Сюрприз для отца-одиночки

Глава 29

ТЕО

Наше следующее свидание 13 декабря. Всего за два дня до торжественного открытия SPA-салона.

Мы едем на моем грузовике к подножию горы, Эмили со счастливым лицом едет вместе с нами. Наше «свидание» — это катание на коньках, как и хотела Эмили.

Когда мы добираемся до озера, там уже полно народу. Сегодня солнечный день, несмотря на холод, и, похоже, у всех была та же идея, что и у нас.

Я паркуюсь и открываю дверь для Наоми, она улыбается, когда я беру ее за руку и помогаю спуститься.

Я иду помочь Эмили, но она скрещивает руки на груди и говорит мне «нет».

— Ладно, — говорю я, — извини.

Она свирепо смотрит на меня и медленно опускает ногу. Она спрыгивает на покрытие стоянки, а затем полностью поднимается на ноги.

Я понимаю, что Эмили взрослеет и уже не так сильно нуждается в моей помощи, но мне тяжело осознавать, что она так быстро взрослеет. Я все еще думаю о ней, как о маленьком ребенке, беспомощно прижавшемся ко мне.

Я хватаю свои коньки с заднего сиденья грузовика, и мы вместе идем к озеру.

Я показываю на здание, где выстроились люди.

— Здесь они сдают коньки в аренду.

— А почему у меня нет своих? — спрашивает Эмили.

— Потому что, — говорю я. — Тебе бы каждую зиму нужна была новая пара.

— Но у тебя же есть! — она жалуется.

— Я уже давно перестал расти.

Наоми смотрит на меня и шепчет:

— Ну, я бы поспорила.

Я толкаю ее локтем.

— Смотри, Эмили, — говорит Наоми, поднимая пустые руки. — У меня тоже нет своей пары. Мы обе возьмем коньки напрокат.

Это, кажется, успокаивает ее — по крайней мере, на несколько минут — потому что она быстро теряет терпение от ожидания в очереди.

Наконец мы получаем две пары для Наоми и Эмили, и женщина, которая работает за столом, наклоняется вперед, сосредоточившись в основном на Эмили.

— Вот правила...

— Я знаю правила, — огрызается Эмили.

— Эй, — говорю я, строго глядя на нее. — Будь вежливой и выслушай.

— По правилам дети младше 12 лет должны оставаться со своими родителями.

Она смотрит на нас с Наоми. Я думаю поправить ее и сказать, что Наоми не ее мама и не моя жена, но понимаю, что это не имеет значения. Для этого свидания и для правил катания на коньках Наоми фактически выступает в качестве второго опекуна Эмили.

— Хорошо, — говорит Эмили, безуспешно пытаясь скрыть свое нетерпение.

— Еще одно правило, — говорит женщина, — никаких проделок.

Эмили кивает.

Женщина наклоняется еще ближе. На этот раз она смотрит на всех нас троих

— Последнее и самое главное. Не заходите за канаты. Там тонкий лед. Это очень опасно.

На этот раз мы все киваем.

— А теперь развлекайтесь, — говорит она, передавая взятые напрокат коньки.

— Неудивительно, что очередь так медленно двигалась, — произношу я, как только она оказывается вне пределов слышимости. — Они могли бы написать эти правила на табличке, чтобы мы читали их, пока ждем. Она должна говорить их вслух каждому человеку, который берет напрокат коньки?

— Никто не читает, что написано на указателях или табличках, — усмехается Наоми.

— Я читаю, — возражаю я.

Мы выходим на улицу, и я вдыхаю свежий воздух.

— Во сколько они сегодня закрываются? — спрашивает меня Наоми.

— Какая разница, — говорю я, — мы здесь ненадолго и уедем еще до закрытия.

— Это было написано там на вывеске, — говорит она, смеясь.

— В три! — восклицает Эмили. — Они закрываются в три часа.

— Здорово, — говорит Наоми. — Думаю, что они должны проговаривать правила для таких людей, как твой отец, которые не читают, что написано.

— Я должен был расплатиться, — говорю я. — Я был занят тем, что доставал бумажник, разговаривал с женщиной, рассказывал ей о ваших размерах обуви, конечно, у вас было больше времени, чтобы прочитать вывеску.

Эмили смеется.

— Так себе отмазка.

