ЧАСТЬ 4

Я мчался к тебе из пустыни

На коне, подкованном пламенем,

И вихри моего желания

Обгоняли даже пустынные ветры.

Байярд Тейлор «Песнь Бедуина»

Глава 26

Абдель Кадер сдался! Предводитель берберских мятежников наконец-то побежден!

Из слухов и военных сводок, распространившихся за последние несколько дней, Алисон сумела составить полную картину событий, предшествующих капитуляции Абдель Кадера. После нескольких молниеносных сражений с марокканской армией он отступил в Алжир, где его уже поджидали французы. Алжирскую армию окружили со всех сторон, и султану пришлось принимать решение: либо отступать в горы и вести партизанскую войну, либо сдаться на милость победителя.

21 декабря Абдель Кадер склонил голову перед генералом Ламорисье, а два дня спустя при официальной капитуляции отдал саблю генерал-губернатору Алжира, его королевскому высочеству герцогу Д'Омалю. Поражение Абдель Кадера объясняли еще и тем, что многие независимые и гордые берберские племена отказались присоединиться к султану в борьбе против французов. Однако, каковы бы ни были причины, Абдель Кадер и его армия не будут больше служить угрозой французским войскам или гражданским поселенцам.

Радости и волнению французов не было границ. Лишь одна Алисон не разделяла всеобщего ликования. В душе ее жили лишь безграничные печаль и сочувствие к мужественному воину, пятнадцать лет сражавшемуся против захватчиков. Каковы бы ни были его преступления против Франции, Абдель Кадер оставался замечательным человеком и поистине героической натурой.

Всех особенно интересовало, что случится с ним сейчас. Говорили даже, что султана скорее всего казнят как предателя или заключат в тюрьму как злостного преступника. Разговоры не унимались, хотя по условиям капитуляции французское правительство обещало султану и его семье убежище в Палестине или Египте.

Все эти угрозы только подогревали гнев Алисон к французам и симпатию к побежденному султану. Надеясь помочь ему, она убедила дядю Оноре отправиться вместе с ней в канцелярию Эрве. Европейский квартал города состоял в основном из нескольких десятков армейских бараков и административных зданий, выстроенных у самой гавани. Алисон наконец удалось отыскать Эрве в одном из этих унылых строений, но он был так занят, что смог уделить Алисон лишь несколько минут. Девушка умоляла его помочь, чем возможно, Абдель Кадеру, и Эрве обещал попытаться, хотя не слишком надеялся на снисходительность властей. В лучшем случае султана ожидала ссылка.

Алисон, окончательно расстроившись, вышла во двор, чтобы обождать дядю, остановившегося поговорить с кем-то из знакомых. Чанд следовал за госпожой на почтительном расстоянии.

Слева на фоне высоких холмов расстилался ослепительно белый город с блестевшими на солнце стенами, резко контрастировавшими с темным кипарисами и миртами. Справа под обнесенными стенами укреплениями искрилась синяя гладь моря, усеянного торговыми судами и рыболовными лодками. Обычно красота пейзажа захватывала Алисон, но в эту минуту она была слишком расстроена, чтобы обращать внимание на окружающее.

Она еще раз глубоко вздохнула, но в этот момент заметила вдалеке мужчину, решительными шагами направлявшегося в один из домов. Сердце девушки учащенно забилось при виде блеснувших на солнце золотистых волос.

«Джафар!» — ошеломленно подумала она, но тут же выругала себя за глупость. Наверное, она окончательно теряет разум! Алисон уже отчаялась услышать хотя бы одно слово от него, получить хотя бы весточку. Но увидеть его здесь, в бастионе власти французских захватчиков! Просто смехотворно представить, будто Джафар настолько глуп, что добровольно отправится в логово врага!

Она подождала, когда за мужчиной закроется дверь, и отвернулась только, чтобы увидеть столпившихся у коновязи лошадей. Чуть в стороне стоял гнедой жеребец.

Алисон уже видела этого коня раньше! Как, впрочем, и мальчика, державшего жеребца под уздцы.

Алисон, не задумываясь, подобрала юбки и почти побежала через двор.

— Махмуд! Это ты! — закричала она, испугав ребенка и лошадь. — Что ты делаешь здесь? — начала она допрашивать слугу, как только тому удалось усмирить коня. — Никогда не ожидала снова увидеть тебя!

— Госпожа! — Изуродованное лицо Махмуда на миг осветилось радостью, но тут же снова приняло настороженное выражение. — Я не знаю вас, госпожа! Вы приняли меня за другого.

— Не знаешь… Конечно, ты меня знаешь! О чем ты, спрашивается, толкуешь?

Голос Махмуда упал до едва слышного шепота:

— Не стоит, чтобы нас видели вместе, госпожа.

Сбитая с толку, Алисон огляделась и увидела, что редкие прохожие бросают в их сторону любопытствующие взгляды. Стоявший в нескольких шагах Чанд укоризненно взирал на госпожу.

— Я притворюсь, что восхищаюсь жеребцом и хочу его купить.

— Но он не продается, госпожа!

— Знаю, но ведь могу же я спросить?! Какой от этого вред? Ну, а теперь расскажи, что привело тебя сюда.

Махмуд неловко помялся. Лицо его снова помрачнело.

— Разве вы не слышали о поражении нашей армии?

— Да… и мне очень жаль, Махмуд. Я хотела бы, чтобы исход был другим.

— Ему следовало быть другим! Аллах не мог покинуть правоверных, чтобы принять сторону французских собак, этого глупого отродья змей и скорпионов!

Алисон пробормотала подходящие случаю утешения.

— Но что твой хозяин делает здесь… ведь это Джафара я видела сейчас?

Махмуд долго молчал, и Алисон прикусила губу, пытаясь справиться с нетерпением.

— Махмуд, пожалуйста, ты должен сказать мне.

— Повелитель здесь по поручению султана арабов Абдель Кадера.

