Сахар и снежинки

ГЛАВА 6

Уэст



Я не помню, как решился ее поцеловать. Одно мгновение она стоит там, голубые глаза горят, рот дерзкий и сладкий, волосы дикие, а в следующий миг я уже прижимаю ее к своей груди.

Я чувствую изгибы Эмми, ее жар, слышу, как она издает порочное мурлыканье, которое вырывается из горла, словно она хочет, чтобы я сорвался. И я срываюсь. Я прижимаюсь к ней ртом достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и в ту секунду, когда наши губы встречаются, остальной мир исчезает. Остается только она. Ее вкус. Ее запах. Ее чертовы тихие стоны.

Ее губы раздвигаются под моими, и ее ощущаю ее вкус. Сначала просто сладость, затем насыщеннее, как сахар, который достаточно долго пролежал на открытом огне, чтобы стать дымным и ярким. Грубый поцелуй углубляется, жар закручивается у основания позвоночника, ее сладость пьянит и дурманит. Наши рты движутся вместе, языки сплетаются, и ее вкус в каждом вздохе. Становится невозможно определить, где заканчивается сладость сахара и начинается она.

Она стонет мне в рот, высоко и отчаянно, и этот звук — бензин для огня, сжигающего те крохи контроля, что у меня остались. Я отвечаю рычанием, каждый дюйм тела твердеет. Мой волк бросается вперед, рыча под кожей, рыча из-за нее. Я целую Эмми, словно умираю от голода, а она — последняя сладость на земле. Мои зубы скользят по ее нижней губе, засасывая, пока она не всхлипывает, впиваясь когтями в мои плечи.

Она выгибается навстречу, задыхаясь.

— Уэст, — выдыхает она дрожащим голосом. — Мне нужно…

— Получишь, — рычу я.

Я поднимаю ее, и она покорно поддается, словно создана для моих объятий, и, черт возьми, то, как она цепляется за меня — ноги туго обхватили мою талию, ногти впиваются в плечи, будто она держится за жизнь, — заставляет мой член ныть.

Это движение вырывает у нее резкий мелодичный крик, яркий, дикий и лисий до мозга костей. Мой волк живет ради этого звука и отвечает собственническим рычанием, раскатывающимся в груди.

Не думая, я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи и кусаю. Достаточно сильно, чтобы оставить след, потому что мне нужно, чтобы она носила меня на себе. Она содрогается, тело дрожит в моих руках, пока я провожу языком по укушенному месту, успокаивая и помечая одним дыханием. Я хочу, чтобы она дрожала. Хочу, чтобы она чувствовала меня еще несколько дней. Ее кожа на вкус, как сахар и жар, и что-то дикое, за чем я никогда не перестану гнаться.

Я зажимаю ее мочку уха между зубами и оттягиваю ровно настолько, чтобы услышать ее вздох и почувствовать, как ее ноги сжимаются туже вокруг моей талии.

Ее пальцы запутываются в моих волосах, руки обвивают шею, словно она упадет, если не будет держаться. Она выгибается навстречу, грудь прижимается к моей, мягкая, раскрасневшаяся и жаждущая следующего укуса. И эти звуки, черт возьми, эти звуки, которые она издает… тонкие крики, тающие в разбитых всхлипах, прерывистые, отчаянные и созданные только для меня.

Каждый из них растекается жаром в теле, и член пульсирует, напрягаясь под молнией.

Я с силой опускаю ее на присыпанную мукой стойку, и ее задница со звонким звуком шлепается о дерево. Белое облако взвивается вокруг нас, пудрой покрывая ее груди и мои руки, а воздух между нами густеет от сахара, муки и чего-то дикого, поднимающегося под кожей.

Одна конфетно-розовая бретелька лифчика сползла с ее плеча. Губы распухли от поцелуев. Полоса муки пересекает ключицу, а ее платиновые волосы как сияющий золотистый нимб в свете огня позади. Зрачки расширились, почти поглощая цвет глаз, и я все еще чувствую сладость ее рта на языке.

