Часть 3 Лоунокс

Глава I

Я уговорил Ирму позавтракать в кафе. Мы пошли пустынными утренними улицами, на которых лежали густые тени, и, потолкавшись среди рабочих в цветастых клетчатых рубашках — жестяные коробочки с бутербродами через плечо, — отыскали какую-то забегаловку. Завтрак устроили себе роскошный. От усталости с ног валились, но чувствовали себя по-настоящему живыми.

Спросил Ирму, увидимся ли мы вечером, и она сказала, что конечно, обязательно — с явным облегчением, боялась, видимо, что мы с ней попрощаемся. Я ей сказал, что до прощания еще далеко, и тут мы расстались; она пошла на работу, а я к себе в отель.

Пока я брился после ванны, зазвонил телефон. Сержант Франклин из полицейского управления сказал, что у него для меня кое-что есть.

— Хорошее? — поинтересовался я.

— Слушайте, Маклин. Не мне судить, хорошее, плохое. Вас интересуют Сильвии, ну я и попросил тут одного подзадержаться после работы. И он кое-что выкопал, что по времени вам подходит, вот потому я вам и звоню.

— Спасибо, Франклин. Вы все правильно сделали.

— Ага, как же. Правильно! Все-то вам надо бирочкой пометить. Ну, короче, есть такая Сильвия Беннет, фамилия, конечно, не настоящая. В 1944 году взяли одного типа по фамилии Физелли, мелкая шпана и попался на каком-то чепуховом воровстве. А при нем была девица, ну, ее тоже потянули, когда он был арестован, только пришлось ее выпустить — никаких улик, что она его сообщница. Вот это Сильвия Беннет и была, то есть она нам сказала, что ее фамилия Беннет, а лет ей было, согласно протоколу допроса, примерно четырнадцать. Сама-то она утверждала, что семнадцать, но следователь с ней работал опытный, его такими штучками не возьмешь.

— И это все, Франклин?

— А вы бы чего хотели? — пролаяла трубка. — Чтобы я вам все на блюдечке выложил, так что ли? Нет, не все. С год назад Физелли опять взяли, теперь он влип по-крупному. В общем, сидит он в тюрьме Лоунокса, и можете с ним повидаться, если хотите.

— Это далеко отсюда?

— Миль двадцать.

— А меня к нему пустят?

— Вообще-то пропуск нужен. Но, если надо, поеду с вами сам.

— С работы смотаетесь?

— Это уж моя забота.

Я сказал, что возьму машину и заеду за ним в одиннадцать. Вскоре мы катили в Лоунокс. Франклин откинулся на сиденье и мрачно сказал:

— Скажите, Маклин, почему все такие продажные? Вот вы образованный человек, просветите меня. Какая-то паршивая десятка, и готово дело, вы меня купили. Не знаю, сколько вы сунули инспектору Гаровски, только что-то уж очень он старается, давай, говорит, сделай для этого Маклина, что ему требуется, закон чтобы не нарушал, ни-ни, а все равно сделай, — в общем, похоже, сотенную вы ему дали, не меньше. Приедем вот в эту вонючую тюрьму и се вы за полсотни можете купить с потрохами, еще и в бумажку завернут. Черт знает что, Маклин, а? Это что ж, всегда так было, что в школе талдычат, надо, мол, честным быть, хорошо себя вести, о нравственности не забывать, а как вырастет человек, сразу видит, что кругом одно дерьмо. Всегда, Маклин?

— Ну, не одно же дерьмо, Франклин.

— Ага. Покажите мне скорей, где его нет, я туда со всех ног кинусь. Да завоняет быстрей, чем вы пальцем ткнуть успеете.

— Наверное, Франклин, каждый по-своему смотрит, — сказал я. — Мы с вами одного поля ягоды, у нас талант такой особенный, как угодно исхитримся, только бы самим ни за что не отвечать. А может, и все такие. Не знаю, в детстве-то, правда, учат быть честным, быть хорошим, а мы первым делом выучиваемся одному: «Это не я, это вон он!» Еще и слова «ограбление» не знаем, а отнекиваться уже привыкли.

— А все равно, — сказал Франклин, — в жизни не встречал подонка, пусть самого грязного, самого последнего подонка, который бы не хотел, чтобы к нему с уважением относились, хоть капельку.

— Я не философ, — ответил я, — но четыре года я изучал историю и понял, что все-таки иной раз что-то чуть к лучшему меняется. Может, конечно, я заблуждаюсь. Так кому надо будет полсотни сунуть?

— Капитану Брейди. Он там главный начальник.

— А если денег не дам?

— Тогда с Физелли этим вам позволят перемолвиться парой слов, потому что я с вами поехал, но чтобы наедине — и не думайте.

— Значит, я плачу, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз?

— Вот именно.

— А как мне деньги-то дать? Просто взять и в руку ему положить?

— Господи Боже, Маклин, вы что, ни разу не давали, что ли?

— Просто не хочу во что-нибудь вляпаться.

— Ладно, извините. Видно, вас тоже иногда достает, правда?

— Бывает.

— Тогда давайте я. Давайте, давайте. Вы что думаете, я ведь среди дерьма этого всю жизнь верчусь, не так себе — понюхал, отвернулся, понятно, Маклин?