— И зачем именно?

— Я всего лишь слуга и не могу говорить за господина.

Махмуд, очевидно, не намеревался ничего ей рассказывать, но Алисон не думала сдаваться. В конце концов ей удалось вытянуть из мальчика, что Джафар приехал обсудить условия ссылки низвергнутого вождя. Он представился французским властям как Николас Стерлинг, внук герцога Морлендского.

Алисон в ужасе и смятении уставилась на Махмуда, не зная, что предпринять. В надежде помочь султану Джафар скрыл свое берберское происхождение, очевидно, считая, что громкое имя и связи в самых высоких английских кругах будут способствовать облегчению участи Абдель Кадера. Но даже в европейской одежде Эрве сможет легко узнать берберского воина, похитившего Алисон и едва не убившего его самого. И тогда полковник отдаст в руки французских властей одного из их злейших врагов.

Алисон задрожала от страха. Необходимо немедленно найти Эрве и помешать ему увидеть Джафара.

Бросив несколько слов Махмуду и приказав ему ждать, Алисон повернулась и решительно вошла в дом, где дядя Оноре как раз прощался со знакомым. Проскользнув мимо удивленного дяди, Алисон вновь вошла в кабинет Эрве, но его там уже не было. Адъютант вежливо объяснил, что полковник проводит совещание с важными правительственными чиновниками и его нельзя беспокоить.

Вместе с дядей Оноре она вышла на улицу и обнаружила, что в довершение всего Махмуд и лошади исчезли. Она хотела поискать его, но Оноре решительно воспротивился, и девушка не осмелилась возражать дяде. До сих пор он не возражал и не выдавал Джафара, но вряд ли и дальше будет молчать, узнав, что появилась возможность отдать похитителя в руки правосудия.

И, вместо того, чтобы протестовать, Алисон нехотя отправилась домой. Она не могла ни есть, ни спать, не находила себе места и каждую минуту боялась услышать новость о поимке свирепого вождя берберов, ее бесстрашного возлюбленного.

Те же самые мысли не давали покоя Джафару. Он рисковал быть узнанным, но должен был участвовать в переговорах, поскольку не мог иначе. Если существовала хотя бы малейшая возможность повлиять на судьбу султана, необходимо ею воспользоваться. Поэтому Джафар участвовал в совещании, созванном его высочеством, герцогом Д'Омалем, полный решимости использовать влияние своей семьи и собственное положение, чтобы воздействовать на общественное мнение.

Однако Джафар в любую минуту ожидал ареста и даже успел свыкнуться с этой мыслью. Он почти не сомневался, что полковник Бурмон его узнает, и был готов к последствиям — потом, когда переговоры завершатся. По мнению Джафара, обвинения против него не будут столь ужасными. В конце концов, свидетелей обвинения, кроме полковника, нет. Однако сейчас всякие случайности весьма нежелательны, иначе дело крайне усложнится и он не сможет ничего сделать в защиту султана.

Джафар точно определил мгновение, когда полковник узнал в англичанине Николасе Стерлинге берберского вождя, похитившего невинную молодую женщину и использовавшего ее, чтобы заманить французскую армию в глубь пустыни, где была устроена настоящая бойня.

Они сидели на противоположных концах длинного стола, но Джафар чувствовал пристальный, неотрывный взгляд полковника во время вступительного слова генерал-губернатора и позже, когда Николас Стерлинг встал, чтобы обратиться к собранию.

Произнеся несколько слов, он заметил, как лицо полковника застыло, а потом медленно потемнело от гнева. Однако он не вскочил и не указал на Джафара обличающим перстом. По правде говоря, Бурмон не шелохнулся, возможно, потому, что предпочитал не вмешиваться в происходящее. Благодарный за отсрочку, Джафар заставил себя успокоиться и сконцентрировать все внимание на обсуждаемой теме, хотя знал, что конфликт с полковником еще далеко не разрешен.

Джафар был немало потрясен, обнаружив, что смертельный враг встал на его сторону в вопросе о судьбе Абдель Кадера. Он тоже требовал снисходительности и милосердия к низложенному властителю, и, подобно Джафару, предпочитал всякому, более суровому наказанию ссылку. Герцог внимательно выслушал мнение каждого, прежде чем принять решение. Когда переговоры были завершены, Джафар почувствовал, что добился самых лучших условий, на которые мог рассчитывать. Абдель Кадера привезут во Францию, где сам король решит его судьбу.

Военные и правительственные чиновники начали расходиться, и Джафар тоже поднялся, но тут за спиной раздался резкий голос:

— Могу я поговорить с вами наедине, месье?

Обернувшись, Джафар встретился взглядом с темными суженными глазами полковника. Оставалось лишь последовать за де Бурмоном в его канцелярию. Однако Джафар заметил полдюжины вооруженных младших офицеров, следовавших за ним на почтительном расстоянии. По-видимому, полковник не хотел рисковать побегом мятежного бербера.

Однако на этот раз, по всей вероятности, не предстояло ни стрельбы, ни поединка. Полковник предложил Джафару стул и стакан кларета, прежде чем нерешительно спросить:

— Или предпочитаете более крепкие напитки?

— Иногда, — ответил Джафар, поднося стакан к губам. Странный на первый взгляд вопрос полковника лишь подтверждал его подозрения: Бурмон знал, кто перед ним, иначе не стал бы интересоваться, позволяет ли ему религия употреблять спиртное.

Оба молчали. Джафар наблюдал за полковником, пытаясь скрыть удивление. Он привык к презрению и высокомерию французских чиновников, считавших себя гораздо выше мусульман и силой принуждавших покоренный народ выполнять чуждые ему законы и правила.

Однако полковник, казалось, был далек от всего этого. Джафар настороженно выжидал, пока Бурмон устроится рядом, в большом мягком кресле.

