Три вида удачи

Ким Харрисон

Три вида удачи

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название: A Rip Through Time

Автор: Ким Харрисон / Kim Harrison

Серии: The Shadow Age #1 / Эпоха теней #1

Перевод: A_Zhakupova

Редактор: A_Zhakupova

Глава 1

Я наклонилась в поворот, и шины велосипеда загудели, пока асфальт не стал грубее и плавный ход не рассыпался в дрожь — неслышную, но отчётливо ощущаемую, под тяжёлый бит Nine Inch Nails в наушниках. Зеркальце на руле из-за вибрации было почти бесполезно, но поток остановился, и я сбросила скорость, чувствуя, как от дороги поднимается дневной жар, пока взгляд скользил по машинам: стёкла подняты, кондиционеры работают. Обтягивающий спандекс с логотипом несуществующей курьерской службы давал мне кое-какую поблажку, но после слишком многих опасных случаев с распахивающимися дверями я предпочитала быть начеку.

Вот почему — шлем и противоскользящие перчатки. На них, как и на рюкзаке и фляге, пристёгнутой к раме, был треугольный логотип чистильщиков. Такой же — на тубусе за спиной: металлической трубе, густо обклеенной стикерами гранжа и альтернативного рока.

Первая причина выбрать велосипед, — подумала я, обгоняя машины. Здесь, за пределами университетского кампуса, низкие приземистые здания почти не скрывали заходящее солнце, и я щурилась, выруливая к перекрёстку. Светофор сменился раньше, чем я успела подъехать, и, поймав взгляд водителя слева, я в такт жёсткому ритму в ушах вжала педали, чтобы успеть пересечь улицу.

Я держалась в потоке, мышцы работали слаженно, а взгляд автоматически отслеживал улицу и тротуар по знакомой схеме самозащиты. Но снова и снова он возвращался к мерцающему отблеску на пол квартала впереди. Он дрожал, как марево от жары, и я подавила предупреждающий оклик, когда женщина шагнула прямо в мутное сияние и подхватила его — небрежно, словно собачье дерьмо. В тот же миг она споткнулась на тротуаре, и искажение дросса, прилипшее к её каблуку, исчезло, израсходовавшись вспышкой неудачи.

В двух дверях дальше, под строительными лесами, затаился более уверенный блеск. Почти всё население мира его не видело — проходили сквозь него, цепляя клочья дросса и разнося их по городу. Лишь крошечные полпроцента что-то ощущали, и ещё меньшая доля — такие, как я, — действительно могла с этим что-то сделать.

Город Сент-Унок, к востоку от Тусона, имел один из самых высоких процентов пользователей магии по эту сторону Миссисипи: не один на тысячу, а скорее восемь из десяти. На нашем закрытом кампусе, названном в честь города, показатель был ещё выше. Именно это делало Университет Сент-Унока особенным — и мою работу жизненно важной для сохранения тайны нашего существования.

Я подала сигнал, проверила, что позади, и сместилась в полосу, объезжая мутное мерцание по широкой дуге. Дросс на мне никогда не «срывался», но мог бы пробить шину, если бы я через него проехала. Не стоит искушать судьбу, — подумала я, зная, что кто-нибудь обязательно подъедет, чтобы убрать это. Кусок дросса, правда, был немаленький. Какой-то маг явно небрежно обращался со своей магией.

Вот уж сюрприз, — подумала я, «кроличьим прыжком» запрыгивая на бордюр и сбавляя ход, когда перекинула ногу через седло и докатилась на одной педали к велопарковке у трёхэтажного офисного здания. Позади, на улице, раздался гудок, за которым последовал хруст металла. Я обернулась, уже зная, что авария произошла именно там, где секунду назад находилось это жаркое искажение.

Или было, — подумала я, когда водители в галстуках и строгих костюмах вывалились из машин — усталые и злые от жары. Может, стоило попытаться собрать дросс, но у меня была заявка, и даже лучшие из нас не убирают дросс в час пик. К тому же марево скрытой энергии исчезло, израсходовавшись в столкновении. Всё, что осталось, если вообще осталось, наверняка застряло под одной из машин — там ему и лежать, медленно разлагаясь среди оборванных ремней и текущих шлангов: затяжной тотал.

Велопарковка у входа была маленьким островком неподвижности между декоративными кактусами и разросшейся лавандой. Я дёрнула один наушник, позволив ему болтаться, сняла шлем и взъерошила чёлку, пытаясь сгладить причёску «голова-шлем». Иногда было паршиво видеть источник неудачи — настолько привычной, что её принимали за естественный порядок вещей, а не за чьи-то магические отходы.

— Вторая причина выбрать велосипед, — прошептала я, перекидывая через плечо тубус и рюкзак, и точно рассчитала момент, чтобы проскочить во вращающуюся дверь. — Парковка у входа всегда свободна.