Мы садимся на одну из скамеек рядом с катком и надеваем коньки, оставляя свои ботинки внизу вместе с ботинками других «фигуристов».

Мы соскальзываем на лед и начинаем кататься вместе. Озеро действительно переполнено, и мы должны постоянно подстраиваться под людей вокруг нас. Эмили кажется расстроенной.

— Они едут так медленно, — хнычет она.

— Это не соревнования наперегонки, — говорю я.

Она вздыхает.

— Она терпеть не может, когда я так говорю, — шепчу я Наоми.

— Зачем же тогда это говорить?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, это отцовские забобоны.

Эмили начинает скользить перед нами, и она пересекает дорогу перед парой впереди нас. Как только я кричу ей, чтобы она оставалась с нами, она снова обходит их и возвращается к нам. Она великолепно катается на коньках, для нее это словно естественно.

— Ты хорошо катаешься на коньках! — хвалит ее Наоми.

— Спасибо, — говорит Эмили.

— Но не отходи от нас, — указываю я. — Ты же знаешь правила.

Она закатывает глаза и смотрит на меня.

— Мне уже почти двенадцать.

— Тебе только что исполнилось девять, — говорю я.

— У меня уже болят икры, — говорит Наоми. — Люди, которые хорошо катаются на коньках, кажется, двигаются в два раза быстрее, чем я, и в половину меньше прикладывают усилий.

Я киваю.

— И у меня. Мои икры не болят, но я никогда не смогу двигаться грациозно. Мне кажется, что я скорее, как ледокол рассекаю лед, чем скольжу по нему.

— Это потому, что ты большой и тяжелый, и весь мускулистый, — улыбается Наоми, сжимая мой бицепс.

Я улыбаюсь ей в ответ.

— У меня определенно не тело фигуриста.

— Конькобежцы очень сильные, — возражает Эмили. — Нет причин, почему ты не можешь быть быстрым, папа.

— Я не хочу быть быстрым, я никуда не спешу, — говорю я. — Я просто хочу медленно скользить по льду и расслабленно провести день.

— Скучно, — говорит Эмили, вздыхая.

Она указывает на группу детей, которые выглядят примерно ее возраста. Они все катаются на коньках вместе, а взрослых поблизости нет.

— Смотри, а они катаются без родителей.

— Значит у них будут неприятности, — говорю я. — Если ты видишь, что кто-то другой нарушает правила, это еще не значит, что ты тоже должна это делать.

Она издает раздраженный вопль.

— У меня такое чувство, что эту фразу ты тоже часто повторяешь, — говорит Наоми.

— По крайней мере, я не использовал фразу «если все побегут прыгать с моста», она ненавидит ее еще больше.

Мы делаем еще несколько кругов, и Наоми шепчет мне:

— Мои ноги убивают меня, давай сделаем перерыв.

Мне удается стащить Эмили со льда, сказав ей, что мы собираемся перекусить. Мы снова надеваем ботинки и идем к киоску.

— У них есть мягкие крендельки, — предлагаю я.

У Эмили загорается взгляд.

— И горячий яблочный глинтвейн, — говорю я Наоми. — Пряный.

— Отлично, — улыбается она.

Мы заказываем еду, а так как свободных столов нет, мы едим стоя. У каждого из нас в руках по крендельку и кружка сидра.

— Нет ничего вкуснее глинтвейна на снегу, — счастливо вздыхает Наоми.

— А как насчет печенья, которое ты испекла? — говорит Эмили.

— Ты что, подлизываешься? — спрашиваю я.

— Что это значит? — спрашивает она.

— Ей нравится твоя выпечка почти так же сильно, как и моя стряпня, — говорю я, ухмыляясь

Наоми закатывает глаза, потом улыбается Эмили.

— Спасибо, милая, когда-нибудь я обязательно испеку для тебя еще печенья.

— Завтра? — спрашивает она.

Наоми бросает на меня быстрый взгляд.

В какой-то момент Наоми придется переночевать у нас, пока Эмили дома, но я не уверен, что мы уже к этому готовы. Конечно, я не против, но не хочу, чтобы Эмили думала, что Наоми всегда будет рядом, пока я не буду уверен в этом в самом деле.

— Может быть, — улыбаюсь я.

— Мне завтра на работу, — говорит Наоми. — Но, может быть, до этого я смогу заскочить и позавтракать с вами.