— Если беспокоитесь относительно того, что я могу разоблачить вас, — сказал наконец Бурмон, — то не стоит. Я действительно узнал вас, но намереваюсь придержать язык… по двум причинам. В тот день вы пощадили меня, а такое не забывается. Не могу я отплатить предательством за ваше великодушие и отдать вас в руки военного трибунала, почти на верную смерть.

Джафар долго молчал, обдумывая слова полковника, прежде чем ответить:

— Никто не осудил бы вас за подобный поступок.

— Я сам осудил бы себя строже любого суда. Ни один настоящий мужчина не способен на подобное. Поверьте, месье, я у вас в вечном долгу.

— Понятия «вечно» на земле не существует.

— Возможно.

Вновь последовало долгое молчание, в продолжение которого полковник и Джафар рассматривали друг друга.

— Но вы, кажется, говорили о двух причинах? — спросил наконец Джафар.

— Да, но прежде я хотел бы задать вам вопрос. Почему вы не убили меня, когда представилась возможность? Вам, кажется, немалых трудов стоило заманить меня в пустыню, чтобы наконец отомстить сыну генерала, приказавшего убить ваших родителей. И добровольно лишиться возможности сделать то… Признаюсь, что сгораю от любопытства.

Но Джафар, не желая отвечать, рассеянно рассматривал стакан.

— На это у меня свои причины, полковник. Достаточно сказать, что я отрекся от клятвы мести семейству Бурмонов.

— Наоборот, — грустно ответил полковник. — Вы уже отомстили тем, что похитили любовь Алисон.

Джафар резко вскинул голову, словно волк, почуявший незнакомый запах, и с внезапно заколотившимся сердцем уставился на Бурмона.

— Алисон любит вас, — тихо подтвердил Бурмон. — Разве вы не знали?

Джафар судорожно сглотнул, внезапно лишившись дара речи. Лишь через несколько минут ему удалось выдавить:

— Простите, но в это трудно поверить. Никто не запрещал ей свободно выражать свои чувства. Мадемуазель Викери сама приняла решение уехать. Она не захотела остаться со мной.

— Но, боюсь, это правда. Она сама так сказала. Именно поэтому и не приняла предложение стать моей женой.

— Она отказала вам?! — надтреснутым шепотом выдохнул Джафар. — Но до меня не дошли слухи о разорванной помолвке!

— Возможно, потому, что помолвки не было, — горько усмехнулся Эрве. — Перед тем, как Алисон отправилась в экспедицию, я сделал ей предложение. Она обещала подумать и дать ответ по возвращении. Ну а потом… мы решили, что лучше всего, чтобы общество пока ничего не узнало. Если бы мы расстались сразу после ее появления в Алжире, репутация Алисон навеки погибла бы. Моим единственным желанием было защитить ее.

— Вы… должно быть, очень любите Алисон, — выдавил наконец Джафар.

И снова горькая улыбка мелькнула на лице полковника.

— Хотелось бы верить, что я не настолько эгоистичен, чтобы ставить ее счастье выше моего собственного.

— В таком случае между нами больше сходства, чем я предполагал, — тихо, вымученно пробормотал Джафар. — Самым тяжелым в моей жизни был тот момент, когда пришлось отпустить ее.

— Вот как, — вздохнул Эрве. — Значит, я был прав. Именно из-за нее вы пощадили меня.

— Да… именно она.

— Потому что вы сами ее любите.

Джафар отвел глаза.

— Да.

— А теперь? Что вы собираетесь делать теперь?

Джафар закрыл глаза, вспоминая те мучительные дни, когда медленно умирала надежда, что Алисон будет принадлежать ему. А теперь… лишь со стороны казалось, что он живет и ведет себя, как обычно, но на деле он был скорее трупом, призраком былого Джафара, мужчины, чей дух навеки сломлен. Возможно, поэтому Джафар, не задумываясь, отправился в логово врага и почти не опасался того, что произойдет, когда полковник его узнает. По сравнению с той болью, которую причиняла необходимость жить, мысль о смерти не вызывала ужаса.

— Я еще не думал об этом… считал, что она навеки потеряна.

— Сомневаюсь. Она ведь не уехала из Алжира, вы знаете это?

— Знаю. Но не смел и предположить, что она осталась из-за меня.

Эрве резко наклонился вперед, внимательно изучая Джафара.

— Вы позаботитесь о ней?

Джафар, не мигая, спокойно встретил взгляд полковника и торжественно кивнул.

— Я отдам за нее жизнь, если понадобится.

Полковник, очевидно, поверил ему, потому что лицо его едва заметно смягчилось.

— Тогда я спокоен.

Он поднес к губам стакан и после непродолжительного молчания вновь заговорил:

— Алисон не единственная причина, по которой я хотел поговорить с вами. Мне хотелось бы обсудить будущее этой страны.

Джафар сверхъестественным усилием попытался сосредоточиться, отрешиться от неотвязных мыслей об Алисон и уделить внимание словам полковника.

— Надеюсь, вы слышали, какие обязанности возложены на «Арабское Бюро»? — осведомился Бурмон.

Джафар нахмурился, вспоминая все, что слышал об этом Бюро. Французское правительство установило эту систему, чтобы управлять коренным населением Алжира. Это учреждение военного министерства, укомплектованное офицерами, руководило покоренными территориями и надзирало за племенными вождями. Турецкая иерархия «халифов», «ага» и «каидов» сохранялась, но всем им были приданы французские советники, а фактически — истинные правители, собиравшие налоги и вершившие правосудие руками покорных мусульманских марионеток.

— Кое-что знаю, — отозвался Джафар. — Это учреждение, посредством которого французская армия осуществляет право власти над мусульманским населением и получает возможность неусыпно следить за вождями и племенными советами.

Полковник слегка поморщился, прекрасно распознав плохо скрытое презрение в голосе гостя.

— Цель деятельности Бюро — отнюдь не господство, а ассимиляция французов с арабами. Туземным племенам позволено править самим, с помощью вождей, выбранных и одобренных администрацией Бюро. Это справедливая и честная система.