Глава II

Что касается религии, я свои мысли на этот счет стараюсь держать при себе. Не оттого лишь, что мысли эти неясные и путаные, просто добавить к тому, что другие об этом говорили, мне нечего, но и от других взять тоже почти нечего. Но, случается, задумываюсь я о Боге, видящем падение каждого листка с ветки и слышащем чириканье любого воробья. Уж такой-то Бог должен бы взять под крыло людей вроде Джои Физелли, и не просто обратить на них внимание, как врач, а какую-то симпатию к ним проявить, даже любовь и, во всяком случае, хоть капельку жалости. Говорил я как-то с Джейком Хофманом, помощником смотрителя в тюрьме Сен-Квентин, человеком интеллигентным и неглупым, — спросил его, почему такие вот Брейди во всех тюрьмах мира самые главные начальники, а он мне в ответ: «Мак, ну пошевелите мозгами. Что такое тюрьма? Вот мальчишки мечтают: генералом, мол, стану или там верховным судьей, летчиком, полицейским, а вы слыхали, чтобы кто из них тюремщиком сделаться захотел, когда вырастет? Тюрьма, любая тюрьма — это, знаете, такое специальное учреждение, которое общество выдумало, чтобы избавляться от самой грязи, от тех, кто уж никак среди людей жить не должен, так что же, вы думали, в тюрьму работать выпускники Гарварда пойдут?»

Хотя, как знать, может быть, и в Гарварде найдутся субчики вроде Брейди, не мне судить. Был этот Брейди низкорослый, широкий в кости, а весу в нем сильно за сто килограммов, хотя не сплошь сало, — Франклин сказал, что капитан, по слухам, как-то прикончил арестанта, дав ему ребром ладони по шейным позвонкам. Возможно, легенда, ведь о таких, как Брейди, всегда легенды ходят. А в дыре вроде Лоунокса, где все сплошь грязь да подкуп, такие вот легенды непременно должны возникнуть, и поди проверь. Брейди смерил меня взглядом из-под приспущенных век, глазки — прямо щелочки, как будто ему кто-то иголкой на лице процарапал эти две голубоватого цвета дырки; и тут мне стало все равно, похож он на свинью, на мешок с салом или еще на что, мне достаточно было эти глазки увидеть.

Беспокоиться о том, как ему дать, мне не пришлось, он сразу выставил Франклина из комнаты и прямиком приступил к делу.

— Что это вы к нам заявились, Маклин? Вы что думаете, тут школа для подростков, которые малость нашалили, или как? С заключенными имеют право встречаться только эти, из попечительского совета, да еще родственники, так что если желаете с Физелли увидеться, придется заплатить, ясно?

— Сколько?

— Полсотни.

Я вручил ему пять бумажек по десятке, которые он тщательно пересчитал, слюнявя палец. Потом так же неспешно присоединил их к пачке банкнот, которую достал из кармана, перетянул пачку резинкой. Вышел, а я последовал за ним, слушая предостережения, что Физелли сидит в одиночке, как опасный.

— А что он такого натворил?

— Вы поговорить с ним сюда приехали или интересуетесь, как мы тут порядок поддерживаем?

— Ладно, не кипятитесь. Просто так спросил.

Человеку как социальному существу делает особую, извращенную честь то, что за многие века он не выдумал худшей кары или более утонченной муки, чем запереть провинившегося в одиночке, чтобы тот не видел и не слышал своих ближних. Сильное лекарство, дней за десять-пятнадцать непременно подействует; а уж в Лоуноксе применять его еще как умели. Одиночки были в подвальном этаже, туда приходилось спускаться по провонявшей, полуразвалившейся бетонной лестнице. И темно там было, бесшумно, словно в обиталище смерти.

Брейди щелкнул выключателем, и мутный свет из болтавшейся на шнуре лампочки осветил это мрачное место. Коридорчик футов в тридцать, с одной стороны двери десяти одиночек. Потолок низкий — семь футов, но двери-то еще ниже, всего четыре фута, не больше — собачьи будки какие-то или клетки в зоопарке. Я дошел с Брейди до такой вот двери. Он вытащил фонарик, вставил ключ, дверь открылась. Камера — три фута на шесть, потолок так и давит. Стены мокрые из-за сырости, от которой тут деться было некуда. И на полу сыро. От железной параши несет, словно ты в чикагский общественный туалет забрался. Прямо на пол брошено рваное солдатское одеяло — вот и вся обстановка, а на одеяле сидит босоногий, полураздетый человек в протершихся до дыр штанах; он зажмурился, потому что свет фонаря резал ему глаза.

— Вот это и есть Физелли, — объяснил Брейди, — давайте, Маклин, спрашивайте, о чем хотели.

— Прямо здесь?

— А вы как думали, я вас в отель «Хилтон» доставлю? Я же сказал, поговорить можно. Вот и говорите.

— Брейди, ну нельзя же так. Есть ведь камеры для свиданий. Неужели местечка не найдется, чтобы нам спокойно побеседовать?

— Он в одиночке сидит, Маклин.

— Здесь у нас ничего не получится.

— Еще чего, тут вам не приют для немощных. Не хотите говорить здесь, запираю и пошли назад.

Все это время Физелли сидел скрючившись и слушал нашу перепалку. Может лет пять назад он еще не выглядел до того опустившимся, не знаю. Было ему за тридцать, но с виду вы бы ему дали все пятьдесят, особенно сейчас, когда глаза беспомощно мигали на одутловатом лице, а по щекам от рези текли слезы. Брейди, метнув на него взгляд, усмехнулся, провел по губам розоватым кончиком языка.

— В общем, как хотите, Маклин, — сказал он. — Мне один черт, будете вы разговаривать или нет.

— Давайте сперва с вами поговорим.

Брейди опять запер дверь одиночки, мы очутились в коридоре. Я вытащил еще пять десяток, и Брейди снова пять раз послюнил палец. «Вот так-то лучше, приятель». Короткий смешок. «Ладно, потолкуешь со своим Физелли в камере для свиданий, там у нас хорошо. Можешь хоть всю свою жизнь ему рассказать, а он тебе про себя расскажет. Я не вмешиваюсь, ты мне, приятель, по нраву».

Глава III

— Какого хрена я стану с вами говорить? — промычал Физелли.

— Я же вас на целый час из этого сортира вытащил.

— Ничего вы такого для меня не сделали. Обратно отведут и час этот сверху накинут, понятно? Брейди тебе ничего бесплатно делать не будет, морду свою потную и то бесплатно вытереть не даст.