— Ты можешь просто переночевать у меня, — говорит Эмили. — У меня есть спальный мешок, или ты можешь воспользоваться моей кроватью.

— Это очень мило, — говорит Наоми, улыбаясь, — но мы обсудим это позже.

Пока мы едим, мимо нас проходит группа детей. Среди них есть пять или шесть ровесников Эмили, а также две девочки, которым на вид лет тринадцать-четырнадцать

Один из мальчиков, ровесник Эмили, машет ей рукой.

Ее лицо краснеет, она быстро машет рукой и отворачивается.

— Эмили, — окликает ее мальчик.

Она смотрит вниз.

— Эмили.

Наоми тянет ее за руку.

— Почему бы тебе не поздороваться?

— Я уже помахала, — бормочет она.

— А кто он такой? — спрашиваю я.

— Эштон, — говорит она. — Он учится в моем классе.

Я могу сказать, что ей нравится Эштон. Эмили никогда не говорит мне о мальчиках, которые ей нравятся, но второклассники не могут скрывать свои эмоции по этому поводу. По крайней мере, не так, чтобы взрослые этого не заметили.

Я вижу, как Эштон идет к нам.

— Ты не можешь его избегать, — говорю я. — Он сейчас идет сюда.

Она поворачивается.

— Привет, — говорит он. — Мы тоже катаемся на коньках.

— О, — говорит Эмили. — И я.

— Круто, — говорит он.

Я громко откашливаюсь.

Он смотрит на меня, словно я только что ожившее дерево.

— Вы папа Эмили?

— Да, — говорю я, стараясь не быть слишком грубым.

На Эштоне надета шапочка, и она немного съехала набекрень. Его челка торчит таким образом, что кажется будто он нарочно это сделал. Мне не нравятся мальчишки, которые настолько стараются выглядеть крутыми. Это изначально рождает недоверие к ним.

— Ты... — говорит он, отводя от меня взгляд. Я снова стал деревом для него. Он даже не пытается быть со мной вежливым. — Хочешь покататься с нами на коньках?

Эмили улыбается и тут же говорит:

— Конечно.

Я хватаю ее за плечо.

— Ты ничего не забыла?

Она морщится, глядя на меня. Я явно ставлю ее в неловкое положение.

— Можно мне покататься на коньках с Эштоном и его друзьями?

Я смотрю на Эштона сверху вниз, на этого малявку.

— А где твои родители? Кто за тобой присматривает?

Он как ни в чем не бывало указывает на двух старших девочек.

— Твои родители — две девочки, которым на вид лет по четырнадцать? А что, ходили в детский сад, когда родили тебя?

— Эмм, — блеет Эштон.

Наоми толкает меня локтем и подавляет смех.

— Это старшие сестры Джейка и Чада.

— А, — говорю я. — Ясно! Джейк и Чад — два мальчика, которых я не знаю.

Эштон отворачивается от меня. Он хочет изо всех сил притвориться, что меня просто не существует. Это хороший метод для мальчика, чтобы избежать отца девочки. В его возрасте я сам бы не стал пользоваться этой стратегией, но вижу, что это работает с некоторыми отцами. Но со мной этот номер не пройдет.

— Круто, — говорит Эштон. — Пойдем.

Я сильнее сжимаю плечо Эмили.

— Нет. Ты никуда не пойдешь.

— Но... но, папа.

Я качаю головой и смотрю на Эштона.

— Попробуй в следующий раз сказать «пожалуйста» или «Спасибо».

— Пожалуйста, — повторяет он словно робот.

— Нет.

— Придурок, — говорит он, пожимая плечами и поворачиваясь к нам спиной.

Эмили начинает плакать.

Наоми смотрит на меня так, словно я только что убил ее собаку. У нас нет щенка, но если бы он у нас был, он был бы определенно умнее Эштона.

— Почему ты не разрешаешь мне кататься с моими друзьями? — шипит Эмили.

— За твоими друзьями присматривают дети, — говорю я. — Это небезопасно.

Эмили некоторое время дуется, но, когда я говорю ей, что мы можем пойти домой или продолжить кататься вместе, она решает кататься с нами.

— Прости, — шепчу я Наоми. — Иногда с ней такое случается.

— Как бы то ни было, — говорит она. — Я думаю, ты сделал правильный выбор. Этот парень был полным идиотом.

— И что же она в нем нашла? — спрашиваю я.

