Порочная связь

Глава 50

Несмотря на позднее время, старик Одинцов принял меня, как родного. Так же, как всегда. Мне иногда кажется, что этот человек радуется мне больше, чем собственной дочери. Впрочем, это глупости, конечно.

Не затягивая драматургию ситуации, я рассказал ему о том, что мне известно. И про наш диалог с незваной сестрицей не забыл упомянуть. Одинцов внимательно, не перебив ни разу, меня выслушал. Он подошел к бару, достал виски и плеснул в стакан, а потом залпом влил его содержимое в рот.

— Ну и что? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

Моя челюсть упала вниз, и на какое-то время в комнате повисло тяжелое молчание. Сказать, что я ожидал не такого ответа, — это не сказать ничего. Я просто охренел от самообладания своего тестя. И от самой постановки вопроса, блять, тоже.

— Как это ну и что? — переспрашиваю, усилием воли заставив себя вернуть на место упавшую челюсть. — Может, вы не расслышали? Я только что сказал вам, что вместо вашей любимой дочери со мной живет чужая незнакомая женщина!!

— И что? — повторяет Одинцов, наливая себе вторую порцию алкоголя.

Со стаканом в руке он грузно опустился в большое кожаное кресло.

— Что с того? — повторил он снова, окончательно сбивая меня с толку. — Тебе ли не все равно, Герман? Или ты думал, я не знал, что ты женился на Гале только из-за моих денег?

Он повернул голову, чтобы полоснуть по моему, перекошенному, от такого поворота разговора, лицу жестким взглядом. Клянусь, смотреть так, что у меня начинают трястись поджилки, умеет только один человек в мире. И, к несчастью, именно перед ним мне приходится держать ответ.

— Конечно, я понял, за чем ты пришел ко мне на самом деле тогда, — говорит Одинцов, заставляя меня нервно заерзать на месте. — Еще в тот день, когда ты просил руки моей дочери, я знал это, Герман.

В своих больных фантазиях я несколько раз представлял себе, что Одинцов со мной сделает, если, хотя бы, догадается о том, что к его дочери у меня нет никаких эмоций. Но я всегда отбрасывал от себя эти невеселые мысли. Уж слишком жутковато мрачными они мне казались. Тогда это было не важно. Зато теперь, все, что я представлял себе тогда, вмиг ожило в памяти, придавливая тяжестью к полу.

Ничего не понимаю. Я подыхал от страха, в ужасе думая о том, чтоб старик никогда не узнал правду. А он знал?! С самого начала!?

— Да ты не стой, как истукан, — бросает мне Одинцов, как щенку малолетнему, — лучше налей себе выпить. На тебе лица нет.

Послушно иду к бару и наливаю себе на дно стакана виски. Выпиваю залпом.

— Почему вы не остановили меня? — спрашиваю. — Если все знали?

В голове не укладывается… У них, что ли, вся семейка с приветом?

— Я давно не молод, Герман, — говорит Одинцов, — и, в отличии от тебя, у меня не было никакой поддержки, когда я начинал свой бизнес. Тогда рядом со мной была только моя супруга.

Слушаю его исповедь, боясь повернуться. Мне не хочется смотреть Одинцову в глаза и признавать, что подвел его. Не уберег его Галю, как обещал. Это было единственным, о чем он просил меня. А я не справился.

— С Оксаной мы познакомились еще в институте, — вспоминает Одинцов. — Она была прилежной и скромной девушкой. В отличии от меня, хорошо училась и не прогуливала лекции. Я влюбился в нее сразу, с первого взгляда. Ходил за ней, как чумной.

Мне трудно представить этого властного немолодого уже человека пылким юношей. Но я продолжаю слушать, боясь перебить. Почти уверен, Одинцов ни с кем еще не делился всем этим.

Вопрос лишь в том, почему он говорит это мне?!

— Из института меня отчислили за регулярные прогулы, — звучит в тишине голос Одинцова, — и я стал искать другие возможности. Зарплата рядового служащего уже тогда не внушала мне душевного трепета. Все казалось, что весь мир открыт, и незачем связывать себя пустыми лекциями и экзаменами.

Я хорошо его понимаю. Сам всегда понимал, что сила диплома лишь в том, какие связи удастся установить за время обучения. А бумажка эта ничего не дает, кроме призрачной надежды, что ее наличие может как-то сделать мою жизнь успешной. Свой первый бизнес я начал еще в институте, потом его пришлось закрыть. И я тут же открыл новый. Так продолжалось ровно до того момента, как мое дело не пошло резко в гору. Тогда я узнал о том, что чудес не бывает, и нужно делиться с теми, кто сильнее тебя.

— Оксана всегда была рядом со мной, — продолжает вспоминать Одинцов, — ей пришлось вытерпеть многое, но она всегда оставалась мне верной женой. Даже, когда узнала о моем бесплодии, не отвернулась от меня. Мне неслыханно повезло с ней. Поэтому, спустя десять лет тщетного лечения и попыток завести наследника, я согласился взять ребенка из детского дома.

Я просто в шоке от всего этого. О том, что Одинцов, кроме себя самого, любит только одного человека — свою жену, я давно догадывался. Это ощущалось, чувствовалось кожей, всякий раз, когда я приходил к ним в дом. Тогда еще не осознавал, что Галина в этой идиллии лишь приятное дополнение, Одинцов так и не сумел полюбить приемную дочь.

— Моя жена хотела дочку, поэтому в нашей семье появилась Галина, — говорит Одинцов. — Про ее сестру я знал, но на двоих детей не был согласен категорически. Знаешь, оказалось, что я вообще не люблю детей. У меня не было теплых отцовских чувств к девчонке, я согласился только ради жены. Думал, малышка будет все время раздражать. Но Галя оказалась совсем не капризной и очень тихой девочкой. Во многом, поэтому она и прижилась у нас.

Устало выдыхаю, нервно провожу рукой по волосам.

«Знаешь, она любила тебя…», — снова звучит воспоминанием голос алчного монстра, который сейчас ждет меня дома. Меньшее из того, что бы мне сейчас хотелось вспоминать.

Сердце сжалось от одной мысли о том, что Галина так и не нашла любовь, которую всегда мечтала обрести. Отцу она была не нужна, мужу тоже. Ей бы жить с матерью, единственным человеком, который по- настоящему был в ней заинтересован. Но тут явился я с рукой и сердцем. Эх, нет! С красивой оберткой обещанного супружеского счастья.

— Простите, что не сберег, — говорю. Мой голос предательски дрогнул. — Я готов на любые ваши условия при разводе.

Как так случилось, что моя жизнь подошла к этому моменту?! В таком дерьмище мне еще не приходилось плавать.

— Не будет никакого развода, — заявляет Одинцов резко.

Я даже на месте подпрыгнул. Медленно разворачиваюсь к нему лицом.

— Но… я же рассказал вам…?

Вот теперь я окончательно запутался! Это не дерьмище, чертова паутина. Вязнешь все сильнее, чем сильнее барахтаешься.