— Черт, ты великолепна.

Я наклоняюсь ближе, провожу кончиком носа вдоль этой полоски муки на ее коже, ощущая солоновато-сладкий жар, поднимающийся от ее тела. Ее бедра подергиваются у моих.

— Ты уверена? — спрашиваю я, но голос уже грубый, ломается, переходя в рычание. Это скорее предупреждение, чем вопрос. Последний шанс убежать до того, как я перестану притворяться, что смогу ее отпустить.

Ее губы раздвигаются, и следует мгновенный, уверенный ответ на одном дыхании.

— Не останавливайся.

Она впивается ногтями в мои плечи и притягивает вниз в еще один голодный поцелуй. Ее губы мягкие, но рот… зубы, язык и возбуждение. Она стонет, потираясь о меня центром, и я чувствую этот звук, как чертову команду.

Я рычу в ее рот, расстегивая пуговицу на ее джинсах, проглатывая ее вздох, словно он принадлежит мне. Она выгибается под моими руками, задыхаясь, и я стаскиваю одежду одним резким, грубым движением, ткань с шорохом скользит по ее ногам. Она звонко кричит. Словно не может сдержаться. Словно ее лиса прямо под поверхностью, умоляет, чтобы за ней погнались.

Мой взгляд опускается, и, блядь, будь я проклят.

Сочетающееся с лифчиком конфетно-розовое кружево облегает ее бедра и прикрывает киску. Оно сладкое, нежное и промокло насквозь. Мой член пульсирует при виде этого и твердо упирается в молнию на штанах. Она раскраснелась, задыхается, разбита, и уже течет для меня.

— Такая милая лисичка, — хриплю я.

— Такая мокрая для большого, плохого волка.

Эти слова переворачивают что-то внутри меня. Я провожу руками вверх по ее бедрам, по ребрам, ее кожа теплая, мягкая, такая, блядь, идеальная… И обхватываю ее груди через кружево. Лифчик — не более чем украшение, тонкий лоскуток, который ничего не скрывает, и ее соски уже затвердели под ним.

Я стону, низко и грубо, и цепляю пальцем лифчик посередине между чашечками. Один резкий рывок, и он рвется, будто созданный для того, чтобы быть уничтоженным. Разорванный, он падает на усыпанный мукой пол.

Ее грудь идеальна. Круглая и полная, с сосками цвета сахарной ваты, которые умоляют быть вылизанными до боли. Я провожу языком по изгибу одной из ее грудей, ощущая соленость кожи, затем накрываю ртом сосок и посасываю его.

Она вздрагивает, затем стонет, и ее спина выгибается, словно она предлагает себя мне.

— Такая чертовски сладкая, — рычу я, мои руки сжимают ее задницу, ее бедра.

Трусики — следующие. Я хватаюсь за кружево и разрываю. Тонкая ткань поддается, словно мокрая бумага в руках. Она снова ахает, бедра вздрагивают, и теперь, наконец, она обнажена и открыта. И на этот раз я могу к ней прикоснуться.

Мои руки блуждают, слишком жадные, мука размазывается по ее бедрам, талии, ляжкам. Один широкий, грязный отпечаток руки ложится прямо на ее грудь, ослепительно белый на фоне румяной розовой кожи, впечатанный туда, словно клеймо.

Моя.

Слово воет в голове. Волк скребется изнутри, умоляя вырваться на свободу.

— Да, — я стону вслух, голос сорванный и дрожащий. — Моя.

Я накрываю ладонью толстую длину члена через джинсы, твердого и уже истекающего.

Она встречает мой взгляд этой хитрой лисьей ухмылкой, глаза сверкают, словно она хочет, чтобы ее поглотили. Хочет, чтобы я разрушил ее. Хочет, чтобы я разбил ее вдребезги и слизал все, что выплеснется наружу.

— М-м-м, — мурлычет она, голос как теплый мед. Ее бедра раздвигаются шире, она склоняет голову и прикрывает глаза. — Вся твоя.

