Страсть на верхнем этаже

Глава 8. Я вижу тебя

Александр

Он никогда не считал себя романтиком.

Александр Дмитриевич Волин был прагматиком до мозга костей — он строил карьеру, выводил на рынок новые продукты, управлял людьми, заключал сделки. В его жизни не было места спонтанным чувствам, необдуманным поступкам и тем более служебным романам, которые он считал верхом непрофессионализма и отсутствия самоконтроля.

Так было до того дня, когда в его отдел пришла она.

Алиса Васиновская появилась в его кабинете в первый рабочий день — рыжая, растерянная, с пучком, который уже тогда казался слишком тугим, и с бейджиком, который она надела наизнанку. Она протянула ему документы дрожащей рукой. Он помнит, как подумал тогда: "Эта не протянет и месяца. Слишком нервная."

Она протянула больше. Алиса оказалась талантливым технологом — с тонким вкусом, с невероятным чутьём на сочетания, с упрямством, которое граничило с одержимостью. Её вишневый мармелад был почти идеален, её яблочный зефир вызывал споры на совете директоров, а её страсть к кислинке стала легендой в отделе. Он следил за её отчетами, за её разработками, за её успехами, и сначала это был просто профессиональный интерес руководителя к перспективному сотруднику.

А потом Александр заметил, как она уходит с работы.

Это случилось случайно — он задержался допоздна, разбирая контракты, и вышел в коридор как раз в тот момент, когда из отдела разработки вышла Алиса. Она не видела его — он стоял в тени, за колонной, и наблюдал, как она идёт к лифту, как на ходу вытаскивает резинку из волос, как этот рыжий пучок рассыпается, и тяжёлые, длинные волосы падают на плечи. Она проводит по ним ладонью, откидывая назад. Это усталое движение выглядело так сексуально, что у него едва получилось приструнить себя и не подойти, чтобы заговорить с девушкой.

Он стоял в темноте коридора и смотрел, как она заходит в лифт, как двери закрываются за ней, и чувствовал, как внутри поднимается что-то запретное, то, что не должно было быть в его отношении к подчинённой.

"Нет, — сказал он себе тогда. — Это просто усталость. Просто долгое воздержание. Просто... она красивая девушка, и я это заметил. Ничего больше".

Но это было не "ничего больше".

Он начал замечать её везде. Её смех в коридоре, когда она болтала с коллегами. Её привычку кусать губу, когда она думала над рецептурой. Её манеру поправлять блузку, когда вставала из-за стола. Её юбку-карандаш, которая обтягивала её бёдра так, что хотелось смотреть и не отрываться. Её пучок — этот дурацкий, слишком тугой пучок, который она делала каждое утро, потому что ей было лень мыть голову, и он знал это, потому что однажды услышал её разговор с подругой по телефону в коридоре, и этот факт — что ей лень мыть голову — почему-то сделал её ещё более реальной, ещё более желанной.

Он стал приходить на работу раньше. На пятнадцать минут. Потом на двадцать. Он садился в машине напротив офиса и ждал, когда из метро выйдет рыжая фигурка, когда она будет спешить к турникетам, когда её пучок будет трястись в такт шагам, и только после этого он выходил из машины, заходил в холл, нажимал кнопку вызова лифта и ждал.

Она всегда влетала в лифт на последней секунде, запыхавшаяся, растрёпанная, с бейджиком наизнанку, и он стоял в углу, скрестив руки на груди, и смотрел на её раскрасневшиеся щёки, на её губы, которые она тут же облизывала от волнения, и внутри у него всё горело.

Александр не разговаривал с ней. Он кивал, когда она здоровалась, и молчал, пока лифт полз вверх. Он заставлял себя смотреть в сторону, на пролетающие этажи, на отражения в стекле, но каждую секунду он чувствовал её — её приятный аромат, кажется, что-то ванильное или карамельное, это сводило с ума. Александр бы просто съел эту девушку, прикоснись она к нему прямо сейчас.

В какой-то момент он начал представлять, как сам касается её, как раздевает, какого цвета на ней сегодня бельё. О, его фантазия заходила очень далеко и слишком сильно отвлекала.

Однажды он случайно коснулся её руки, когда они одновременно потянулись к кнопке. Это прикосновение обожгло его так, что он едва не схватил её за запястье, чтобы не отпускать. Он сжал челюсть, сделал вид, что ничего не произошло, и вышел из лифта первым, как всегда, но в своём кабинете он запер дверь, прислонился к стене и просто стоял, пытаясь отдышаться, пытаясь вернуть контроль над телом, которое предавало его в присутствии этой рыжей девчонки.

"Это пройдёт, — убеждал он себя. — Это просто физическое влечение. Оно пройдёт, как всегда проходило".

Но не проходило.