— Думаю, это зависит от разных точек зрения.

— Вероятно, — согласился Эрве. — Но так или иначе это единственная система, с которой мы вынуждены работать. Мой первейший долг как главы Бюро, — защищать интересы наших поселенцев. Их уже около ста тысяч, и половина — французы, а приедет еще больше. Теперь, когда война окончена…

— Ну да, вы будете прибывать целыми толпами, — мрачно перебил Джафар, — горя жаждой захватить всю страну.

На этот раз Бурмон резко выпрямился.

— Присутствие французов не такое уж плохое обстоятельство для вашей страны. Вспомните о преимуществах, которые это вам дало. Семнадцать лет назад население Алжира страдало от голода и эпидемии и находилось на грани вымирания.

— Вы искренне верите этому или повторяете слова вышестоящих лиц?

Бурмон поколебался, прежде чем ответить. Краска гнева залила его лицо.

— Ваш отец, без сомнения, использовал достаточно подобных доводов, чтобы разграбить и разрушить Алжирское королевство, — холодно бросил Джафар. — Но я был здесь семнадцать лет назад, полковник, и смею заверить, что Алжир вовсе не страдал от тех бед, которые вы так красочно описываете.

— Я подумал, — таким же ледяным тоном отпарировал Бурмон, — что мы тактично согласились не вспоминать о прошлом. Мой отец вот уже почти десять лет, как мертв, и я был бы крайне доволен, если бы вы предпочли никогда не вспоминать о нем.

— Совершенно верно. Прошу простить меня, полковник.

— Прекрасно. Как я уже говорил, защитить колонистов теперь, когда война окончена, будет гораздо легче, но есть и другие проблемы, которые меня весьма тревожат. Я намереваюсь, если смогу, обеспечить правосудие и справедливое отношение к арабскому населению. Мои предшественники… не обладали тем, что может быть названо милосердием победителя. Уважением к правам слабых. Надеюсь, что сумею исправить это.

Джафар вопросительно поднял брови, но промолчал.

— Если мы хотим быть справедливыми и мудрыми правителями, значит должны знать как можно больше о покоренном нами народе — его обычаях, обществе, культуре и языке. Я хочу, чтобы офицеры, работающие в Бюро, были прекрасно ознакомлены с образом жизни туземного населения. Поэтому я и нуждаюсь в вашей помощи.

— Моей?!

— Я готов предложить вам в Бюро должность советника по делам арабов.

И, увидев, что Джафар яростно стиснул зубы, Эрве поднял руку.

— Вижу по вашему лицу, что вы намереваетесь отказаться. Но прежде прошу хорошенько все обдумать. Разве такая должность не лучший способ продолжать отстаивать интересы своего народа? Вы сможете править большей частью провинции, поддерживая арабов, осуществляя действие французских законов и одновременно играя роль переводчика, судьи, сборщика налогов. Более того, вы сумеете сообщать мне, насколько действенна наша политика, и помогать вносить соответствующие изменения для ее улучшения.

Подавив естественное желание объяснить де Бурмону, что тот может сделать со своим предложением, Джафар продолжал молчать. Откровенно говоря, он восхищался полковником, мужеством и прямотой, с какой тот изложил свой план, да и сам план был безупречен. Заручиться помощью врага — достаточно неглупый ход. Кроме того, вполне возможно, что мотивы полковника достаточно искренни и он действительно желает мира между арабами и французами.

Джафар попытался сохранить спокойствие. Глядя на закрытое гардинами окно, он снова вспомнил об Алисон.

Стояло лучшее время дня, когда день медленно перетекал в вечер и заходящее солнце окрашивало горизонт в нежно-фиолетовый цвет. Время дня, когда он больше всего тосковал о ней… Если не считать моментов, когда каждым утром просыпался с неутихающей болью в сердце или лежал по ночам, думая о любимой. Когда посещал те места, где был с Алисон, когда шел по опустевшему дому, смотрел на одинокий двор и уже не видел там мятежной молодой англичанки, сидевшей среди миндальных деревьев с поднятым к солнышку лицом…

Чувство глубокой скорби, безвозвратной потери отныне не покидало его.

Но теперь у Джафара появилась возможность повлиять на будущее страны. Более того, ему дали шанс на спасение. Шанс всегда быть рядом с Алисон, не предавая при этом свой народ. Если он примет предложение Бурмона, значит станет союзником французов. В глазах его народа женитьба Джафара на европейской женщине послужит той же цели, что и брак с дочерью вождя соседнего племени, — приобретению сильных покровителей и защитников. Он сможет сделать Алисон первой женой… единственной женой. При условии, что она согласится на брак с ним.

Но даже если безумная мечта недостижима, Джафар не может отказаться от предложения, если Бурмон действительно заинтересован в правосудии и справедливости для народа Алжира. И не важно, как претит ему играть роль отвергнутого…

Бурмону тоже не очень-то хотелось искать помощи у человека, который похитил его любовь, уничтожил отряд и едва не отправил его самого на тот свет. Каждый из них оказался в положении, требовавшем компромисса, хотя позиция Джафара, безусловно, слабее. Французы вышли победителями из этой войны, и теперь на переговорах решается судьба султана, а Джафару приходится выторговывать наилучшие условия и продолжать борьбу.

Смирившись с судьбой, Джафар обернулся к спокойно ожидавшему Бурмону.

— Я должен посоветоваться с остальными племенными вождями своей провинции, полковник.

Бурмон вопросительно взглянул на него.

— Я предполагал, что подобное решение вы сможете принять самостоятельно.

Джафар позволил себе едва заметно улыбнуться.

— К сожалению, нет. Я правлю от имени своего народа и должен считаться с его волей. Таковы наши обычаи. Если вы действительно говорили правду и намереваетесь позволить нам сохранить образ жизни, к которому мы привыкли, значит попытаетесь понять.

