениями эмоций или чудачествами.

— А вы думали иначе?

Сабрина рассмеялась.

— Нет, я знаю, что не говорила этого. А я говорила вам, как меня зовут?

— Нет, мадам, точно так же, как и ваш друг.

Сабрина слегка нахмурилась.

— С чего вы решили, что это не мой муж?

— Вообще говоря, мадам, сначала я решила иначе. Вы были так близки, так радовались тому, что вместе. Это было так явно и очевидно, особенно для меня, недавно ставшей вдовой, но, выйдя на минутку из комнаты, я невольно подслушала разговор, и мне стало ясно, что это не муж.

Их глаза встретились. Они симпатизировали друг другу.

— Мне так жаль, что вы потеряли мужа, — ласково произнесла Сабрина. Женщина слегка наклонила голову в знак признательности, сжала руки, на глазах у нее появились слезы. Сколько любви в этой женщине, подумала Сабрина. В ней столько любви, что она не стала противиться желанию незнакомки продолжать странный разговор. А ведь она могла, вероятно, и устроить скандал. Какая изумительная, любящая женщина!

Но Сабрина понимала, что нельзя взваливать свои заботы на женщину, которая погрузилась в воспоминания об умершем муже.

Медленно, с неохотой она повернулась к выходу, но, услышав голос женщины, остановилась как вкопанная.

— Мадам спрашивала, сказала ли она, как ее зовут.

Сабрина обернулась.

— Да.

— Нет, как я вам уже сказала. — В знак благодарности за проявленное Сабриной сочувствие хозяйка магазина больше не говорила, что Сабрина раньше заходила к ней в магазин.

— Та женщина не сказала мне, как ее зовут. Но, выйдя в соседнюю комнату — я искала какой-то гипс, я думала, он у меня есть, впрочем так оно и оказалось, — я слышала ее разговор с другом, и он называл ее по имени. Он упомянул также имя ее мужа.

Сабрина выжидательно посмотрела на нее.

— Он назвал ее Сабрина, — сказала женщина. — А ее мужа — Макс.

Загрузка...