По ту сторону бесконечности

Глава десятая

Комната моей бабушки была последней справа в крыле для больных Альцгеймером в доме престарелых «Холмы глицинии». До него было всего семь минут езды от «Солнечных Акров», что стало одной из главных причин, почему Эван согласился работать там озеленителем. Всякий раз, когда нам удавалось поселиться на разумном расстоянии от «Холмов», мы с Эваном – и мама когда-то – каждую неделю ездили туда навещать Кэм. Но около четырех лет назад состояние Кэм резко ухудшилось: если раньше она просто все забывала, то тогда на восемь месяцев почти полностью ушла в себя. И наши визиты стали реже.

Кэм – сокращение от Камиллы. Она никогда не хотела, чтобы ее называли бабушкой, бабулей или как-нибудь миленько, например Джиджи или Мими.

В те ранние визиты мамина тактика заключалась в том, чтобы порхать по комнате и говорить голосом сверкающим, как фольга на солнце. Руки ее находились в постоянном движении: она расправляла простыни, протирала подносы, суетилась по поводу количества бумажных полотенец в ванной – Кэм еще могла пользоваться ею без посторонней помощи. И выражение лица у рассеянной Кэм в то время было приятным, пустым, но вежливым, а не таким, как сейчас.

Эван опустился на пуфик, обитый мягким кожзамом, рядом с инвалидным креслом Кэм. Облокотившись на колени, не своим голосом и с каким-то чужим лицом он описывал наш новый ковер и картины на стенах в новом доме. Не представляю, как так получается, но запахи в комнате смешались в коктейль из яблочного сока, куриных котлет, детской присыпки и отбеливателя. Он совершенно не подходил женщине, которая пользовалась дезодорантом с ароматом ванили и произносила фразы вроде «Быть вежливым – это бесплатно».

Меня тошнило от этих визитов. Я ужасно скучала по Кэм, которая вроде бы сидела передо мной – но при этом ее здесь не было. Этому невероятному чувству невозможно было придумать название. Оно было ослепляющим и бездонным.

– …Тебе бы понравилось, мама. На работе дела идут хорошо. – Эван переключил свое внимание на меня. – Ничего не хочешь сказать?

– Например?

Он выдохнул и поскреб костяшками пальцев по бороде – получился приглушенный, шелестящий звук.

– Расскажи ей что-нибудь о ее жизни. Помоги ей вспомнить.

– Эван, ее там нет.

Он пристально посмотрел на меня:

– Ты это знаешь или только предполагаешь?

Я сморщила нос и не ответила. Мы с Эваном не слишком часто забредали на эту территорию. Обычно он с грохотом хлопал дверцами ящиков и бросал яростные взгляды на маму, когда она спрашивала меня, во сколько нужно выехать, чтобы встретить подругу в аэропорту, о количестве снега, которое выпадет во время надвигающейся бури, или о существовании Бога (богов).

Я и безо всякого всевидения знала, что дядя всегда на моей стороне.

И Кэм. В моих воспоминаниях о ней – фургончик по соседству, в котором продавали острые рыбные тако, вареную кукурузу и поджаренные сэндвичи с индейкой. Походы в музеи, кормление уток и просмотр фильмов на диване, волосы, намазанные специальным кондиционером Кэм и завязанные в узел на затылке, то, как стекают по спине его маслянистые капли.

Эти моменты были замечательны своей непримечательностью. Они составляли нормальную жизнь нашей семьи, в отличие от тех, которые были связаны с угасанием Кэм. Ключи от машины в холодильнике, буханка хлеба в бельевом шкафу. «Приготовить ванну на ужин?» С 11 сентября прошло двадцать лет, но: «Представляете, эти самолеты врезались в башни-близнецы на прошлой неделе!»

И позже: «Где моя дочь, Мара? Что за жуткая тетка».

Теперь блуждающий взгляд Кэм был устремлен в окно.

Сидя в угловом кресле, я вновь и вновь скрещивала ноги. Задняя поверхность бедер отлеплялась от кожзама в тон пуфу с болью – я явно оставила на нем часть кожи. Поясница ныла и напрягалась из-за одного очень особенного шарика памяти, который прошел через покров моего всевидения сегодня утром: это предпредпоследний раз, когда я вижу Кэм.