Я вынула второй наушник, когда меня накрыла прохлада здания. Люди выходили потоком, и на стойке регистрации меня осмотрели лишь мельком, пока я отмечалась и открывала сумку для проверки. Лифт был пуст, и по дороге наверх в моих наушниках жёсткий Резнор бодался с приторными The Carpenters.

Воздух изменился, стоило мне выйти. Я явно была среди тех самых полпроцента. Магия. Я ощущала её сильнее, чем несгоревшее реактивное топливо с ближайшей авиабазы: металлический привкус в глубине горла и лёгкое пощипывание озона в носу.

Что не всегда хорошо, — подумала я, когда администратор этажа узнала знак чистильщика на моей экипировке и указала мне в коридор, уже тянувшись к телефону, чтобы предупредить управляющего здания. Большинство магов видели отходы, которые создавали при колдовстве: мерцание искажений, мутное свечение на периферии зрения. Два обязательных семестра по манипуляции и улавливанию дросса обычно давали магам достаточно навыков, чтобы направлять дросс в ловушки, не касаясь его. Но только Прядильщики и Чистильщики могли физически прикасаться к дроссу, не провоцируя всплеск неудачи.

Именно так я и получила работу чистильщика восемь лет назад — в душераздавливающем возрасте восемнадцати. Восемнадцать — и намертво загнанная в низкостатусную, но неожиданно востребованную профессию. Пусть я и не могла колдовать, мои навыки обращения с дроссом сделали меня не просто «необходимым работником», но и передовой линией защиты от смертельной тени.

Впрочем, большинство видело во мне лишь мусорщицу. Проходя по коридору, я услышала шёпот:

— Это Петра Грейди? Выглядит как бездомная.

Моя натянутая улыбка дрогнула. Бездомная? Ну да, я была похожа на курьера — но именно поэтому меня и вызывали: они не справлялись. К тому же, явись я в бархатной мантии и с трёхметровыми резными жезлами, меня бы упекли в психушку.

— Петра Грейди? Мисс Грейди?

Мужской голос заставил меня остановиться, и я резко развернулась. Ко мне шёл грузный мужчина в костюме, явно на полразмера меньше нужного, размахивая руками.

— Виновна по всем пунктам, — сказала я, ненавидя свой высокий голос: рост пять футов четыре дюйма, компактное атлетичное телосложение — и никакого шанса на низкий, сексуальный тембр.

— Спасибо, что пришли так быстро, — сказал он, очевидно управляющий здания, и зашагал вперёд, увлекая меня за собой по коридору. Само собой разумелось, что он маг.

— Эм, я Марк, — добавил он. — Пси-менеджер.

То есть именно он был тем, на ком всё сходилось, если возникала проблема с дроссом. Последнее он произнёс шёпотом, но смысл был ясен: почти весь этаж — маги. Пси-менеджера в платёжке могло и не быть, но по его галстуку с пятнами от ланча, внушительному животу и потёртым коричневым туфлям я бы согласилась, что он менеджер какого-то рода. Выглядел он как обычный человек, но я готова была поставить на то, что витиеватое перстень-класс на пухлом пальце и был его лодстоуном.

Стеклянный осколок в центре был бы совершенно ничем не примечателен, если бы он не «привязался» к нему, позволив использовать и накапливать световую энергию, которая его касалась — или, по крайней мере, половину этой энергии. Маги работали с волновой составляющей; Прядильщики — с корпускулярной. Всё, что оставалось после разделения света на две части, отбрасывалось как дросс. Вот тут-то и вступала в дело я: пусть я и не могла колдовать, но могла безнаказанно прикасаться к отходам, которые они производили.

И всё же, увидев камень у него на пальце, я ощутила, как давно погасшая зависть на миг вспыхнула — и тут же исчезла.

— Я… э-э… узнал о выбросе только сегодня утром, — добавил Марк, явно нервничая. — Но, думаю, он уже свободно бродит дня два.

Он указал налево, и мы углубились в здание.

— Два дня — это слишком долго, — сказала я, и он пожал плечами. — Оставь дросс без присмотра, и он начнёт расти, притягивая к себе другой дросс, пока его естественное рассеивание не станет причиной уже не пролитого кофе и зависших компьютеров, а массовых аварий и лифтов, летящих в подвал.

— И направо, — сказал он, когда мы свернули в короткий коридор, упиравшийся в двойные противопожарные двери. — Он в служебном офисе. У вас ведь должен быть споттер? — добавил он, проводя бейджем по считывателю.

Динамик пискнул, но дверь не открылась. Покраснев, Марк попробовал ещё раз.

— Моя помощница заканчивает учёбу на этой неделе, — сказала я, когда он попытался в третий раз — с тем же результатом.

В Университете Сент-Унока было принято на год закреплять перспективных новичков за опытными чистильщиками — в рамках учебно-практической программы. Я же последние два года работала с одной и той же колдуньей, пока она собирала данные для своей диссертации о дроссовых аномалиях. Но работа была завершена, и Эшли уезжала уже на следующей неделе. Мне будет её не хватать. Я и представить не могла, что мне понравится жить с соседкой, когда она впервые предложила делить аренду, но Эшли оказалась на удивление терпимой. Для мага.