— Да… конечно… мне следовало бы самому сообразить.

— И, — мягко продолжил Джафар, — попрошу вас набраться терпения и обещаю тщательно обдумать ваше предложение. Могу сказать даже, что посоветую старейшинам племени принять его и сам окажу вам всяческую поддержку.

— Прекрасно.

Эрве наклонился вперед.

— В таком случае, может, скрепим наш уговор рукопожатием? — Взгляд Джафара был неотрывно устремлен на протянутую руку.

— Конечно, это западный обычай, однако даю слово, когда вы присоединитесь ко мне, устроить настоящее восточное празднество. Пообедаем, а потом выкурим кальян.

И на этот раз Джафар с неподдельным уважением протянул руку полковнику.

Удовлетворенно кивнув, француз откинулся на спинку кресла, размышляя вслух:

— Некоторое время в Алжире будет сохраняться военное правление, но уверен, через несколько лет его сменит гражданская администрация. Я надеюсь даже, что придет день, когда арабы и берберы будут мирно жить рядом с французами и другими европейскими колонистами.

Подняв бокал, Бурмон вновь обратился к гостю:

— Давайте выпьем за то, чтобы этот день поскорее пришел.

Джафар медленно последовал примеру хозяина.

— Хорошие манеры, привитые мне дедом, не позволяют отказаться, — кивнул он, — но позвольте, однако, повторить слова Абдель Кадера о французах:

«Вы всего лишь временные гости. И можете оставаться здесь триста лет, совсем, как турки, однако в конце концов покинете эту страну».

Полковник ответил ему печальной улыбкой.

— Тогда выпьем за этот день, месье.

Глава 27

Жажда мести так и не была удовлетворена, однако…

Джафар стоял на погруженной во мрак террасе, куда выходили ярко освещенные окна, и наблюдал за человеком, которого когда-то клялся убить. Но сейчас Эрве де Бурмон веселился на очередном балу, живой и здоровый, единственная причина безумной ревности, бушевавшей в груди Джафара.

Однако он был рад, что отказался от кровной мести, ведь иначе никогда не получил бы того, что желал больше всего на свете. Вернее всего это было бы смертельным ударом всем его надеждам. Надеждам, которым Джафар до сих пор не смел окончательно довериться.

Взгляд Джафара в который раз устремился на молодую женщину, стоявшую рядом с полковником. Глаза его мгновенно загорелись тоскливой нежностью. Алисон… Она говорила о чем-то со своими дядюшками, как всегда, лучась анергией и жизненной силой. Глядя на эту веселую красавицу, никак не скажешь, что она мучается любовью к нему или какому-то другому мужчине.

Именно ее беззаботная жизнерадостность и помешала Джафару появиться на балу, который давал в своей резиденции сам генерал-губернатор. Он боялся, что Бурмон мог ошибиться относительно глубины чувств Алисон. Боялся до потери рассудка.

Джафар мрачно улыбнулся, хотя не находил ничего смешного в том, что бесстрашный берберский воин страшится приблизиться к обыкновенной женщине. Но Алисон Викери никогда нельзя было назвать обыкновенной женщиной. С самого начала, со дня похищения, она, не задумываясь, проявляла страстную, независимую натуру, несгибаемую силу духа, как могла, сопротивлялась и противоречила Джафару, возбуждая его гнев и восхищение, ярость и свирепое желание. Она пленила его сердце, его душу. И теперь Джафар боялся узнать правду, услышать жестокий ответ, понять, что женщина, которая значит для него больше, чем сама жизнь, любит другого. Поэтому Джафар продолжал стоять в темноте, обуреваемый страхом и отчаянием.

А в это время Алисон, стоя в бальной зале, продолжала бороться с собственными призраками. За прошедший день тоска ее ничуть не уменьшилась. С той минуты, когда стало известно о появлении Джафара в городе, Алисон жила в постоянном напряжении, рисуя в воображении мрачные картины. Неужели его обличат как предателя, бросят в тюрьму или казнят?!

Она отправилась на этот бал по настоянию Эрве и потому, что не могла оставаться дома наедине с мучительными размышлениями об ужасной судьбе, грозящей Джафару. И лишь ради дядюшек притворялась веселой и счастливой, молясь про себя, чтобы опасения оказались беспочвенными. Джафар, конечно, уже успел скрыться. У него нет причин оставаться в Алжире. Переговоры закончены, участь султана решена. Сегодня утром Абдель Кадер с семьей и ближайшими последователями отправился во Францию.

Алисон с крыши дома наблюдала за легендарным вождем берберов, царственно-величественным в своем алом бурнусе, проезжавшим по улицам под оглушительные крики тысяч арабов. Его ссылка означала конец эры насилия, однако Алисон могла испытывать лишь глубочайшую скорбь из-за его поражения. Эмир Абдель Кадер показал себя прирожденным вождем, храбрым воином, способным правителем, прекрасным оратором и великодушным противником. Пятнадцать лет он мужественно сражался с французскими завоевателями, и вот теперь его заставили платить за непокорность.

Однако больше всего Алисон беспокоилась не о низложенном повелителе арабов, а о Джафаре. Что станет делать он теперь, когда его султан капитулировал? Смирится с поражением или будет продолжать бесплодную борьбу? А может, уже оказался пленником? И узнает ли она когда-нибудь, что с ним случилось?

Неопределенность безжалостно терзала ее. Господи, неужели этот ужасный вечер никогда не кончится?

Алисон нервно сжимала затянутые в перчатки руки, чтобы скрыть, как они дрожат. И в этот момент, заметив мрачный взгляд Эрве, девушка поняла, что больше не может притворяться, и, пробормотав что-то неразборчивое относительно духоты и необходимости подышать свежим воздухом, быстро направилась к широким дверям, протискиваясь через толпы безликих, незнакомых людей.