Мы старались не говорить о том, что ей осталось недолго, как не говорили о моих полуночных вылазках на кухню за печеньем и о слабости Эвана к шоу «Остров любви». Я знала, что ждет дядю. Голова, склоненная над урной с прахом, бессонные ночи над страховыми и больничными документами. К счастью, продажа дуплекса покрыла ее пребывание здесь.

Я вздохнула. Эта версия Кэм пропитала меня печалью насквозь. От когда-то сильной, выносливой женщины и матери осталась лишь оболочка – беспомощная, словно младенец. Иногда, глядя по ночам в потолок, я накручивала себя, размышляя, не заперта ли в этой Кэм та, настоящая? Я помассировала шею, разгоняя напряжение по позвонкам.

Потом прочистила горло.

– Мне нравится твоя коса, Кэм. – Ее волосы все еще были поразительно темными для столь почтенного возраста, и молодая медсестра заплела их в толстую французскую косу, что делила ее согбенную спину пополам. – Мама плела мне такие же.

В уголках ее губ мелькнула бессмысленная улыбка, которая предназначалась не мне. Кэм издала звук, похожий на щелчок, – она так постоянно делала.

Эван покачал головой:

– Твоя мама не умела заплетать косы.

Я нахмурилась:

– Умела.

– Не-а.

– Но я помню, как она это делала. – Воспоминания о матери были нечеткими, но в этом я была уверена. Я нахмурила брови, погружаясь в сундучок всевидения за сегодняшним жевательным шариком, и поморщилась, увидев, что будет дальше. Пресловутая вишенка на торте: я потратила столько времени и мысленных усилий, чтобы разглядеть это, и наверняка пропустила тысячи важных штук, которые появятся на моем пути. Понимаете теперь, почему мой дар так выматывает?

– Это была Кэм. Она делала прически и твоей маме. Когда появилась ты, Кэм заплетала твои волосы, мой скромный цветочек.

Скромный цветочек. Я замолчала, прокручивая в голове свое старое прозвище. И то, что сказал Эван. Известно ли вам, что вся реклама продуктов питания, по сути, опирается на ваше чувство голода, чтобы заманить вас в ресторан? Знание о том, что произойдет, не равно моим чувствам в момент, когда оно случится. Видеть по ТВ нарисованные полоски от гриля на котлете – не то же самое, что стоять у гриля, вдыхать аромат скворчащего мяса и дыма от огня и впиваться зубами в бургер. Это как смотреть на поцелуй в кино, а не прижиматься губами к чьим-то губам, ощущая жар, желание и чувственное притяжение.

Но сейчас я вспоминала, как умелые пальцы собирают, тянут и дергают мои длинные, спутанные волосы. Потом быстро отмахнулась от собственных воспоминаний и переключилась на воспоминания целого мира. Я погружалась в них все глубже и глубже, пока не убедилась во всем сама. Маленькая версия меня, уютно устроившись между коленями Кэм, читала книги, а ее пальцы, ловкие и проворные, заплетали пряди моих волос в косы.

– А я всегда думала, что это была мама.

– Твоя мама была довольно ветреной, Десембер. То появлялась, то исчезала. Закончила колледж с кучей долгов и сбежала. Вернулась с тобой. Ушла. Возвращалась на несколько месяцев, снова исчезала, когда… – Эван прикусил язык и проглотил несказанные слова. Готова поспорить, на вкус они были как «ей было удобно». – Она изменилась. Очень сильно. Как мой отец.

Я ошеломленно уставилась на него. Как его отец? Мой дед пристрастился к опиатам, когда ему выписали их от травмы. У него была передозировка, и он умер задолго до моего рождения.

– Она исчезала на несколько месяцев?

Эван посмотрел на Кэм, а потом вновь на меня:

– Ты – такая особенная – и не помнишь?

Может, я правда не помнила – или мой мозг заблокировал эту информацию? Это был вопрос на миллион долларов – но ответ на него стоил всего пару центов.