— Мне надо задать вам всего несколько вопросов, Физелли. И ничего больше. Вреда я вам не причиню, не бойтесь.

— И без вас хватает. Еще как хватает. Поделиться с вами могу, не желаете?

— Только несколько вопросов, Физелли.

— Из полиции, что ли?

— Я же сказал. Не из полиции, я частный детектив.

— Говна-то. Не обязан я таковским отвечать. Пошел ты…

Ему надо было показать, какой он храбрый. Надо было держаться вызывающе, резко — так он себя уважать начинал, и было это единственной тоненькой ниточкой, которая его связывала с бессмертной его душой. Уж слишком долго на него давили, слишком грубо. Левая щека подергивалась от тика. Щетина — четыре дня уже не брился — уродовала его еще больше, подчеркивая, сколько в нем злости и какая пустота таится в загнанном этом животном, которое беспомощно ощетинилось, хотя дрожит всем телом. Надо было оказаться с ним лицом к лицу в тюрьме, чтобы почувствовать, как сладка свобода, и увещевать его я даже не пробовал, поскольку олицетворял собой силы цивилизации, отправившие Физелли за решетку, которая нас разделила. Не успел он договорить, как Брейди, знавший, как с таким народом обращаться, — до тонкостей их изучил — появился в дверях:

— Ну, чего артачишься, Физелли?

Они обменялись взглядами, и тут в крохотных щелочках я увидел выражение неистового восторга, весьма неожиданное — вот уж не подумал бы, что Брейди что-то способно привести в такое радостное настроение.

— Это мой приятель, Физелли. Хорошо понял? — приятель.

Я кивнул. За сто долларов я стал его приятелем.

— И смотри, Физелли, чтоб все сказал приятелю, чего он спросит. — Громадная ладонь плюхнулась Физелли на плечо. Сжала эти кости так, что они хрустнули. Придавила, пригнула. — Он мой приятель, Физелли, не забудь смотри.

Он провел ладонью по предплечью, и Физелли весь сжался. Послышался стон. Слезы брызнули из глаз под этот раздирающий душу звук: «А-аа-ааа…» Когда Брейди его отпустил, Физелли рухнул головой на стол, испуская хрипы.

— Спокойно, приятель, он теперь все тебе скажет. И Брейди с хохотом вышел, опять оставив нас вдвоем. Я молча ждал; бессмысленно описывать, что я в эту минуту чувствовал, уж лучше промолчать да и вспоминать пореже.

Когда Физелли слегка успокоился, он стал ощупывать плечо левой рукой.

— Шевельнуть больно, — пожаловался он. — Руку мне сломал, сволочь.

— Ничего, Физелли, пройдет.

— Говорю, руку сломал.

— Успокойтесь.

— Я же не говорил, что отвечать не стану. Чего отвечать, вы ж не спрашивали еще.

— Ну, успокойтесь для начала.

— Да успокоился уже. Вопросы-то какие у вас?

Он всячески старался мне угодить. После войны прошло довольно много лет, я успел позабыть, как один человек способен запугивать другого. А теперь вспомнил.

— Вот что, Физелли, — сказал я, — Мне нужно кое-что у вас узнать про девочку по имени Сильвия Кароки.

— Про кого?

— Про Сильвию Кароки.

— Сломал руку, сволочь. Видите, совсем не двигается. Больно, а, черт, жутко больно. Не знаю я никакой Сильвии Кароки.

— Ну тогда просто Сильвия. Тоже не знаете?

— Вот что. Слушайте, как вас там, какая еще Сильвия? У меня рука болит. Говорю же, сломал к чертовой матери. Чего вы от меня хотите, у меня же рука сломана. Двенадцать дней в сраном этом подвале сижу. Сам бы посидел в подвале этом, тогда бы понял.

— Рука у вас не сломана, Физелли. Понимаю, что вам больно, сочувствую. Надо было мне вмешаться, не сообразил, извините. Но теперь-то уж чего там, вы лучше на вопросы мои ответьте, ведь вам же будет хуже, если станете молчать.

— А чего хуже-то? Чего хуже-то, я что, отвечать отказываюсь? Вы только Брейди не говорите, что, мол, помочь вам не захотел.

— Да ничего не скажу, не бойтесь. Послушайте внимательно, Физелли. В сорок четвертом вас задержали тут, в Питсбурге, по обвинению в мелкой краже. Вы кассу в танцзале очистили. «Виктор студио» зал этот назывался, и за это вам дали…

— Какой еще к черту танцзал? Бардак там был, а не танцы! А знаете, сколько я им привел клиентов приличных? Может, сто, а может, и двести, и с каждого мне три доллара полагалось. Сука эта, которая там хозяйкой была, ни хрена мне не заплатила, сует десятку, ну, двадцатку и говорит: «Иди, Джои, стаканчик пропусти, ты сегодня хорошо поработал». Фараону-то как полагается платила, для отмазки. Как полагается. Он с этих денег жил, фараон ихний. А мне всего мелочишки подкинет да улыбочки там, ужимочки, мол, хорошо поработал. А мне на такие деньги насрать, понял? Мол, тебе у нас платить не надо… Во дает, я и не платил за это сроду, в жизни не платил…

— Вспомните, как вас арестовали.

— Да нет, я про другое скажу…

— Не надо про другое. Когда вас арестовали, с вами девочка одна была. Молоденькая совсем, всего четырнадцать лет. И звали ее Сильвия.

— Видать, много знаете, — Физелли смотрел на меня не то с вызовом, не то со страхом. — Ну ладно. Слышь, а сигаретки у тебя не найдется? — Я достал пачку. — Ты закури, а мне потянуть дай, — попросил он. — Брейди же мне шею свернет, если застукает, что я тут покуриваю; значит, из рук потянуть, идет? Так про что это вы знать-то хотите, не понял?

