Печенье и когти

ГЛАВА 4

Бенджамин



Задний борт моего синего грузовика с щелчком захлопывается, я вытираю руки о фланелевую рубашку и окидываю взглядом ферму — ряды деревьев, амбар, темную опушку леса.

Еще один сезон завершен. По крайней мере, та его часть, которая заключается в доставке деревьев в город к праздникам. Передышка будет недолгой — скоро мы снова займемся саженцами для следующего года. Слухи о нашей ферме расползлись, а городок у подножия горы вырос, и спрос на деревья растет вместе с ним.

В этом году у нас было необычно много бурь, которые повалили часть молодняка, прежде чем мы успели установить временные укрытия. Из-за этого и сломанной ноги отца месяц назад мы с Нейтаном взвалили на себя больше обычного.

Благодаря чуткому слуху оборотня до меня доносится хруст шин по снегу, и я бросаю взгляд на извилистую дорогу к нашей территории. Мы никого не ждали сегодня: поставка продуктов была вчера, да и потока посетителей у нас обычно не бывает до конца праздников.

Инстинктивно моя рука ложится на топорище у пояса, а медведь под кожей шевелится, жаждая вырваться. Я сканирую линию деревьев, пока крошечная желтая машинка не подползает по грунтовой дороге. Водитель останавливается у ворот, затем медленно заезжает внутрь.

Черт побери — почему я не закрыл их, когда заезжал? Теперь ничто не мешает им подъехать прямо ко мне, пока я их не встречу.

Машина с хрустом останавливается на замерзшем гравии, свет фар скользит по темнеющей ферме. Я сдерживаю стон.

Отлично. Как раз когда я думал, что на сегодня закончил. Плечи ноют от перетаскивания бревен, и я был в двух минутах от того, чтобы скинуть сапоги и налить выпить.

Дверь открывается, и выходит женщина — белокурые волосы переливаются, кончики будто окунули в самое синее небо. Она поворачивается, и у меня перехватывает дыхание. Пронзительные голубые глаза цепляются за меня в тот миг, когда ветер меняется, неся теплый, сладкий запах ириски и печенья. Грудь сжимается.

Нет. Абсолютно нет. Не сейчас. Я резко трясу головой, пытаясь развеять притяжение ее аромата, туман, застилающий мысли. Придавая лицу суровое и негостеприимное выражение, я заставляю ноги двинуться вперед.

— Привет, простите, это ферма «Оаквуд»? — ее дыхание клубится на холоде, щеки розовеют, она складывает руки, будто молясь, что я скажу «да».

— Да, это так. А вы? — мой голос звучит грубее, чем я планировал.

Ее взгляд скользит к возвышающимся соснам позади меня.

— Какое странное название для фермы, специализирующейся на хвойных³, а не на дубах.

Я поднимаю бровь, борясь с нетерпением, скручивающим живот. Леди, я здесь не для того, чтобы читать лекции по истории.

— Ох — да, простите. Меня зовут Хэйзелмари. Ну, большинство зовут меня просто Хэйзел. Я за рождественской елкой.

Я скрещиваю руки, перенося вес на пятки. Мне следует сказать ей разворачиваться прямо сейчас, но я не могу оторвать взгляд от того, как ее волосы обрамляют лицо в форме сердечка. Черт.

— Сожалею, но мы закрыты на сезон. Кто вас вообще послал сюда?

Она быстро вдыхает, слова вырываются потоком.

— Видите ли, все магазины в городе распродали елки, а мне очень нужна рождественская елка в этом году. Люди говорили, что вы, возможно, уже закрыты, но я просто должна была попробовать, — в конце своей тирады она задыхается.

Я стискиваю зубы. Мне всегда везет.

— Да. Мы закрыты на сезон.

Ее губы обиженно надуваются, она беспомощно жестикулирует в сторону машины.

— Но нет ли хоть какого-то шанса продать мне одно дерево? Не жду, что вы поймете, но я ехала часами — и вы моя последняя надежда.

Ее слова бьют сильнее, чем должны, отчаяние витает в холодном ночном воздухе, смешиваясь с тем опьяняющим ароматом, что уже ослабляет мою решимость.

Просто дай женщине дерево. Посмотри на нее, Бенджамин.

— Сожалею, но, как я сказал, мы закрыли сезон, — она просит как раз того, чего я не хочу давать, и все же — моя грудь, мой медведь — уже предают меня и смягчаются вопреки всему.

— Пожалуйста, у вас же должна остаться хоть одна елка, — она топает ногами по снегу, затем потирает ладони и дышит на них.

Она замерзает здесь, а буря стремительно надвигается.

Я ловлю ее запястья, прежде чем она успевает убрать руки, разворачиваю ее ладони в своих мозолистых руках. Легкое покалывание магии шепчет в месте прикосновения.

Ведьма, как странно.

Моя. Мой медведь ворчит глубоко в груди.