— Это постоянно так, — сказал Марк, снова нервно проводя картой, и наконец замок щёлкнул. — Это не из-за сбежавшего дросса.

— Конечно, — ответила я, предпочитая пока воздержаться от выводов.

Марк распахнул двери и придержал их для меня. Я вошла следом, впитывая атмосферу большого офиса с низкими потолками и открытой планировкой, перегороженного невысокими перегородками и освещённого лампами полного спектра. Было уже нерабочее время, столы пустовали. Мутные клочья дросса задерживались под стульями и в углах, как пылевые «зайчики», — следы скрытой магии: тайные подогревы кофе, «не трогай меня, босс»-гламуры, заклинания забывчивости, чтобы стащить еду из холодильника или спрятать нелегальное использование компьютеров. Мелочь, которая, если её не трогать, обычно ограничивалась порезами бумагой и пролитым кофе… ну, в худшем случае — взрывом буррито в микроволновке.

Как и ожидалось, фоновая ловушка этажа была заполнена примерно наполовину: треножник из жезлов, замаскированный под стойку с кулером. Я наблюдала, как струйка дросса, словно живой солнечный луч, скользнула под офисную дверь в дальнем конце зала. По коже пробежали мурашки.

Что-то тянуло его туда.

— Тайлер? — позвал Марк, а я с трудом подавила дрожь. — Чистильщик здесь.

— Слава богу, — сказал мужчина средних лет, вынырнув из-за дальнего стола. Он провёл рукой по редеющим волосам, потом поправил прямоугольные очки на узком носу. У него тоже было массивное кольцо-выпускника — держатель для лодстоуна, только его камень был огранён так, чтобы походить на бриллиант. — Оно в моём кабинете, — сказал он, выходя вперёд; чёрные туфли зашаркали по полу. Белый лабораторный халат дополнял профессиональный облик, и я не удивилась, когда он повернул к двери, под которой дросс уже исчез. Кто-то приклеил к ней табличку НЕ ВХОДИТЬ, и я провела ладонью по предплечью, прогоняя мурашки.

— Насколько вы уверены, что он всё ещё там? — спросила я, снимая рюкзак и тубус с чертежами.

Несмотря на низкий фоновый уровень дросса здесь, защитная дверь заела, а вокруг были следы происшествий: разбитый графин в мусорке, сломанный стул, перевёрнутый на столе. Кто-то выбросил клавиатуру.

— Почти уверен, — сказал доктор Тайлер, и его гримаса говорила об обратном. — Единственный другой выход — через серверную здания. Я… э-э… не знаю, почему не смог его поймать, — добавил он, коснувшись жезла в нагрудном кармане.

Жезл был замаскирован под стилус — терялся среди ручек, маркеров и лазерных указок. Слабый аттрактор внутри был удобным способом собирать дросс на людях или когда маг не умел пользоваться заклинанием притяжения. У меня тоже был такой — потому что, хоть я и могла без проблем прикасаться к дроссу, первый толчок соединения всегда был неприятным.

— Чем дольше он болтается на свободе, тем сложнее с ним справиться, — сказала я, хотя он и сам это знал.

Его первая ошибка — позволить дроссу уйти. Вторая — уехать на выходные и оставить всё до понедельника.

А это уже три дня без присмотра, а не два.

Я подавила усмешку, вытащила телефон и открыла электронный счёт. Доплата за опасные условия.

— Марк, хорошо, что вы здесь. Авторизуете, пожалуйста?

Марк со вздохом взял телефон.

— Я надеялся, что это войдёт в наш контракт с лумом.

Мой телефон тихо звякнул.

— Уборка трёхдневного выброса в соглашение не входит.

— Три дня? — Марк посмотрел на доктора Тайлера, и тот имел порядочность покраснеть. — Вы сказали, что было два.

— Или я могу поставить вас в график, — легко сказала я. — Это снизит стоимость примерно на тридцать процентов. Думаю, смогу прислать кого-нибудь к среде.

— Я туда не вернусь, — резко сказал доктор Тайлер.

Марк мрачно ткнул большим пальцем в мой телефон.

— Настолько плохо? — Я убрала телефон и сорвала с двери табличку НЕ ВХОДИТЬ, стараясь не вздрогнуть от ощущения колючек, пробежавших по позвоночнику. За дверью было очень много дросса. Я чувствовала его. — Что вы такого делаете, что у вас накопился столь крупный дроссовый очаг?

Марк переминался с ноги на ногу.

— Доктор Тайлер использует заклинание притяжения третьего класса, чтобы очищать серверы здания от пыли и строительной взвеси — для профилактики сбоев. Он накладывает его в своём кабинете. Там тихо, и между ним и… ну, обычными людьми — три защищённые двери.