Я закурил, протянув ему сигарету через решетку. Физелли припал к прутьям лицом, жадно затягиваясь, потом зашелся кашлем, но тянул снова и снова. «Двенадцать дней без табака сижу», — шептал он, и крупная дрожь била все его тело.

— Ну что, вспомнили эту девочку?

— Конечно, — усмехнулся Физелли. — Дай-ка еще разок дерну. Конечно, вспомнил. Черт-те что, как же я позабыть-то мог? Сам не пойму.

— А как ее звали, тоже помните?

— Ага. Точно, Сильвия ее звали, Сильвия.

— А фамилия?

— Ой, нет. Вертится в голове, а не вспомню. Да все равно, они же все фамилии свои меняли. В жизни не встречал, чтобы курва под своим именем работала.

— А она что, курва была?

— Пробовала. На улицах, правда, работать боялась: ее раз фараон один сцапал, напугал — давай, говорит, в заведение устраивайся, чтоб все чин чинарем, а то посадим.

— Ты точно это помнишь?

— Так она сама говорила. Слышь, дай-ка еще сигаретку, а? Вот потому она ко мне и прибилась. Хотела, чтоб я ее прикрыл, если что.

Я дал ему выкурить сигарету, затоптав каблуком окурок. В животе поднялась боль, голова раскалывалась от усталости, отвращения и тоски.

— Как это — прикрыл?

— Ну чего, не знаешь, что ли?

— Может, и не знаю, — сказал я. — Ты мне все по порядку расскажи, Физелли.

— Ну, в общем, она хотела, чтоб я ее в этот бизнес ввел. Слышь, ты не думай, я не кот какой-нибудь. Попробует пусть кто меня котом назвать, тут же кишки выпущу. Нет уж! А просто так, нужно там парню какому-нибудь, ну, я и скажу, мол, вон к той иди. Чего плохого-то? Нет, ты скажи, чего плохого? Все равно любой таксист его куда надо доставит, чем я-то хуже? Я ж с этого сроду не жил. А чтоб с девчонок брать — да ты за кого меня принимаешь?

— Как это?

— Ну, понимаешь, она говорит, что семнадцать, дескать, мне, уже семнадцать. А вроде послушаешь, так правда взрослая уже. А у меня что, глаз нет? Девок я мало перевидал, что ли? Я и говорю ей, слышь, говорю, я тебе по доллару дам за каждый лишний день, если тебе больше четырнадцати. Кучу денег получишь, только давай метрику мне покажи, а там посчитаем, сколько я тебе должен.

— Показала?

— Ты что, серьезно? Да ты бы видел, как коленки у нее торчат, на плечах мяса совсем нет, это кто ж за такое денежки выложит? Девчонка и девчонка, только упрямая, с ума от нее сойдешь!

— И что с ней дальше было, Физелли?

— А я знаю? То же, что со всеми, наверно. Может, в бордель пристроилась, где им по доллару за клиента дают, тогда, значит, трипперок подцепила или еще что. А может, колоться стала. Или померла. Как теперь выяснишь?

— Перестань, Физелли, не надо мне голову морочить.

— Ничего я вам голову не морочу. Чего мне от вас скрывать? Четырнадцать лет прошло, откуда мне знать, что с нею дальше было? Знал бы, сказал, мне-то что за интерес.

— Возможно, ты забыл, Физелли. Просто так никто не исчезает. Всегда какая-нибудь ниточка найдется. Напрягись, вспомни. Ну хоть что-нибудь. Может, слышал про нее от кого?

— Не, не слышал. Хотя постой-ка, вот чего. Я у Сони Биссел про нее спрашивал, про девчонку эту. Говорит, она вроде в Эль-Пасо уехала, с Питером, мы его Поп называли. У него «форд» был марки 1940 года. Попробуй на колымаге этой до Эль-Пасо доскрипеть!

— А кто этот Питер, который Поп?

— Так, вертелся тут. По мелочи сшибал, ничем не брезговал, за священника себя выдавал. Мне, знаешь, тоже хреново бывало, но за такие дела я никогда не брался. Это уж совсем надо быть дерьмом.

— А Сони Биселл кто?

— Сука старая. Я еще мальчишкой был, а она уже тогда этим зарабатывала. Ей мальчишки нравились. Говорит, у мальчишек еще пар не вышел.

— И где она теперь?

— Померла, вот где.

— А еще кого-нибудь назвать можешь? С кем Сильвия водилась.

— Водилась? Ой, не смеши.

— Ну, а про Питера Попа что тебе известно?

— Сгинул он. Я ж говорю, в Эль-Пасо уехал.

Не мог я с ним дальше разговаривать. Не мог больше сидеть здесь, в тюрьме Лоунокс, в обществе Джои Физелли и капитана Брейди, не мог все это слушать и думать, что же с людьми жизнь делает и со мною тоже. Назад бы в номер да ванну поскорее принять, проваляться в ней долго-долго, сигарету выкурить, и чтобы голова стала совсем пустая. Ужасно мне не хотелось показывать Физелли ее фотографию, но дело есть дело, а у меня оно такое, что постоянно приходится делать то, что нормальный человек просто бы не смог из-за отвращения. И я вытащил снимок, показал его через решетку Физелли, а на него, видимо, это произвело впечатление — губы так и расплылись.

— Шикарная баба, — прокомментировал он.

— Как думаешь, это Сильвия?

— Да ты что! Со смеху помрешь.

— За четырнадцать лет люди сильно меняются.

— Да уж не настолько, мистер, ой, фамилии-то не знаю.

Больше мне с Физелли говорить было не о чем. Брейди ждал в коридоре, поинтересовался, все ли мне сказал этот мешок с дерьмом, Физелли то есть. Я успокоил его, что все, абсолютно все. «Значит, нормально прошло, так?» Смотрите, как заботится, чтобы я за свои деньги получил все без обмана. Я уверил его, что от Физелли добыл даже больше, чем надеялся.