Оказавшись наконец в одиночестве и прохладе террасы, Алисон глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Залитый лунным светом двор внизу был наполнен благоуханием цветущих кустов бугенвиллей, роз, магнолий и бесчисленных цветов, названий которых девушка не знала. Сладостные ароматы воскресили воспоминания о других запахах, других экзотических ночах, проведенных в объятиях Джафара.

Снова и снова переживая боль и тоску безнадежной любви, Алисон облокотилась на перила и наклонила голову, стараясь скрыть непрошенные слезы.

Должно быть, прошла вечность, прежде чем Джафар выступил из тени и тихо окликнул ее. Алисон с бешено колотящимся сердцем обернулась и увидела, что он стоит совсем близко. Как во время их первой встречи почти три месяца назад, Джафар был одет в элегантный вечерний костюм, сшитый у парижского портного.

— Джафар… — еле слышно прошептала Алисон прерывающимся голосом, выдающим робкую радость. Задыхаясь, почти не смея верить тому, что видит, девушка не сводила глаз с напряженного застывшего лица Джафара. Они долго, бесконечно долго смотрели друг на друга, прежде чем Джафар наконец осмелился прервать молчание:

— Я думал, что к этому времени ты уже успела уехать из Алжира, Эхереш.

Едва сознавая, что он говорит по-английски, Алисон покачала головой, не в силах думать ни о чем другом, когда на карту поставлена его жизнь.

— Джафар… пожалуйста… ты не должен находиться здесь. Слишком велика опасность. Тебе нужно скрыться.

— Что это, cherie? Неужели я различаю в твоем голосе нотки тревоги?

— Да! Да, я волнуюсь за тебя! Если Эрве обнаружит, что ты здесь…

— Нет причин беспокоиться, Алисон. Сам полковник пригласил меня на бал.

Алисон недоуменно подняла брови.

— Не понимаю… Ты говорил с ним?

— Да, и довольно долго. Он считает себя обязанным отплатить добром за добро.

Алисон снова покачала головой, окончательно отказываясь понять, в чем дело. Но Джафар не собирался ничего объяснять. Он снова замолчал и, казалось, пытался подобрать нужные слова.

— Я должен спросить тебя кое о чем, Эхереш, — с трудом выговорил он. — Полковник почему-то считает… что ты любишь меня. И я больше всего на свете хочу узнать, правда ли это.

Алисон смотрела в глаза Джафара, такие уязвимые и беспомощные, не в силах отвести взгляд. Сейчас он совсем не был похож на человека, который когда-то клялся отомстить убийцам родителей.

— А если это правда? — прошептала она.

И в это мгновение на лице Джафара сменилось множество эмоций — нежность, желание, страсть и самая сильная из них — неуверенность. Алисон понимала каждую так ясно, как свои собственные чувства, потому что они и были ее собственными.

— Если так оно и есть, — хрипло ответил он, — тогда и я могу признаться в любви к женщине… которой уже давно восхищаюсь, перед которой благоговею.

Алисон открыла рот, но слова не сорвались с языка. Безумная надежда бурлила в ней, но горло было сжато настолько, что она не могла говорить. И тогда она ответила единственным возможным способом — бросилась в объятия Джафара. Почувствовав, что его руки обвили ее стальным кольцом, девушка, почти теряя сознание, прислонилась к Джафару и спрятала лицо на его груди.

Джафар почувствовал, как она трепещет, ощутил влагу ее слез на щеке и молча укачивал ее, как младенца. Только через несколько минут, слегка отстранив Алисон, он осторожно сжал ладонями ее щеки.

— Только ты можешь успокоить бурю, бушующую в моем сердце, Алисон. Скажи, что не питаешь ко мне ненависти… Подари надежду, что когда-нибудь полюбишь меня.

— Да. О, Джафар, да…

Но, прежде чем Алисон успела договорить, Джафар начал осыпать легкими отчаянными поцелуями ее подбородок, щеки, снимая губами катившиеся из глаз слезы. Алисон льнула к нему, смеясь, всхлипывая, забыв обо всем, пока Джафар наконец не поднял голову. Она никогда не видела его таким торжественно-серьезным.

— Ты станешь моей женой, Алисон?

— Ж-женой? Хочешь, чтобы я стала твоей женой?

— Да, сердце мое. Я прошу тебя выйти за меня замуж, разделить мою жизнь и дом, стать матерью моих детей, состариться рядом со мной.

Алисон потрясенно смотрела на Джафара, пока внезапная тоска не стерла улыбку на губах.

— Но твое племя… Джафар… они никогда не примут меня… неверную, англичанку…

— Неправда, Алисон. Они примут тебя без всяких условий. Женщина, способная убить льва, достойна носить в своем чреве детей вождя. Именно так говорят о тебе мои люди.

Сознание того, что берберы могут обсуждать, пригодна ли она в жены вождю, должно было взволновать Алисон, но вместо этого она почувствовала лишь безграничное облегчение. И счастье. Мысль об их детях наполняла Алисон бурной радостью.

Но Джафар, должно быть, посчитал, что она колеблется, потому что тихо продолжил:

— Если скажешь, что не можешь жить здесь, со мной, в моей стране, я пойму. Мы поедем куда захочешь — в Англию, Францию, Индию… мне все равно. Главное, что ты будешь рядом.

Глаза Алисон вновь наполнились слезами. Она знала, как много значит для Джафара его родина, однако он готов покинуть Алжир, отречься от своей жизни, страны, борьбы. И все ради нее.

— Не плачь, любимая, — молил он на своем языке. — Не могу вынести твоих слез.

— Я не плачу, — всхлипнула она. — И мы будем жить здесь, Джафар.

— Значит… ты станешь моей женой?

— Да. Да, я выйду за тебя замуж.

Но Джафар, очевидно, не веря, робко, нерешительно, едва прикасаясь, вытер соленые капли.