Наоми пожимает плечами.

— В этом возрасте она будет менять тех, кто ей нравится, каждые несколько недель. Просто наберись терпения, пока это время пройдет.

Мы снова начинаем кататься, и я замечаю группу детей впереди нас. Они катаются прямо рядом с канатами. Веревки удерживаются теми же самыми барьерами, которые используются в парках развлечений или аэропортах, чтобы заставить людей ждать в очереди. На нескольких веревках висят таблички с надписью: «Опасно! ТОНКИЙ ЛЕД! ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ!»

Я вижу, как несколько ребятишек нервно тычут пальцами, а потом Эштон ныряет под канат и удаляется от заграждения на несколько метров, потом делает разворот на сто восемьдесят и поворачивает назад. Он ныряет обратно под веревку, а остальные дети радостно хлопают в ладоши.

Старшие сестры — которые типа присматривают — болтают с двумя старшими мальчиками и даже не обращают внимания на детей.

— Видишь, — шиплю я Наоми, — от этого ребенка ничего хорошего не жди.

Она кивает мне и бросает на тупого мальчишку злобный косой взгляд. Я рад, что она со мной согласна.

Мы движемся к ним, и их голоса становятся громче, по мере нашего приближения. Они аплодируют и дают Эштону пять.

Я слышу, как Эштон говорит:

— Я хочу рискнуть проехать дальше.

Эмили замедляется, и я хватаю ее за руку и увожу от них.

— Папа! — шипит она.

— Пошли, — говорю я. — Игнорируй их.

Один из ребят показывает на нас пальцем.

— Эмили должна держать отца за руку, когда катается на коньках!

Они все начинают смеяться, и она вырывает свою руку из моей, а затем быстро катится прочь от меня. Думаю, она доказывает свою правоту.

Наоми тревожно смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Она успокоится.

— Она выглядит очень рассерженной, — говорит Наоми.

— Ты думаешь, я должен позволить ей тусоваться с этими детьми? — рявкаю я, мой голос становится очень оборонительным.

— Нет, — говорит она, качая головой. — Извини, Тео, думаю, ты все сделал правильно, просто это тяжело.

Я вздыхаю, чувствуя, как на моей спине и плечах образуются узлы. Узлы, причиной которых был не Нью-Йорк, а Эмили.

— Пойдем догоним ее, — говорю я. — Возможно, после этого она захочет вернуться домой.

Наоми кивает, и мы стараемся ехать быстрее и догнать друг друга. Эмили быстро скользит, лавируя между более медленными фигуристами. Я ожидаю, что, когда она доберется до берега, то сойдет со льда и переобуется. Она, наверное, так смущена, что просто хочет уйти.

Затем, я вижу, как она набирает еще большую скорость, даже не глядя в сторону берега. В данный момент на лице отражается не досада, а решимость. Я чувствую, как в груди у меня что-то словно срабатывает. Это папин инстинкт — что-то не так. Что-то здесь не так.

— Черт, — шиплю я. — Наоми, я сейчас вернусь.

Я пересекаю середину огороженной зоны для катания на коньках, намереваясь перехватить Эмили. Я ни за что не догоню ее, если буду просто догонять ее, следуя за ней сзади.

Я не так мал, как она, и не могу увернуться от толпы, как она. Люди продолжают вставать у меня на пути и закрывать мне обзор. К тому времени, как я оказываюсь перед Эмили, я вижу, куда она смотрит, и мое сердце замирает.

Мальчики все еще толпятся у каната, а две старшие девочки теперь целуются с двумя парнями. Я вижу, что все мальчишки смотрят на Эмили.

Эмили смотрит мне прямо в глаза, а затем говорит достаточно громко, чтобы все услышали:

— Я покажу тебе, что мне не нужен отец, чтобы кататься на коньках!

А затем она движется прямо к заграждению. Я думал, что смогу пригрозить ей и посадить под замок, но не думал, что она настолько безрассудна, чтобы выйти на тонкий лед. Не колеблясь ни секунды, я ныряю под веревку и следую за ней.

Она опережает меня по меньшей мере на десять метров, и каждый следующий ее шаг превращает мою кровь в лед.

— Эмили! — кричу я. — Стой!

И тут до меня доходит. Я преследую ее. Я вонзаю свои коньки в лед, пока полностью не останавливаюсь.