Притяжение третьего класса для борьбы с пылью?

Телекинез в лучшем виде. Большинство магов, специализирующихся на заклинаниях притяжения, останавливались на умении выкатить карандаш из-под стула или впечатать муху в стекло. Создать пси-поле на целую комнату, способное удерживать столько магии, — это означало, что доктор Тайлер был хорош. Очень хорош.

— И дросс… сбежал. Каким образом? — спросила я.

Тайлер прислонился к ближайшему столу, скрестив руки на груди, явно недовольный тем, что я намекаю, будто он за собой не убрал.

— Я его закупорил. Печать сорвалась, — процедил он.

Лицо Марка покраснело — похоже, он не очень поверил. Плохая печать? Как по-магически — свалить вину на защиту лума.

Большинство чистильщиков были как молочники наоборот: забирали полные бутылки с захваченным дроссом и оставляли пустые, чтобы их наполнили. Я же больше напоминала мусорщика — брала то, что воняло так, что молочник к этому и близко не подошёл бы.

И, как и с мусорщиком, лучше было не становиться у меня на пути — иначе я просто уходила, оставляя вас и ваш токсичный хлам.

— Тайлер. Сходите за кофе, — процедил Марк.

— Уже после пяти, — сухо ответил Тайлер.

— Тогда без кофеина, — сказал Марк.

Тайлер оттолкнулся от стола и тяжело зашагал прочь.

— Мисс Грейди, чем я могу помочь?

Кроме как отправить Тайлера на исправительное «бутилированние» дросса?

— Проследите, чтобы никто не открывал эту дверь, пока я не выйду. — Я положила ладонь на дверь, и с лица сошло всякое выражение, когда почти подпороговое покалывание усилилось. — Никто. Без исключений. Разве что здание загорится.

— Да, мэм.

Я подняла рюкзак и тубус.

— Это займёт около пятнадцати минут.

— Пятнадцать минут? — донёсся голос Тайлера с другого конца зала; в руке у него был телефон. — Я весь день пытался его поймать.

— Вот поэтому это и стоит вам недельной зарплаты, — зло сказал Марк.

Пожав плечами в знак согласия, я открыла дверь и вошла внутрь, впитывая приглушённую тишину, когда она захлопнулась за мной. Дросса, который я видела, ускользающего под дверью, больше не было, но ощущение неправильности — нерастраченной энергии — висело на краях сознания, как тёплый туман.

В остальном это был обычный офис: слегка захламлённый и пахнущий обедом Тайлера. В одной стене было внутреннее окно, выходящее в компьютерную лабораторию, где оборудование тихо мигало само себе. Дверь туда имелась, но раз серверы не рухнули, дросс, скорее всего, всё ещё был заперт в этой комнате.

Интересно…

Обычно дросс тянуло к технике, как к конфетам. Что-то удерживало его здесь.

И я была готова поставить что угодно на то, что дело не в стандартной ловушке среднего уровня на столе доктора Тайлера — трёх жезлах длиной с карандаш, с дроссовыми сердцевинами, связанными в треногу резинкой вместо штатного, поставляемого лумом шнура с узлами.

Вероятно, именно поэтому ему и не удалось поймать дросс во второй раз.

Нахмурившись, я покопалась вокруг, пока не нашла в мусорной корзине шнур из узловатого шёлка, который должен был удерживать ловушку в сборе. Он был перетёрт в двух местах и совершенно бесполезен.

— Дебил, — процедила я, имея в виду мага, после чего откатила его мягкое кресло с колёсиками в угол, освобождая себе пространство. Уперев руку в бок, я окинула комнату быстрым взглядом, затем опустилась на колени перед дверью на синем ковре с плотным ворсом. Я выдохнула, приводя себя в равновесие, и привычная, умиротворяющая дымка медитативного состояния скользнула внутрь так же легко, как дыхание. Удерживая её, я открыла тубус и наклонила его, позволяя трем длинным, с насечками, жезлам выскользнуть наружу. Они были чёрные, гладкие — кроме насечек, — и их шелковистая прохлада потянула плечи вниз, когда они, как вода, проскользнули между пальцами.

В отличие от большинства чистильщиков, я сделала их сама — после двух полных лет, потраченных на теорию и конструирование на кафедре, прежде чем Райан сманил меня из проектирования пси-защиты в чистильщики, как и моего отца. Жезлы в моих руках на самом деле были выпускным экзаменом, и я вложила в их сердцевину достаточно дросса, чтобы они могли притягивать и удерживать большинство заклинаний, потому что единственное, что дросс любил больше техники, — это другой дросс. Собранный под жезлами, он легко отправлялся в бутылку.

Один жезл, два, три, четыре, пять. Держи их ровно — и останешься жива, — подумала я, устанавливая три жезла треногой, создавая под перекрещенными концами просторную «пещеру», а сверху — небольшую открытую чашу, где должна была стоять ёмкость.