Затем она хватает мою руку, подносит ко рту и глубоко засасывает два моих пальца, втягивая щеки вокруг них. Она вытаскивает их с влажным хлюпающим звуком, и ее скользкая и горячая слюна блестит на моей коже.

— Жаль, что ты не сладкоежка, — бормочет она.

Рыча, я сжимаю ее бедро свободной рукой, пальцы впиваются в мягкость, и я подтаскиваю ее к краю стойки.

— Порочная маленькая лисичка. Для тебя я буду тем, кем ты захочешь.

Я хватаю открытый пакет с сахаром и погружаю внутрь влажные пальцы. Обмакиваю их, затем провожу по ее груди, осыпая сахаром тугой кончик соска. Ее дыхание прерывается. Она тяжело дышит, извивается, по коже бегут мурашки, а крупинки втираются в нежную плоть. Я наклоняюсь и слизываю все дочиста. Засасываю ее сосок в рот и царапаю его зубами, забирая каждую крупинку.

Я веду дорожку из сахара вниз по ее животу, рисуя грешный путь, сверкающий в тусклом свете. Провожу языком по нему, оставляя липкий след жара мимо мягкого углубления пупка. По мере того как я опускаюсь ниже, ее дыхание учащается, а бедра приподнимаются в желании большего. В желании меня.

Я погружаю два пальца в ее жар и издаю стон от ощущения, насколько она мокрая. Насколько мягкая. Насколько готовая.

Затем я вытаскиваю их, скользкие от ее возбуждения, и снова ввожу, работая пальцами внутри нее, опускаясь на колени и проводя носом по ее киске.

— Ты чертовски вкусно пахнешь, — грубым голосом говорю я.

Она трепещет и взвизгивает, когда я провожу языком по ее складкам. Она липкая и горячая. Сладость, от которой закатываются глаза.

— Уэст, да, еще.

Я стону прямо в ее киску, широким языком проводя по складкам, собирая ее сладость и остатки сахара с пальцев, пока не пьянею от этого.

Ее бедра сжимаются вокруг моей головы, когда я трахаю ее языком, причмокивая, со стонами вылизывая ее, словно ее соки — мед, текущий прямо из улья.

Когда она начинает трястись, я отстраняюсь ровно настолько, чтобы снова обмакнуть пальцы в пакет и размазать еще больше сахара по ее клитору, наблюдая, как он тает в ее жаре. Затем я снова вонзаю пальцы в нее, растягивая и покрывая каждый дюйм сладкой киски сахаром и слюной, пробуя ее на вкус, будто это последний десерт в моей жизни.

Она вцепляется в мои волосы и тянет, мои пальцы входят в нее, а рот обхватывает ее клитор, язык щелкает, кружит и посасывает, пока ее спина не отрывается от стойки, а ее скользкий, сладкий сок не стекает по подбородку. Она трясется, хнычет, заливает меня, звук моих пальцев, входящих в нее, эхом разносится по дому.

— Ты слышишь, как хорошо это звучит? Насколько ты мокрая?

Она кивает, едва держась, представляя собой руины из сахара, пота и стонов. Ее руки впиваются в стойку. Бедра дрожат, будто ноги вот-вот подкосятся.

Я трахаю ее пальцами глубже, загибаю их как надо, и она взрывается. Оргазм обрушивается на нее, словно чертов товарный поезд. Она выкрикивает мое имя, а ее киска сжимается вокруг пальцев так туго, что я почти кончаю в джинсы. Но я не останавливаюсь. Я пожираю каждую каплю сладкого, разрушительного блаженства, что капает с нее, языком помогая провести через оргазм.

Я медленно поднимаюсь и вытираю тыльной стороной руки липкую смесь ее сладости с подбородка, а ее грудь тяжело вздымается, тело лоснится потом и покрыто мучными и сахарными отпечатками рук, которые отмечают ее как мою.

— Так чертовски вкусно, — бормочу я и накрываю ладонью свой член через джинсы. — Но я все еще голоден.