Чем больше он пытался держаться на расстоянии, тем сильнее она притягивала его. Он знал, что у неё нет парня, потому что никто никогда не встречал её у офиса, и она никогда не говорила о ком-то в настоящем времени. Он знал, что она живёт одна, потому что в её анкете был указан только один прописанный человек. Он знал, что её любимые цветы — белые пионы, потому что однажды на дне рождения коллеги она сказала: "Пионы — это единственные цветы, которые выглядят так же красиво, как пахнут".

Он знал о ней всё, и это знание сводило его с ума.

Он представлял, как её рыжие волосы рассыпаются по подушке, как он запускает в них пальцы, как притягивает её к себе, как целует её губы, которые она так часто кусает, как спускается ниже, к шее, к ключицам, к груди... Он просыпался по ночам от этих мыслей, шёл в душ, стоял под ледяной водой и ругал себя последними словами, потому что он был взрослым мужчиной, руководителем, человеком, который всегда контролировал свои желания, а сейчас таял от одного взгляда на рыжую девчонку.

Три месяца он держался.

Он хотел подойти к ней, сказать, что она самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, и что он не может спать, не может работать, не может думать ни о чём, кроме неё.

Но он не позволял себе этого. Потому что она была его подчинённой. Потому что это было неправильно. Потому что он не имел права использовать своё положение. Потому что если она откажет — а зачем такой девушке, как она, нужен мужик под сорок, который разучился улыбаться и забыл, когда в последний раз был в отпуске? — он не сможет смотреть на неё каждый день, не сможет стоять с ней в лифте, не сможет дышать с ней одним воздухом.

И он молчал. Ждал. Наблюдал. Сходил с ума.

Тот вечер, когда она осталась допоздна, был случайностью. Он уже собрался уходить, когда заметил свет в окне отдела разработки. Он мог просто уйти. Он должен был просто уйти. Но ноги сами понесли его туда, и он остановился в дверях, и увидел, как она танцует.

Алиса не видела его. Она вытащила наушники, включила музыку, и танцевала, двигая бёдрами в такт какой-то ритмичной мелодии, подпевая себе под нос, и это было так мило, что он не мог оторвать взгляда. Она поправляла юбку, собирала бумаги, а потом вытащила резинку из волос, тряхнула головой, и этот рыжий водопад рассыпался по плечам, и она зажмурилась от удовольствия, и он смотрел на неё и понимал, что всё, приехали, он пропал, он не сможет больше притворяться, не сможет делать вид, что она для него просто сотрудница.

Она обернулась и увидела его. В её глазах был испуг. Он видел, как она сжимается, как пытается стать маленькой и незаметной, и это сжатие в груди, которое он чувствовал каждый раз, когда она боялась его, вдруг стало невыносимым.

Александр не хотел, чтобы она его боялась. Он хотел, чтобы она смотрела на него так же, как он смотрит на неё. С восхищением. С желанием. С... чем-то большим, чем просто симпатия.

Он подошёл к ней, взял отчёт, коснулся её пальцев, и почувствовал, как она дрожит. Он смотрел на её распущенные волосы, на её губы, которые она тут же облизала, на её грудь, которая тяжело вздымалась от волнения, а затем предложил подвезти её. Она отказалась, но и тут он настоял. Алиса пошла за ним, и он чувствовал, как её рука дрожит в его руке, как её пульс бьётся в такт его сердцу, и думал только о том, что если он отпустит её сейчас, то больше никогда не сможет приблизиться.

В машине она тараторила про отчёт, про вишню, про мармелад, и он слушал её голос, смотрел на её профиль, на её руки, которые она ломала от волнения, и вдруг понял, что не может больше молчать. Он протянул руку, убрал прядь волос с её лица.

Они поехали в ресторан. Он заказал всё сам, потому что знал — она растеряется в меню, выберет не то, будет стесняться. Александр смотрел, как она ест, с таким искренним удовольствием, с такой жадностью, что ему хотелось заказать ещё и ещё, лишь бы видеть эту улыбку и этот блеск в глазах.

Когда принесли десерт, она выпачкалась в шоколаде, и он потянулся пальцем, чтобы стереть эту каплю с её губ. Он знал, что это слишком интимный жест для начальника и подчинённой. Он знал, что переступает черту. Но он не мог остановиться. Он коснулся её губы, провёл пальцем по мягкой, тёплой коже, и почувствовал, как она замерла, как перестала дышать, как её зрачки расширились.

Он отвёз её домой и ему понадобились все силы, чтобы не напроситься в гости. Ему очень хотелось остаться с ней наедине в квартире, но он и в машине то едва сдерживался, чтобы не коснуться её бедра, когда юбка приподнималась.

Нет, он старался не торопиться, но едва ему хватит на это выдержки.