Шесть, семь, восемь, девять, десять. Тень — удержи, силу — отдай, — добавила я, когда размотала шёлковый шнур, удерживавший мои волосы, и связала им три жезла вместе.

Связанный дросс не распадался в неудачу. Именно так мы избавлялись от него до появления стеклянных сейфов с облицовкой. Но связанный или свободный, дросс всегда тянулся к дроссу. Обвивая перекрещенные жезлы, узел тянул захваченный дросс вверх — прямо в бутылку.

Детская считалка была не обязательна, чтобы всё это работало, и никто никогда не использовал больше трёх жезлов, но стишок помогал мне сосредоточиться, а прячущийся дросс словно оседал в слепом пятне, пока я поднималась на ноги и вытирала ладони от ковровой пыли. Отступив назад, я наклонила голову сначала в одну сторону, потом в другую, вставила наушники и нажала «пуск». Оставалось только ждать, когда дросс проявится и заполнит ловушку.

Но под тягучий голос Резнора я нахмурилась. Комната ощущалась… чистой. Я чувствовала скрытую энергию где-то рядом, но она не тянулась к усиленной ловушке.

— Хм, — пробормотала я, уперев руки в бёдра.

Очевидно, поток был больше, чем могли выманить мои жезлы. Дросс оставался невидимым — прятался в столе, в трещине пола или, возможно, ушёл в проводку, хотя такое случалось редко. У меня не было длинного шнура, так что придётся проявить изобретательность.

Решётка — чиста и крепка, храни меня от всего дурного и дорогого, — мысленно проговорила я, взяв один из жезлов ловушки Тайлера и используя его как жезл, проводя им по стенам, затем по креслу и, наконец… по столу.

Даже с жезлом в роли буфера вспышка жара прострелила кончики пальцев, и я дёрнулась назад.

— Попался, — почти пропела я.

Поток был крупным — слишком крупным для жезла. Смирившись с небольшой болью, я отбросила импровизированный «жезл» в сторону, положила ладонь на стол и скривилась от пульсации жара, вытягивая с поверхности намёк на дымку и сгущая её в узел между движущимися ладонями. Взбудораженный дросс покалывал и жёг, как солнечный ожог, грозясь сорваться на меня, пока я скатывала его в шар, обволакивая скрытую энергию пси-полем, пока не исчезла последняя искра тепла. Удовлетворённая, я щелчком отправила чернильную серебристую сферу искажения в ожидающую ловушку, где она закрутилась всё меньшими кругами, пока дросс не замедлился и не растёкся, оседая в центре.

Пробный дросс не подавал признаков попытки к бегству, и, убедившись, что жезлы удержат его, я повернулась к столу. Я чувствовала дросс — он растекался, как ленивый солнечный луч, заполняя ящики и переливаясь через край, капая на пол и пропитывая ковёр, словно лежал здесь годами, а не три дня. Доктору Тайлеру повезло, что он случайно не наехал на карандаш и не раскроил себе голову, разметав по синему ковру эти чудесные магические мозги.

— По-плохому, — прошептала я, уводя мысли глубже к центру. Руки на уровне живота, я вдохнула, разводя ладони и создавая пси-поле. Выдыхая, я свела руки, сжимая и укрепляя его.

Я вдохнула снова. Три вдоха спустя у меня уже был шар пси-энергии размером со стол — рассеянный, покалывающий. Потребность дышать будто замерла, и я лениво сдвинула свою туманную «версию себя», накрывая стол, фактически превращая её в сеть для поимки всего, что там скрывалось. Этот приём был не для слабонервных. Мне понадобилось почти пять лет и рецепт от мигрени, который я не обновляла больше двух лет, чтобы довести поле до таких размеров. Именно поэтому звонили мне, когда всё становилось липким.

Я намеренно выдохнула, сжимая поле в последний раз, и по телу разлилось приятное тепло, когда воля нащупала дросс. Под столом вспыхнуло мутное свечение, обозначая всполохи искажений. Туже, меньше — я сжимала пси-пузырь, пока не зазвенели сами синапсы. Вдох за вдохом я вытягивала отходы из укрытия, сгущая их, пока под столом не проявился туманный солнечный луч.

— Тайлер, да вы везунчик. Эта штука огромная.

Зачарованная, я подтянула рюкзак и достала большую из двух стеклянных бутылей. Уверенными движениями я поставила её на треногу, горлышком вниз. — Легко и аккуратно. Ну же.

Но моя уверенная улыбка погасла, когда свечение под столом не двинулось к ловушке, а продолжило сжиматься само по себе, рябь искажений уплотнялась, складываясь в теневую форму. По коже побежали мурашки, а где-то в глубине сознания поднялся мягкий всхлип. Искренние крики доносились отовсюду и ниоткуда одновременно — будто голос удерживали сами промежутки между материей.