Брови сходятся, пока я изучаю ледяную белизну ее пальцев, размышляя о внезапном собственничестве моего медведя.

— Твои руки — будто ледяные сосульки. Почему они такие бледные? Где твои перчатки?

Она дергает их назад, щеки краснеют не только от холода, и засовывает руки под мышки.

— Я торопилась купить елку и поехать домой. Оставила их в машине.

Мой взгляд скользит к древнему желтому BMW, припаркованному в наполовину растаявшем снегу, его бампер покрыт ржавчиной, а кривая гирлянда рождественских огней пристегнута стяжками к решетке радиатора. Я качаю головой, губы дергаются.

— Ты хочешь сказать, в этой консервной банке работает обогреватель? Потому что я не верю. Ни у кого пальцы не становятся такими холодными за несколько минут.

— С обогревателем все в порядке, — огрызается она, поднимая подбородок. — Это называется синдром Рейно⁴, гений-лесоруб. Я выживу. А чего я не переживу, так это Рождества без елки, — она указывает на густую сосну, припорошенную снегом. — Вот эта. Это моя елка. Мне все равно, сколько — я хочу именно ее.

Упираю руки в боки, привлекая ее внимание к топору на поясе. Я отрываю взгляд и изучаю дерево.

— Эту? Ведьма, она выше дома. Ты даже в дверь ее не протащишь.

— Может, у меня есть заклинание для этого, — парирует она, синеватые пряди волос поблескивают, словно иней. Ее глаза встречаются с моими, упрямые и сверкающие. — Не недооценивай меня.

Она вспыльчивая. Она мне нравится.

Медленная, опасная улыбка трогает мои губы, позволяя проступить частичке медведя, и уголки ее губ опускаются.

— О, я не недооцениваю тебя, — мой голос становится ниже, почти интимным, и взгляд задерживается на ее губах на секунду дольше, прежде чем я поворачиваюсь к дереву. — Но я сомневаюсь в твоем вкусе в рождественских елках.

Она сглатывает, внезапно осознавая жар, исходящий от меня даже на ледяном воздухе.

— Ты срубишь ее, или мне нужно сделать это самой?

Я запрокидываю голову, смех вырывается, пока глаза не наполняются слезами.

— Ты? Срубишь это дерево?

— Если это потребуется, то да, — она плотнее скрещивает руки на груди и переминается с ноги на ногу. — Или я могла бы наложить на тебя проклятие, если не поможешь.

Я наклоняюсь ближе, мое дыхание теплым облаком касается ее виска.

— Осторожнее, маленькая ведьма. Прокляни меня — и тебе придется жить с последствиями.

— И какими же они будут? — бросает она вызов, пульс на ее шее трепещет.

Моя ухмылка заостряется.

— Не думаю, что ты готова узнать.

Ее глаза расширяются, но я раскрываю ножны на бедре и извлекаю топор, проверяя его вес на ладони.

— К счастью для тебя, у меня нет времени ссориться с маленькими ведьмочками, достаточно безумными, чтобы забраться в горы прямо перед снежной бурей, требуя чертову елку.

— Снежная буря? — она глядит наверх, медленно поворачиваясь, чтобы осмотреть небо. — На горизонте почти нет облаков.

Я следую за ее взглядом на запад, где уже сгущаются плотные серые тучи. Ветер тоже усиливается. Я вдыхаю, улавливая резкий, холодный привкус озона — приближается снег. Мне нужно срубить это дерево и отправить ее домой, пока не началось ненастье, иначе она застрянет здесь, а мне не сносить головы, объясняя семье, почему незнакомая ведьма со странным запахом пережидает бурю на ферме.

— Ты не местная, верно? — спрашиваю я, обходя дерево и находя его естественный наклон. Я начинаю обрубать мертвые, тонкие ветки у основания.

— Нет, это мое первое Рождество в городе. Я недавно переехала, — она переминается с пятки на носок, зубы стучат. По крайней мере, у нее хватило ума надеть ботинки и куртку.

— А, так вот почему елка так важна для тебя. Отмечаешь большой переезд, — я отбрасываю ветки в сторону, планируя порубить их на растопку после ее отъезда — до того, как ударит буря.

— Можно и так сказать, — ее голос тих, пока она наблюдает за моей работой, но когда я оглядываюсь через плечо, ее глаза отстраненные и расфокусированные.

Что-то более сложное, чем просто необходимость в рождественской елке, давит на нее. Ведьма выглядит так, будто несет на плечах весь мир, но я никогда не был мастером светских бесед. Как бы сильно ни тянуло облегчить эту боль, не мне это делать.

Я прочищаю горло и жестом указываю на ее ноги.

— Тебе стоит отойти.

Она качает головой, затем быстро повинуется, ее маленькие коричневые ботинки шаркают по хвое.