— Отлично, Маклин, — Брейди улыбнулся, и глазки его совсем потонули в груде сала, — еще кого из наших надо будет потрясти, приезжай, не стесняйся. Ты нормальный парень, Маклин.

— Спасибо, — сказал я.

Глава IV

Мы посидели с Франклином в кафе — платил я, — а потом поехали назад в Питсбург. Он сидел насупленный, молчаливый и только в машине разговорился.

— Маклин, вот вы человек образованный, много чего повидали…

— А вам откуда это известно?

— Да ведь видно, не скроешь. Вы что, в колледже учились?

— Учился.

— Вот я и говорю, — хмыкнул Франклин. — Ну да, вы же рассказывали, что четыре года историей занимались. А я что, обыкновенный полицейский, и за всю жизнь одно только как следует усвоил: если от жизни ничего хорошего не ждешь, так и не расстраиваешься, когда ничего хорошего не происходит.

— Хорошее правило, Франклин, очень хорошее.

— Ну да! Я же ни черта толком не умею, Маклин, ну ни черта. Какой с меня прок? Вот возьмите Брейди, у него, говорят, не то пятнадцать, не то двадцать тысяч отложено, и все это он из такой крысиной норы выжать сумел, из Лоунокса своего. Почему же так все получается? Я таких вот Брейди знаете сколько перевидал, пока служу, и Физелли таких — тоже не меньше.

— Этому в колледжах не учат, Франклин.

— Зато вас истории учили. И что, так всегда было?

— Более или менее.

— А лучше бывало?

— Нет, как правило, даже хуже, — сказал я.

— Ну что, Физелли действительно с вашей Сильвией был знаком?

— Может, был, а может, и путает — не берусь сказать.

Мне не хотелось пускаться в разговоры с Франклином, так до самого Питсбурга придется все заново переживать. А я от него устал, от артрита его, от бессонницы, от этих воспаленных глаз, от яростных его инвектив по адресу всяких мелких людей, которые набивают себе карманы, издеваясь над теми, кто еще мельче. Не осталось во мне никакой жалости — ни к себе, ни к другим. Надо передохнуть, может, через несколько часов опять стану нормальным. А сейчас ни жалости я не чувствовал, ни ненависти, даже злости и той не было. Я и на Физелли не злился. Если бы от моего слова зависело, жить ему или умереть, я бы сейчас и пальцем не пошевелил. Мне было все равно.

Глава V

В номере, чувствуя себя после ванны, таким же грязным и мерзким, как до этого, после сигареты, показавшейся горькой и невкусной, я присел за письменный стол и сочинил следующее:

Мистеру Фредерику Саммерсу.

Лос-Анджелес, Калифорния.


Уважаемый мистер Саммерс!

Вам сложно будет понять, отчего человек, которому день за днем приходится заниматься вещами, о которых не принято говорить в обществе прекрасного пола, считает, что задание, полученное от вас, отвратительнее, грязнее, чем все, с чем он соприкасался раньше. Боюсь, не смогу объяснить вам, откуда у меня такое ощущение. По-моему, вы из тех, кто считает, что все должны испытывать те же самые чувства, какие испытываете вы, если вы, конечно, вообще их испытываете.

Никакого досье на Сильвию вы от меня не получите. Я считаю, что вся эта затея с расследованием могла прийти в голову лишь человеку с извращенными понятиями и с душой, похожей на хитрую пружину, до того в ней все закручено. Мне плевать, женитесь вы на Сильвии или не женитесь. Наймите еще кого-нибудь, кто для вас будет выслеживать и устанавливать, какое у нее было прошлое, а можете все это дело бросить — мне без разницы.

Что касается аванса, я вам его верну. Мой гонорар — пятьдесят долларов в день плюс издержки, и этот гонорар я отработал. Но больше никакого задания от вас не приму.

Я перечитал, сделал внизу росчерк, испытав в душе какое-то огромное облегчение, еще раз перечитал и порвал листок на мелкие кусочки. Было уже пять с лишним. Я спустился в бар, заказал виски и стал ждать Ирму.

Глава VI

Люси — так звали мою жену, с которой мы давно расстались, — я впервые увидел в Голливуде на скачках. Вспомнил я о ней сейчас в баре вот почему: свадебное путешествие — те две недели, когда мы были счастливы, — мы предприняли на машине, доехав до Эль-Пасо и дальше, вот тогда я единственный раз в Эль-Пасо и побывал. Кстати, больше никогда в жизни этого чувства безоблачного счастья, нахлынувшего, как только я с нею познакомился на скачках, у меня не было. Я в тот раз впервые посетил голливудский ипподром. Пригласил меня туда Фрэнки Медоуз, когда-то блиставший в немых фильмах, — я для него кое-что делал, и он проникся ко мне симпатией, решив показать, как проводят свой досуг наши почтенные сограждане. В свои золотые деньки Медоуз скопил порядочную сумму, вложив ее в участки по пустовавшему тогда побережью. Теперь он мог себе позволить держать шикарный автомобиль с шофером, платить безумные деньги за членство в клубе «Терф», заказывать столик у самого финиша, и чтобы на этом столике просто-таки горой высились крабовые салаты, доставленные по воздуху омары, какие-то немыслимые филе из дичи и все остальное. Для амуров он уже был староват, но ему по-прежнему нравилось, чтобы вокруг вились молоденькие старлетки из нового призыва, у которых прямо дух захватывало при виде всей этой роскоши. Вот и Люси была из таких старлеток: глаза у нее были изумленные, огромные такие голубого оттенка глаза, а волосы коротко острижены по последней французской моде, лицо совсем юное — этакий подросточек, сразу обращающий на себя внимание. Не знаю уж, как мне удалось ее к себе расположить, наверное, оценила мое беспредельное обожание. Или просто ей вдруг взбрело в голову выйти за частного детектива.