— Чёрт, — прошептала я, когда дросс под столом Тайлера принял видимую форму, сжавшись, словно избитый. Будто моё внимание придало ему сил, всхлипы стали громче, скользя из подреального в слышимое. Возник образ женщины — платье разорвано на плече, серебристая кровь проступает там, где её избили.

— Когда ты появилась? — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Женщина была ненастоящей, но когда-то существовала — судя по всему, её забили насмерть в конце XIX века. Её смерть оставила след в реальности — каркас, на который дросс мог опереться, пытаясь напугать меня и вынудить оставить его в покое. Некоторые считали, что, когда дросс собирается в слишком крупный поток, он становится псевдоразумным — как его старший, уродливый и смертельно опасный брат, тень. Но я была склонна считать происходящее бессознательной реакцией. С тенью я уже сталкивалась, и это было всё равно что сравнивать хомяка с велоцираптором: оба могут укусить, но от одного ты способен просто уйти.

Как бы то ни было, изображать мёртвую женщину меня не собьёт, и я положила ладонь на перекрещенные жезлы ловушки, направляя волю, чтобы втянуть призрачный образ внутрь.

Постепенно изображение женщины начало расплываться — мерцающие нити дросса потянулись из-под стола. Полосы искажений взвились за жезлами, стягиваясь к точкам пересечения, пока я не затянула узловатый шёлковый шнур и пойманная дымка не поднялась вверх, к единственному оставленному выходу — стеклянной бутылке.

Медленно бутылка начала наполняться тепловым маревом, по мере сгущения проступали мелкие серебряные искры. Стенающая женщина стала распадаться, не в силах удерживать форму, когда её масса сократилась вдвое. К сожалению, бутылка не могла вместить всё, что оставалось.

— Эшли? — позвала я, забыв, что её здесь нет, и, поморщившись, полезла в рюкзак за второй бутылкой.

— И… падай, — прошептала я, ослабляя натяжение шёлкового шнура на перекрещённом дереве, перекрывая поток, одновременно приподнимая полную бутылку и закупоривая её. Ни намёка дросса не вырвалось ни из ловушки, ни из сосуда, и новая ёмкость заняла своё место меньше чем за удар сердца. Довольная, я снова затянула шёлковый узел, и дымка в ловушке вскипела. Медленно вторая бутылка начала светлеть. Чем больше отходов она вмещала, тем быстрее оставшийся дросс устремлялся внутрь, пока с лёгким толчком ощущения искажение в ловушке не исчезло. Стол доктора Тайлера стал чистым.

— Пятнадцать минут по счётчику, — выдохнула я, закупоривая вторую бутылку. Она была тёплой в руке, и я с удовлетворением посмотрела на мерцающую дымку. Удовлетворённая, я вытащила наушники и поставила бутылки на стол. Найти незарегистрированный рез в таком старом здании было необычно, но это объясняло, почему разлив так быстро разросся. Остатки, или резы, действовали как гравитационные колодцы для дросса — притягивали к себе всё в зоне влияния и увеличивались.

Эшли бы это понравилось, — подумала я.

Но когда я потянулась разобрать ловушку, замерла. Кончики пальцев дрожали, будто от далёкого гула.

Рука опустилась, и я настороженно заглянула в ловушку. Она выглядела пустой, но нутро подсказывало — это не так. Когда я снова потянулась снять ловушку, рука провалилась ещё раз. Холод. Жезлы были холодными. В моей ловушке что-то было. И это был не дросс.

Помни про ось Z, — подумала я, щурясь на место, где сходились жезлы с насечками.

По мне пробежала тревога.

— Теневая сопля, только не снова, — выругалась я, увидев паука.

Он выглядел… обычным. Паучок размером с монету, вероятно, сидел в ковре, когда я ставила ловушку. Но определяющей чертой дросса было то, что он заставлял происходить жуткие вещи — а дросса там было много.

— Ты же просто паук, да, Фред? — сказала я с надеждой.

И тут я отступила, когда над ним прокатилась рябь искажений, отблёскивая обсидианом и серебром.

Это ушедшая тень, — подумала я, уставившись на внезапно корчащееся насекомое. И она в моей ловушке. В моей ловушке. А бутылок больше нет!

Хуже того — оно росло. Края становились дымчатыми, пока тень начинала мутировать паука.

— О нет, — выдохнула я, в панике наблюдая, как паук тряхнул жезлы, и узловатый шёлк, удерживавший ловушку, начал ослабевать. — Стой!

Я споткнулась назад, когда жезлы с глухим стуком упали на ковёр и покатились. Мохнатые лапы задергались, паук рванул к ближайшему жезлу и принялся грызть его, словно конфету.

— Нет, нет, нет!

Рванув к столу Тайлера, я начала рыться. Я могла заманить паука в бутылку с помощью теневой кнопки, но мне нужна была, чёрт возьми, бутылка, чтобы его туда посадить!

Единственное, чего хотела тень, — это инертный дросс.