— Я не буду таким неумолимым, каким всегда казался, Алисон. И не хочу отнимать у тебя твою свободу, независимость, не попытаюсь изменить твою страстную натуру. Больше всего я люблю в тебе эту силу духа. И не попрошу отказаться от своей религии. Коран не запрещает мусульманину жениться на христианке. Мы можем обвенчаться дважды — в церкви и по мусульманским обычаям, чтобы доставить радость твоим родственникам и моему деду.

Джафар замолчал, пристально вглядываясь в ее лицо. Ее трепетная улыбка, должно быть, вселила в него надежду, потому что его собственный взгляд мгновенно смягчился.

— Что же до наших будущих детей, мы сможем, надеюсь, достичь справедливого компромисса. Они будут воспитываться в вере ислама, но изучать и Библию, а когда станут достаточно взрослыми, смогут выбрать сами. Ты согласишься на это?

— Да, это, наверное, будет справедливо, но… ты уверен, что хочешь взять в жены англичанку?

Джафар сухо усмехнулся, но все же это была улыбка, первая с момента их встречи.

— Если я пал так низко, что согласился сотрудничать с французами, особенно с человеком, которому поклялся мстить, английскую жену уж как-нибудь стерплю.

— Что ты имеешь в виду под «сотрудничать с французами»? Ты говоришь об Эрве?

— Похоже, полковник хочет, чтобы я стал советником Бюро по делам арабов.

Джафар подвел Алисон к мраморной скамейке, усадил и, сев рядом, рассказал о предложении Бурмона. Он постепенно убеждался в том, что самым правильным решением будет согласиться работать с Эрве. К тому же шансы получить поддержку совета достаточно велики.

— Что ты об этом думаешь, сердце мое? — спросил он в заключение.

Алисон молча погладила его по щеке, не в силах поверить, что это не сон, что Джафар действительно здесь и говорит все это.

— Поверь, я счастлива, безмерно счастлива. Ты сможешь сделать так много хорошего для своего народа, Джафар, особенно если займешь высокую должность в правительстве. Может, ты сумеешь забыть на время о своих разногласиях с французами.

Джафар глубоко, с еле заметной горечью вздохнул.

— Не так-то легко смириться с тем, что вынужден сотрудничать с врагом.

Алисон поняла, что он думает об Эрве.

— Значит, ты по-прежнему его ненавидишь?

— Нет, теперь уже не так сильно. И если быть честным, готов признаться, что ненависть по большей части была рождена ревностью. Все это время я думал, что ты любишь его.

— Нет. Просто не хотела, чтобы ему зря причинили зло. Это ты… только тебя… я люблю.

Они снова замолчали, и Джафар, взяв руки Алисон, прижал их к своей груди, к тому месту, где гулко и ровно билось сердце.

— И я люблю тебя, Алисон, так сильно, что не могу выразить.

Алисон вскинула на него вопрошающие глаза.

— Если это правда, почему ты отпустил меня?

— Я думал, ты будешь счастливее с Бурмоном, — просто ответил Джафар. — В любом случае следовало предоставить тебе возможность выбора. Ты должна была прийти ко мне сама, по собственной воле. Если бы я вынудил тебя остаться, тогда мало чем отличался бы от дикаря, которым ты меня считала. Я повторял себе, что, если бы ты любила меня по-настоящему, наверняка захотела бы остаться.

— Я хотела остаться, Джафар, но боялась… за тебя. Не желала становиться между тобой и твоим племенем, служить причиной бед и неприятностей. Подумай только, в чем тебя обвиняли, и это всего лишь за милосердие к Эрве! Не могу вынести мысли о том, чтобы снова причинить тебе боль. Ты уверен, что племя не станет возражать против твоей женитьбы на мне? Я всегда считала, что ты должен жениться по политическим соображениям.

— Совершенно верно. Однако ты не совсем разбираешься в политических воззрениях берберов. До сих пор я не мог предложить тебе руку, не изменив своему долгу. Но теперь, когда я заключил мир с Бурмоном, такой брак означает, что у меня появились сильные союзники. По закону берберов вождю дозволяется взять в жены даже дочь врага, если это поможет укрепить межплеменные союзы. В этом случае мне крайне выгодно жениться на женщине, к просьбам и советам которой прислушивается сам глава «Арабского Бюро».

— Именно поэтому ты хочешь жениться на мне? — нерешительно спросила Алисон. — Чтобы использовать меня в качестве могущественного союзника?

Голос звучал небрежно, почти весело, но Джафар уловил в нем нотки неуверенности и мрачно улыбнулся.

— Подойди ко мне, — приказал он и, не дожидаясь, пока Алисон подчинится, притянул ее к себе, стиснул в объятиях. Лишь потом, медленно наклонив голову, Джафар завладел ее губами и обжег страстными поцелуями, кружившими голову и окончательно убедившими Алисон в правдивости его слов. Джафар продолжал целовать ее, властно, с прежней неукротимой свирепостью, заставляя окончательно терять рассудок.

И когда он наконец отстранился, давая Алисон возможность вздохнуть, щеки девушки пылали, а губы распухли и болели. Но ей было все равно. Она хотела снова и снова испытать его неумолимую жестокость, ревность и жажду обладания и даже втайне надеялась, что буйная природа их любовных игр не изменится.

Джафар удовлетворенно улыбнулся, наблюдая за словно одурманенной Алисон. Глаза его жарко, почти зловеще блеснули:

— Я не целую своих союзников, Эхереш, и не укладываю их в постель.

— Надеюсь, — робко усмехнулась Алисон. — Это… это было очень убедительно.

И, безуспешно пытаясь взять себя в руки, начала разглаживать складки помятого платья. Взгляд Джафара скользнул к скромному вырезу, прикрывавшему изгиб соблазнительных грудей, но оставлявшему на виду островок шелковистой кожи. Желание, острое и пылкое, мгновенно вспыхнуло в нем при воспоминании о вкусе этих тугих вершинок, этой сладостной плоти.