Я посидел в баре, выпил два виски и все вспоминал ту поездку. Из Эль-Пасо можно за пять минут добраться до мексиканской границы, а там, в Куидад-Хуаресе, был ресторанчик с наперченными супами, и можно было приобрести сувенир или просто пошататься по грязным улицам среди перемазанных домишек, где на каждом шагу какой-нибудь притон, рыночек, а то прямо на земле сидит какой-нибудь бродячий торговец всякой дрянью, включая непристойные картинки; но если ты молод, если влюблен, все это кажется ужасно романтичным — в мире таких чудес нигде больше не найти. А потом по узкому забетонированному шоссе мы покатили из Эль-Пасо вдоль границы к горам, называвшимся Сьерра-Бланка; и горы эти громоздились на горизонте ослепительно белыми макушками, как белье на рекламном плакате, убеждающем в преимуществах нового стирального порошка. Там еще обязательно какую-нибудь женщину рисуют и сообщают, что вот у нее трое детей, но стирать таким порошком да в машине новейшего выпуска для нее самое большое счастье в жизни. Там, где дорога упирается в небо, мы припарковались, вышли и постояли на вершине этого окутанного белизной мира; ветер трепал ее короткие выгоревшие на солнце волосы, и платье плотно облепляло фигурку, а я разрывался от любви, поклонения ей и ощущения собственного бессмертия.

Когда переживешь такое и все закончится, став невозвратимым прошлым, от тебя словно бы что-то отнимают, чтобы уже никогда не вернуть. И вот сейчас в Питсбурге, потягивая из стакана, я чувствовал, как мне недостает отнятого, а тут уж, сколько ни пей, былой веры в себя не воротишь.

Глава VII

Ирма появилась только около семи. Оказывается, забежала домой переодеться, хотя незачем было, она ведь вся изнутри преобразилась, и что-то в ней было такое юное, светящееся, полыхающее восторгом, словно она торопит завтрашний день, который будет еще лучше. На ней было простое черное платье, нитка искусственного жемчуга на шее, и какая-то теплота от нее исходила, зов желания, а увидев, что мне нравится, как она выглядит, Ирма так и просияла.

— Знаешь, сегодня мне кажется, что я вовсе и не библиотекарша какая-то, — сказала она.

— А кто?

— Ну, какая-нибудь важная шишка, не знаю. Такое чувство, что все на меня оборачиваются.

— Может и оборачиваются.

— Да что ты, Мак, ничего подобного. Просто библиотекарша в черном платье. Но очень счастливая. Мак, тебе мама не говорила, что если хочешь быть счастлив, не говори про это, спугнешь?

— Вроде говорила.

— Значит, у всех так, кто из небогатых семей родом. Молчи, а то никогда счастливым не станешь.

— Да, точно, слышал я про это.

— Что с тобой, Мак?

— Да ничего, ничего, не волнуйся.

— А мне так хорошо, — Она улыбнулась, тая смущение, словно она совсем маленькая и ее застукали за чем-то недозволенным. — Хочу, чтобы и тебе хорошо было.

— Я постараюсь, — ответил я.

И действительно старался. Не с тем, чтобы Ирме Олански еще больше понравился Алан Маклин, не с тем, чтобы она еще больше его полюбила, просто я знал, что значит столько лет голодать. Да и не только в Ирме Олански тут было дело, не в том, что случилось между нею и мной, нас ведь связывала еще одна тоненькая, незримая, но прочная нить — эта костлявая странная девочка, которую звали Сильвия. Я искал что-то, потерянное Ирмой. И был я не просто мужчина, с которым она познакомилась всего сутки с небольшим назад, нет, я был частью жизни до того пустой и одинокой, что два самых важных в ней человека — Сильвия и я — стали для Ирмы чем-то единым. Я пригласил Ирму поужинать и старался быть, насколько мог, обходительным, интересным, говорил обо всем на свете — о Лос-Анджелесе, о моей чикагской юности, о войне, о том, что такое частный детектив, — только не о Сильвии.

Под конец Ирма сказала:

— Не хочешь, чтобы я про нее вспоминала, верно?

— Про кого?

— Про Сильвию.

— Почему ты так думаешь?

— Мак, скажи мне, куда ты сегодня ездил? Что случилось?

— Ездил в тюрьму Лоунокс с полицейским по фамилии Франклин. Поэтому и машина моя вон там стоит, так что можно потом покататься, если захочешь. Я машину взял, чтобы до Лоунокса добраться.

— Ничего не хочешь мне про это рассказать, Мак?

— А что рассказывать?

— Не знаю, — сказала Ирма. — Но я же вижу, что-то с тобой сегодня произошло…

— Точно.

— Это из-за Сильвии?

— Ну да… Понимаешь, там в Лоуноксе сидит один гнусный тип, сводник, наркоман, его Физелли зовут.

— Почему ты так волнуешься, Мак? Ты же такой выдержанный.

— А ты бы на него посмотрела, тогда бы не задавала вопросов.

— Извини, Мак. — Она явно испугалась, ничего не могла понять, и я положил ладонь ей на руку, улыбнулся.

— Послушай, Ирма…

— Ой, Мак, — перебила она, — я же не вмешиваюсь, понимаю, у тебя работа, только ведь мне хочется все с тобой делить. Наверное, я глупая, но ничего не могу с собой поделать. — Она смотрела на меня умоляюще. — Господи, ну что меня за язык тянет? Ведь ничего же толком не знаю!

И тогда я ей рассказал про Физелли, про Брейди, вообще про Лоунокс, рассказал, что мне удалось узнать насчет Сильвии. Когда я закончил, она долго молчала, теребя салфетку.

— Вот так, — добавил я, раздраженный ее безмолвием.

— Но ведь этот Физелли, как ты его описываешь, — сказала она, — он же, вернее всего, врет.

— Конечно, врет, привык врать, только должна быть причина, если он что-то скрыл. А тут я причины не вижу. И потом, знаешь, он уже позабыл, как надо врать, чтобы не заметили. Сразу видно, что выдумывает.