Дросс, утративший способность распадаться. Вещество редкое и, к счастью, труднодоступное, потому что оно было настоящим магнитом для тени. Единственным его природным источником были резы — вот почему мы так усердно избавлялись от них и, вероятно, почему тень оказалась здесь. Но почему тень потянулась к дроссовому сердечнику в моих жезлах — этого я не понимала. Дросс в моих жезлах не был инертным.

Может, это безумие, — подумала я, дёргая ящики стола в поисках хоть чего-то полезного. Скрепки, степлер, пластыри, тюбик с антибиотиковой мазью, пустые картриджи, папки…

Есть! Я схватила почти пустую бутылку из-под водки, открутила крышку и вылила остатки в мусор. К сожалению, теневой паук был уже слишком велик, чтобы пролезть в горлышко. Значит, придётся выманить тень наружу.

Без споттера, — мелькнуло у меня в голове, когда я сняла с верхней части футляра для жезлов чёрную монету инертного дросса размером с десятицентовик и уронила её в бутылку. Кнопка ударилась о дно с невыносимо жизнерадостным дзинь, и я резко отвернулась, побледнев. Куски моего жезла были разбросаны по ковру. Теневой паук прогрызся до сердцевины, высвобождая и пожирая связанный дросс. Каким-то образом он не только выжил, но использовал дросс, разросшись до размеров крысы. Шипя, он повернулся к следующему жезлу.

— Эй! — закричала я, и паук дёрнулся, будто удивлённый. Пошатываясь, я схватила один из жезлов, когда он рванул ко мне, широко раздвинув жвала. Клубы тени делали его размытым, неясным — за исключением глаз. И, в отличие от дросса, он был чёрным как грех.

— Всё в порядке, мисс Грейди? — донёсся голос из-за двери.

— Держите эту дверь закрытой! — заорала я, а затем вскрикнула, тыкая жезлом в паука. Он отпрянул, жвалы дёргались, но затем он прыгнул на мой узловатый короткий шнур и утащил его под стол.

Да что за чёрт! — мелькнуло у меня в голове, когда паук прогрыз один из узлов, добираясь до дросса. Каковы были шансы, что и жезлы, и связка ловушки выйдут из строя одновременно? Аномалия должна была быть в тени, а не в моих инструментах.

Злая и растерянная, я снова ткнула в него жезлом. Паук застрекотал, выпустил шнур и вцепился в жезл. В панике я со всего размаха впечатала его в стену — паука и всё остальное.

Паук лопнул с отвратительным шлёп, затем упал на пол и замер, дрожа. На одно блаженное мгновение я решила, что убила его и всё кончено, но потом он снова собрался — и я поняла, что убила лишь паука.

— Теневая гадость, жезлы не трогать, — прошептала я, перемещаясь из стороны в сторону, оценивая, «видит» ли оно. Да, паук был мёртв, но тень его анимировала, и он с шипением развернулся ко мне, ощупывая воздух передними лапами.

Тень была заперта в трупе. Если я вытащу её, она станет свободной — а это можно было заманить в бутылку. Но если сделать это неправильно, в кабинете доктора Тайлера появятся уже два структурированных реза, на которых дросс сможет выстраиваться.

— Посмотрим, какая ты умная, теневая дрянь, — прошептала я, катя к ней бутылку из-под водки. Если мне повезёт, тень покинет тело и уйдёт в бутылку.

Но дальше произошло то, чего я никак не ожидала.

Труп паука проигнорировал теневую кнопку и прыгнул на меня.

— Эй! — закричала я, в ужасе отбиваясь. В панике я попятилась к столу, когда его длинные лапы обвились вокруг моих рук, а тёплые внутренности облепили пальцы. На мгновение это было всё, что я чувствовала — пока тень не покинула разорванную плоть и не коснулась меня.

О боже. Я касалась тени.

Живой лёд затопил мозг. Захлебнувшись, я подавила крик от ощущения общего пространства. Она была во мне — вгрызалась в мои мысли, пытаясь захватить меня так же, как захватила паука.

Я не могла дышать. Оглушённая, я рухнула на колени, мёртвый паук зажат в ладонях — я внезапно оказалась неспособна его отпустить. Неправильность пропитывала меня, зернистые крупицы ночи просачивались в каждый уголок души, ища, что сделает меня тенью, что превратит меня в неё.

Я становилась тенью.

— Уб… уби… — прохрипела я, стиснув челюсти и заставляя себя дышать. Пульс грохотал, зрение плыло, будто я видела комнату сразу под двумя углами. Лёд сковал пальцы, и я пошатнулась, врезавшись в стол, пока боролась за возвращение тела. Мир дрожал в мареве жара. Две закупоренные бутылки дросса пылали нереальным светом. Вспышка страха — что меня могут запереть в одной из них — пронзила меня.