Но тут до него вновь донеслись шум, веселые голоса и звуки музыки из бальной залы, и Джафар мгновенно опомнился. Неохотно отпустив Алисон, он отступил, стараясь воспротивиться искушению вновь коснуться ее.

— Больше всего на свете мне хотелось бы умчать тебя отсюда, Эхереш, — гортанно выдохнул он — сорвать с тебя одежду, обнажить ослепительное тело и любить всю ночь напролет, но думаю, будет лучше, если я найду твоих дядюшек и попрошу разрешения жениться на тебе.

Алисон так увлеклась заманчивой перспективой второго похищения, что едва нашла в себе силы возразить ему:

— Это совершенно необязательно, Джафар. Я не нуждаюсь ни в чьем разрешении, чтобы выйти за тебя замуж.

— Пусть так, но я предпочел бы получить их благословение.

— Думаю, они будут рады дать его. Больше всего на свете они хотят, чтобы я была счастлива. И если заверишь их, что больше не похитишь меня и не сделаешь наложницей, они будут рады принять тебя в семью как моего мужа.

Казалось, с сердца Джафара упала огромная тяжесть.

— Насколько я понял, — сухо заметил он, — придется дать обет, что отныне я стану вести себя как подобает цивилизованному человеку.

— Надеюсь, не слишком цивилизованному, — пробормотала Алисон. Она вовсе не хотела, чтобы Джафар изменился. Он был настоящим мужчиной, гордым и свирепым, как бродившие по горам львы, неукрощенным и смелым. И никто никогда не сможет его укротить. И она надеялась, что таким он и останется. В будущем Алисон, вне всякого сомнения, не раз посчитает Джафара высокомерным, надменным, несговорчивым, властным, грубым и безмерно раздражающим, но не поменялась бы ни с одной женщиной за все богатства мира.

— Однако, — продолжал Джафар, — я хочу убедить их, что смогу достойно позаботиться о тебе.

Он снова поколебался, в переливчатых глазах опять мелькнула беззащитность, так трогавшая ее сердце.

— Я не могу обещать тебе спокойной, безопасной жизни, Алисон, готов лишь поклясться, что сделаю все на свете, лишь бы ты была счастлива.

И наконец, позволив себе поверить в его искренность, осознать, что Джафар ее любит, что все это происходит на самом деле, Алисон нежно коснулась губами его губ.

— Этого более чем достаточно, — тихо заверила она. — Мне не нужны пустые обещания, только ты и твоя любовь.

И ответное чувство, отраженное в ее глазах, ярко сиявших в лунном свете, наполнило Джафара нежностью, угрожавшей окончательно потрясти его. Джафару пришлось сделать над собой отчаянное усилие, чтобы вернуться к реальности.

— Я должен пойти и отыскать твоих родственников, — хрипло повторил он, — чтобы мы могли обсудить цену за невесту. Как по-твоему, кто из них будет торговаться больше всего?

Алисон покачала головой, не понимая такой настойчивости.

— Джафар, тебе совсем ни к чему платить за меня. Что за странное желание?

— Но это необходимо, Эхереш. Таков обычай моего народа… и я не желаю, чтобы твои дяди думали, будто я стремлюсь завладеть лишь твоим состоянием.

Алисон тихо рассмеялась, на этот раз с неподдельным весельем.

— Им и в голову не придет вообразить такое! Ты настолько презираешь иностранцев, что способен жениться на чужестранке исключительно по любви.

— Для меня самое главное, чтобы ты понимала это.

Он говорил так тихо и нерешительно, что Алисон подняла брови. Подобное смирение было совсем не в характере Джафара. Куда исчезла всегдашняя непоколебимая уверенность, наследие многих поколений воинов-правителей, храбрых и безжалостных. Однако, подумав немного, Алисон решила воспользоваться этим неожиданно представившимся случаем.

— По правде говоря, у меня немало опасений, — призналась она и, несмотря на небрежность тона, мгновенно почувствовала, как насторожился Джафар.

— Видишь ли, — объяснила она, запрокинув голову, чтобы взглянуть на него, — я, вероятно, привыкну, обращаясь к тебе, говорить «мой повелитель», но действительно не знаю, смогу ли заставить себя называть тебя господином.

Облегченно вздохнув, Джафар улыбнулся лениво-чувственной, ослепительно нежной улыбкой.

— Поверь, это совершенно глупое утверждение, на которое не стоит обращать внимания. Кроме того, в нем нет ни унции правды. По берберским обычаям, я могу быть твоим господином, но ты — властительница моего сердца, Эхереш.

— Это правда?

— Да, и я надеюсь провести остаток жизни, доказывая это тебе.

Алисон, внезапно потеряв дар речи, смогла только смотреть на Джафара, пытаясь выразить взглядом то, чего не могла высказать. И, увидев в ее глазах нескрываемое голодное желание, Джафар резко втянул в себя воздух. Когда она глядела на него вот так, открыто и незащищенно, одно лишь стремление обуревало его — взять Алисон прямо здесь, овладеть этим прелестным телом, сделать своей навсегда, вонзиться в нее, слиться в единое целое.

И Джафар беспомощно, не умея совладать с собой, потянулся к Алисон, властно сжимая ее пальцы.

— Ах, Эхереш, — шепнул он, лаская ее губы теплым дыханием, — неужели не видишь, как страстно я люблю тебя? Какую власть ты имеешь надо мной? Ты можешь покорить меня взглядом, уничтожить улыбкой этих сладких губ, привести в отчаяние хмурым видом…

— Джафар, ты намереваешься сыпать бессмысленными комплиментами или поведешь себя как человек дела и снова поцелуешь меня?

Джафар весело рассмеялся и, продолжая улыбаться, опять наклонил голову.

Прошло довольно много времени, прежде чем они вспомнили первоначальное намерение — получить благословение родственников невесты, и, поднявшись, отправились на поиски дядюшек Алисон.

Загрузка...