— Может, это не та Сильвия?

— Ты правда так думаешь?

— Нет, Мак, — вздохнула она. — Давай на машине покатаемся.

И тут напряжение между нами спало, не оттого что эти несколько слов что-то значили, просто она их выговорила как-то по-особенному. Мне вдруг показалось, что я знаю про нее все, не по наблюдениям, не потому что я для себя мысленно все разложил, как раз наоборот, я понял, что не знаю о ней ничего и в то же время знаю все — вот и разберись. Как бы это выразить — ну вот особенное чувство такое. Я понял, что Ирма Олански человек глубокий, что она умница и настоящая, а себе я стал противен — как же, смотрите, какой хлыщ, в два счета женщину в постель уложил, хлоп-хлоп и готово, а завтра-послезавтра я уеду из Питсбурга, и все будет между нами кончено. Еще скажи спасибо, что я тебя своих милостей удостоил, Ирма; о Господи, до чего же я ненавижу всех, а себя в первую очередь. Да, себя даже больше, чем этих скотов вроде Физелли или Брейди. Себя.

Она говорила:

— Мак, Мак, да встряхнись ты, наконец. Смотри, какая луна, а звезд-то, даже вчера меньше было.

Мы катили среди холмов над городом, и я спросил у нее:

— Скажи, зачем вы так делаете?

— Что делаем, Мак?

— Ну что, тебе объяснять нужно? Зачем вы себя ведете как потаскухи, раз уж тебе угодно все своими именами называть.

— Мак!

— Ладно, прости. Но зачем?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? Ведь ты знаешь жизнь, а я что, так вот и проторчала у себя в библиотеке.

— Но ты ведь женщина.

— Да, Мак, а что такое потаскуха?

— Ты что, слов таких никогда не слышала?

— Не надо надо мной смеяться, Мак, я же с тобой серьезно говорю. Ты лучше скажи, а среди вас, мужчин, сколько таких вот потаскух отыскалось бы, если рынок устроить, чтобы женщина могла себе друга отыскать, когда приспичит?

— Не понимаю, о чем ты.

— Все ты понимаешь. И понимаешь, что это такое, когда тоска тебя давит, все из рук валится и от одиночества деваться некуда, словно ты выброшена на свалку и никому до тебя нет дела. Что еще остается, сам подумай, а вы ведь на это всегда клюнете, будто не знаешь.

— Ладно, оставим, — сказал я.

— Я же все понимаю, Мак, все. Когда ты уезжаешь? Ведь в Питсбурге тебе больше делать нечего, и ты не вернешься, верно?

— А ты, правда, это наперед знала, Ирма?

— Конечно.

— Ну скажи, что тут можно сделать?

— Я весь день про это думала, — ни обиды в ее голосе, ни тоски, просто говорит, что есть. — Поздновато мне, Мак, как девочке, влюбляться, да и очень уж быстро у нас с тобой все вышло. Только знай, я бы за тобой куда хочешь поехала, чтобы нам быть вместе, но я тебя ни о чем не прошу, Мак, не хочу, чтобы ты вину свою чувствовал, не упрашиваю, чтобы взял с собой. Такая жизнь — ну поплачу немножко и успокоюсь. Ты ведь ничего сделать не можешь. Даже если бы захотел, все равно не мог бы тут остаться, и никогда тебе ни с одной женщиной не будет хорошо.

— Ты так уверена?

— А что сомневаться, Мак? Ты же, если влюбишься, то не так, как другие, у тебя это непременно вроде болезни будет.

— Влюблюсь?

— Да ты уже влюбился — в Сильвию, конечно. Я это сразу поняла, как только ты первый раз ее имя назвал.

Глава VIII

Разыскать Джона Кароки оказалось несложно. Заглянул на следующий день к Франклину, и он мне выложил его досье: три задержания по пьянке, три других — за хулиганство в общественных местах, еще одно за драку, еще два за безобразное поведение, да попытка изнасилования, да мелкая кража. Два года восемь месяцев в Айрон-Сити и еще три короткие отсидки в участке.

— Видите, какой чудесный народ у нас, вот вам радости полицейской службы. Зачем он вам понадобился, Маклин?

— Так, надо несколькими словами перекинуться.

— Вы тоже прелестную себе компанию подбираете, сначала Физелли, теперь эта мразь.

— Адрес его у вас есть?

— Последний вот этот: Пибоди-стрит, 207. С милю отсюда. Поезжайте по Либерти, держитесь в левом ряду. Переулочек такой неприметный. Спросите полицейского, если соберетесь.

— Спрошу, Франклин.

— Ну вот, довольны? Все, что мог, для вас сделал.

Я попрощался с Франклином, извинившись за доставленные хлопоты и сунув десятку, пусть лишний раз поморщится от отвращения к себе и ко мне тоже. С такими, как Франклин, лучше всего ограничиваться чисто деловым общением. Судьба сводит разных людей, как свела она меня с Франклином, Физелли, Брейди, Ирмой Олански, и среди них оказались люди замечательные, а оказались и жуткие, просто чудовища какие-то, а все равно, остается что-то неоконченное, что-то такое, что всем им напомнит, как бессмысленно и плоско живут они на земле.

Я отправился к Джону Кароки, жившему, как выяснилось, по-прежнему на Пибоди-стрит, 207. Деревянный пятиэтажный дом, таких трущоб даже в Питсбурге поискать надо, жуткая развалюха. Жил он на самом верху, окно во двор, и, стуча в дверь, я все пытался сообразить, что хуже: непереносимая жара из-за раскалявшейся под солнцем крыши или еще более непереносимая вонь. За дверью пошаркали ногами, низкий голос спросил, кто там.

— Вы Джон Кароки?

— А вы-то кто?