Я занимаю позицию перед замахом. Топор проносится по воздуху, плавно врезаясь в кору всего в нескольких дюймах от земли. Второй удар, точный и четкий, приходится чуть выше первого, вырезая V-образную зарубку. Я перехожу на противоположную сторону и снова замахиваюсь. Каждый удар врезается глубоко, пока громкий треск не рассекает воздух, и дерево кренится в сторону зарубки.

— Падает! — кричу я, отступая, хотя знаю, что она там, где я велел ей оставаться. Дерево аккуратно опускается, снег разлетается при ударе о землю.

Она взвизгивает, хлопая в ладоши и подпрыгивая, как ребенок.

Мне действительно не следовало поощрять ее. Не в моих правилах перебрасываться шутками с кем-то вне семьи, не то что с клиентом. Но есть что-то в этой ведьме, что пробирается мне под шкуру — хотя я не могу понять, что именно.

— Эй, полегче, ведьмочка. Ты себя покалечишь, — говорю я, когда она присаживается рядом с поваленным деревом и пытается поднять его голыми руками. — У тебя нет какого-нибудь магического заклинания, чтобы уменьшить ель и левитировать ее в машину?

— Я пошутила тогда. Я на самом деле не знаю заклинания, чтобы сделать елку меньше, и я могу левитировать только маленькие предметы. Я лучше управляю водой.

Это какая-то шутка?

Челюсть сжимается, я провожу рукой по нахмуренному лбу.

Ты мог бы отвезти ее и дерево домой. Или, еще лучше, пригласить ее переждать бурю.

— Ты хочешь сказать, я только что срубил это громадное дерево, а у тебя нет никакого способа доставить его с горы? — я жестикулирую между деревом и дорогой.

— Я просто подумала, что мы можем привязать его к крыше? Я привезла веревку… — она бежит к своей машине, открывает багажник и достает самую тоненькую бечевку, какую я видел.

— Что это?

— Веревка, — отвечает она, поднимая ее. Назвать ее так было бы преувеличением — она едва ли достаточно толстая, чтобы связать свитер. — Это все, что у меня есть. Я даже не была уверена, что у вас остались деревья…

— Это не веревка. Я бы даже не оскорбил ее, назвав пряжей. Она не удержит это дерево, — я указываю от дерева к ее машине, чтобы подчеркнуть свои слова, — и пяти минут, не то что три часа поездки обратно в город, даже со скоростью пять миль в час.

— Я не езжу со скоростью пять миль в час, — язвит она, захлопывая багажник прежде, чем упереть руки в бока. — Слушай, это все, что у меня есть. Я заплачу за веревку, если у тебя есть что-то потолще. Я просто хочу… Я просто…

Она шмыгает носом и отворачивается, но не прежде, чем я замечаю серебристый блеск на ее ресницах.

Проклятье, Бенджамин. Посмотри, что ты натворил.

— Слушай, прости. У меня есть веревка в кузове грузовика. Тебе придется ехать медленно, и я не знаю, как ты собираешься снимать елку с машины, когда доберешься домой.

— Правда? — она поворачивается, обхватив себя за талию. — Спасибо тебе больш…

— Не за что, — грубо обрываю я, направляясь к своему грузовику у сарая. — Просто прогрей машину и надень перчатки, пока не замерзла насмерть.

Двадцать минут спустя дерево плотно привязано к крыше ее машины. Хэйзел стоит рядом, напевая и поглаживая ветви, будто оно живое.

— Тебе стоит отправляться. Эти тучи быстро надвигаются, — говорю я, указывая на небо. Чем дольше она рядом, тем невыносимее становится эта боль в груди.

— Но мне все еще нужно заплатить тебе за дерево и веревку. — Она роется в сумочке и достает банковский конверт.

— Не беспокойся об этом. Просто доберись домой целой, — я отступаю.

— Чушь. Это средства к существованию твоей семьи, и ты пошел мне навстречу, — она начинает отсчитывать купюры.

— Тогда считай это приветственным подарком новичку в городе. Или рождественским подарком. Как хочешь. Просто уезжай, пока не попала в бурю.

Ее брови сходятся, но она убирает деньги обратно в сумочку. Затем поворачивается и вкладывает мне в руку мягкий комок синей пряжи. Там, где наши пальцы соприкасаются, искра магии пробегает по коже, устремляясь прямиком в нутро. Мой медведь рвется наружу с собственническим рыком, а грудь сжимается.

— Тогда возьми это. Он неидеальный, но я начала учиться в этом году. Я знаю, что он не стоит того, что ты сделал, но надеюсь, тебе понравится, — бормочет она, прежде чем нырнуть в машину, захлопнуть дверь и уехать.

Не пряжа, понимаю я, разворачивая ее между пальцев, — шарф, бесформенный и неровный, но он пахнет теплой ириской. Как она.

Моя, рычит он у меня в голове, пока ее задние фонари исчезают вдали на дороге.

Нет. Этого не может быть. Мне всего тридцать шесть. Большинство оборотней так и не находят свою пару — по крайней мере, пока не достигают расцвета сил.