Я слышу, как мальчишки ликуют у меня за спиной, но один разъяренный отцовский взгляд, брошенный мною на них через плечо, сразу же заставляет их замолчать.

— Вернись, — кричу я.

Эмили останавливается и поворачивается ко мне лицом. Боже, она слишком далеко. Мне остается только молиться, чтобы лед оказался не таким тонким, как предостерегают надписи на заграждении.

Эмили в панике оглядывается. Даже отсюда я могу сказать, что она запаниковала. Она даже не понимала, как далеко зашла.

— Возвращайся потихоньку, — говорю я. — Просто скользи сюда.

— Мне страшно, — тихо произносит она.

Я оглядываюсь через плечо еще на одно короткое мгновение. Я встречаюсь взглядом с Эштоном.

— Немедленно звони в полицию!

Этот чертов идиот, наверное, впервые в жизни делает то, что ему говорят. Он ищет свой телефон.

Я смотрю на Эмили, все еще боящуюся пошевелиться. Она просто смотрит на меня с безнадежным и умоляющим выражением лица.

Я сам не боюсь провалиться сквозь лед, но если я пойду за ней, то лишний вес будет худшим препятствием моей помощи ей на тонком льду. Самое безопасное для нее — вернуться самой. У нее, с весом в двадцать пять килограммов, намного больше шансов благополучно вернуться по тонкому льду, чем вместе со мной, с моим весом в сто кило.

— Помоги мне, — кричит она, все еще не двигаясь.

— Я слишком тяжелый, — говорю я. — Я могу сломать лед.

Бл*дь Почему я вынужден чувствовать себя таким чертовски беспомощным? Мне нужна каждая унция моей решимости, чтобы просто не пойти и не забрать ее. Она прошла по льду, не сломав его, и сможет вернуться обратно.

— Давай же, — говорю я. — Я буду здесь, просто...

Это происходит как в кошмарном сне. Как нечто такое, чего не должен видеть ни один отец. Это происходит в одно мгновение — и когда все заканчивается, я все еще не верю, что это произошло. Моя маленькая девочка просто исчезает. Озеро поглощает ее, а потом она исчезает. Ни взмахов руками, ни криков, ни единого звука. Она просто исчезла.

А потом я движусь. Я поспешил к ней еще до того, как осознал, что начал двигаться. Эмили под водой. Она умеет плавать, но не тогда, когда вода такая ледяная. Не тогда, когда не ней вся эта одежда, которая теперь набрала воду. Не с тяжелыми коньками.

Бл*дь. БЛ*ДЬ! Я срываю с себя куртку, пока спешу к ней. Когда я приближаюсь к дыре, в которую она упала, я ложусь на живот, распределяя свой вес по большей площади поверхности. Я скольжу в нескольких шагах от дыры, и каким-то образом она все еще держится. Каким-то образом не ломается. По крайней мере, пока. Я срываю с себя коньки и носки. Я снимаю рубашку, но на брюки и ремень времени нет. Нет времени для размышлений. Есть только время для действий.

Я ныряю в ледяную воду. Она высасывает из меня все дыхание. Все тепло и кровь исчезают в первые же несколько ударов сердца, и я чувствую, как в моей голове начинается обратный отсчет. Я не знаю, сколько у меня осталось секунд, но я точно знаю, что это всего лишь секунды. Дело не в том, что я не могу вынести холод, а в том, что я чувствую, как из меня ускользает жизнь. Мое тело отключится независимо от того, каким бы сильным я ни был, и неважно, как сильно я хочу вернуть Эмили.

Я плыву вниз. Мне кажется, что это совершенно неправильно — плыть глубже в эту холодную воду, плыть дальше от проруби во льду надо мной. По крайней мере, это озеро. Здесь нет течения. Эмили, скорее всего, ушла вертикально вниз, и я плыву прямо вниз. Вниз, вниз, пока...

Я чувствую, как моя рука натыкается на что-то. Это ткань. Я хватаюсь за то, что кажется мне конечностью. Мне все равно, что это рука или нога. Я просто хватаю и плыву обратно. Таймер в голове все тикает. Мои мышцы может просто свести судорогой, и я выйду из строя в любой момент. Все, что сейчас имеет значение, — это то, что я могу вытащить Эмили.

Я плыву все дальше и дальше вверх. Я вижу над собой белый свет в ледяной дыре и плыву к ней.