Делая над собой усилия, чтобы не извергнуть свой завтрак, стараясь подавить иррациональную — ведь прошлое свершилось без меня, и что уж тут переделаешь — ненависть к стоявшему за дверью, я сказал первое, что пришло в голову: «Моя фамилия Харрисон, я представитель Агентства по компенсации штата Пенсильвания. Наше агентство представляет двадцать семь страховых компаний и, помимо остального, мы занимаемся выплатами по просроченным полисам. Есть полис на имя Сильвии Кароки. По страховке мы должны были произвести выплату за украденные у нее часы, сумма, по нашим подсчетам, тридцать долларов. Но мы не можем ее разыскать. Поскольку в полисе ближайшим родственником названы вы, ее отец, закон обязывает произвести выплату вам, чтобы закрыть это дело. Деньги будут выплачены мной немедленно, если я получу от вас доказательства, что вы Джон Кароки».

За дверью низкий голос переспросил:

— Так мне что, деньги полагаются, что ли?

— Да, сэр. При условии, что вы Джон Кароки.

— И сколько, вы сказали?

— Согласно подсчету, тридцать долларов. Вычеты уже сделаны.

— Тридцатка?

— Да, тридцать долларов.

— Я и есть Джон Кароки, не сомневайтесь, — и с этими словами он распахнул дверь.

Меня удивило, что он совсем невысокого роста. Сильвия, по моим представлениям, была очень высокая, хотя, конечно, я мог и заблуждаться. А этот ниже меня, и ему сильно за пятьдесят, опустившийся, брутального вида человек, от которого сильно пахнет спиртным и экскрементами, видно, давно не мылся. Босой, грязная майка и перемазанные штаны вроде шаровар, на отекшем, расплывшемся лице щетина двух- или трехдневной давности. Смотрит на меня подозрительно налитыми кровью глазками, в которых читаются жадность, голод и животная хитрость.

— Значит, я Кароки и есть, — сказал он. — Если не верите, у швейцара нашего спросите. Сейчас, минутку, тут письмо есть с адресом, там мое имя написано.

Он прошел на кухню, заваленную всяким барахлом, грязной посудой, среди которой сновали тараканы, и облепленными мошкарой объедками. Порылся среди этого хлама, вываливая из ящиков тряпье и бумажки, потом опрокинул на пол мусорную корзину, раскидал кучу газет в другом углу, пока, наконец, не нашел письмо, действительно адресованное Джону Кароки.

— Стало быть, вы отец Сильвии Кароки?

— Так и есть.

— Вам известно, где в настоящее время находится ваша дочь? Деньги я вам все равно выплачу. Таковы инструкции. Однако нам хотелось бы получить ее адрес, чтобы послать уведомление.

— Знать не знаю, куда эта стерва делась, и плевать я на нее хотел.

— Послушайте, это же ваша дочь.

— Ну и что? Вы что, слепой? Не видите, в каких условиях я живу? Вот как дочка дорогая обо мне заботится, чихать ей, жив я или уже помер.

— Когда вы последний раз имели от нее известия, мистер Кароки?

— Да лет пятнадцать назад, не меньше. Сбежала она тогда, ни про меня не подумала, ни про мать свою умирающую, и больше я ничего про нее не слыхал.

— Хорошо, мистер Кароки. Наличными предпочитаете или чеком?

— Наличными. Да-да, наличными давайте. Только вы мне бумаги покажите. Откуда мне знать, может часы эти две сотни стоили, одно ведь жулье кругом.

— Уж придется вам поверить мне на слово, мистер Кароки, я ведь тоже от вас удостоверения личности не требую.

— Хорошее дело! За все про все паршивая тридцатка! Ну ясно, чего, мол, с ним цацкаться, он же люмпен или как это у вас называется. Видно птицу по полету, так, что ли? Себе, сука, небось сотенную взял, а мне тридцатку в зубы и хорош?

Я вынул из бумажника тридцать долларов, вручил ему и пошел вниз. Пока спускался, с верхнего этажа неслось:

— Жулик поганый, с мертвых ты тоже навар берешь?

Глава IX

Я ждал Ирму у входа в библиотеку и, перекинувшись несколькими словами, мы пошли к ней домой. Был ранний летний вечер из тех, которые запоминаются навеки, как запоминались они и нашим отцам, нашим дедам, — весь мир словно залит каким-то медовым светом, а тепло так, что, сам того не ведая, замедляешь шаг, чтобы получше впитать этот воздух.

Когда мы вошли, она, резко повернувшись, спросила:

— Ну что, Мак, говори.

— У меня билет на ночной рейс в Эль-Пасо, Ирма.

— Понятно. Думаешь там найти Сильвию?

— Только частицу ее прошлого.

— Вот что, Мак, — сказала Ирма задумчиво. — Я ведь ни разу не спросила, зачем тебе нужно узнать про Сильвию все. Решила, сам скажешь, если захочешь. Знаю только, что у тебя такое задание. И подумала, что ты боишься мне признаться, кому это понадобилось.

— Все правильно, Ирма.

— Можешь не говорить, если так нужно.

— Да нет, могу и рассказать.

Она кивнула, сказав, что сейчас сделает кофе. Я смотрел, как она ставит чайник, нарезает купленный в булочной кекс — должно быть, такой же, как тот, которым когда-то кормила Сильвию. Она накрыла на стол, стараясь все делать неспешно, — чувствовалась привычка человека, очень давно живущего в одиночестве, им ведь торопиться некуда. Кофе был готов, мы сели, и я в общих словах посвятил ее в полученное мною задание, чтобы ей стало понятно, зачем я преследую призрак Сильвии.

Когда я закончил, мы несколько минут сидели молча Она смотрела на меня без гнева, без досады. И потом сказала:

— Видно, тебе очень надо было заработать, да, Мак?

Я ничего не ответил. А что отвечать? Если у Алана Маклина есть душа, она в этот миг была совсем беззащитна.

Загрузка...