С трудом соображая, я опустила взгляд, пытаясь совместить воспоминание о своих руках с тем, чем они стали — яростно дрожащими, горящими чашами огня. Чёрная слизь сочилась между пальцами, а из смятого остова паука, оплетённого тенью, на меня уставился блестящий глаз. Я видела своё лицо его глазами — тепло поднималось от меня волнами тлеющего жара.

Я вижу то, что делает тень, — подумала я, ощущая, как она пытается осмыслить моё холодное, бесстрастное зрение мира.

Пошатываясь, я стряхнула раздавленного паука с рук. Он шлёпнулся на пол — слишком поздно, и я застонала, когда ледяные личинки начали прогрызать путь через моё ощущение себя, пожирая всё, чем я была.

— О боже, — прошептала я, когда ноги подломились и я рухнула лицом в ковёр. Она изучала, как я устроена. Это был лишь вопрос времени.

Стоня, я поползла к бутылке из-под водки, стиснув зубы от решимости, дрожа, пока боролась с собой. С тенью. Я — чистильщик, — подумала я, когда тень проникала глубже, борясь за контроль. Лёд сомкнулся на горле, тень нашла трещину в моей защите. Холод накрыл меня, ноги онемели. Когти рвали меня изнутри, и я захлебнулась воздухом.

Мне нужно было вытащить её.

Мои пальцы коснулись холодного стекла — и успех вспыхнул яркой искрой. Тень взбесилась, и меня тряхнуло резким судорожным рывком, словно в мозгу одновременно вскипели масло и вода. Образы огня и холода поднялись навстречу друг другу, размывая зрение, пока тень копалась, зарывалась глубже, ища, чем бы меня остановить.

Но, стоя на коленях на ковре и изо всех сил удерживая контроль, я вдруг поняла: пусть моё тело и стало полем боя, сам стержень моего сознания оставался нетронутым этой ледяной чернотой, терзавшей меня изнутри. Они не смешивались. Не могли. Масло и солнце не делят одно пространство.

Я не собираюсь умирать в этой убогой каморке Тайлера.

Задыхаясь, я стояла на коленях рядом с пустой бутылкой из-под водки и отгородилась от хаоса. Это было не моё — и я не собиралась его слушать. Выдохнув, я послала пузырь пси-энергии закручиваться вокруг тени в моём разуме, обволакивая её так же, как я бы обволокла блуждающий дросс, спрятавшийся в столе.

Словно щёлкнул переключатель — спутанные двойные образы исчезли. Я справилась.

Подняв голову, я жадно втянула воздух. Тень всё ещё была во мне, пойманная в пси-пузырь. Я чувствовала её — едва заметный толчок, искажавший её голод обладать. Я дышала, охваченная мутным облегчением пустоты, неподвижной точкой понимания. Тень была во мне, пойманная, как клубок дросса, завязанный в шёлке.

Но моя тюрьма удерживала нас обеих. Я не могла распутать её в своём разуме, не освободив. По крайней мере, пока мы обе находились в моём теле.

Руки дрожали, когда я поднесла открытую бутылку к губам… и выдохнула.

Чёрная масса хлынула из моих лёгких — тень, пойманная в пси-пузырь, вырвалась изо рта: тепло и лёд, золото и чернота, сплетаясь, заполняли бутылку, пока я не опустела. Во мне не осталось ни воли, ни тени. Я онемела. Всё, что оставалось, — закрыть бутылку.

Руки тряслись, я на ощупь нашла крышку. Пси-поле, удерживающее тень, крутилось внутри бутылки, вращаясь, как бешеный волчок. И только когда крышка наконец была закручена, я отпустила свою волю.

Тень взорвалась внутри бутылки, выталкивая золотой свет моих мыслей сквозь пространства между материей. Но сама тень была плотнее — и осталась запертой. Я рухнула на зад, содрогаясь, пока моя пси-энергия медленно не вернулась туда, где ей и было место.

Внутри бутылки тень осела на теневую кнопку, которую я положила туда раньше, словно птица, прижавшая добычу. В идеале она должна была войти туда добровольно. Но она была там. И я сделала это.

Какого чёрта я только что сотворила?

Моргнув, я мутным взглядом посмотрела на дверь. Две бутылки с дроссом на столе больше не были ослепительно-белым адом в глазах тени, и меня передёрнуло. Я была собой. Всё действительно закончилось.

— Если я услышу хоть слово о том, что это обошлось слишком дорого, я просто спущу это дерьмо на тормозах! — заорала я.

За дверью мужской напряжённый, приглушённый разговор мгновенно стих.

Меня мутило. Я вытерла паучьи внутренности о ковёр… о стену… о кресло Тайлера… о всё, что оказалось под рукой, и, опираясь на стол, поднялась. Я была слишком вымотана, чтобы быть кем-то, кроме как потрясённой.

Потом, может быть, я бы даже поздравила себя с тем, что выжила. Кожа ныла так, словно меня обожгло льдом изнутри, и я приподняла велосипедную футболку из лайкры, чтобы убедиться. Загар был всё тем же — скучным, светло-коричневым. Никаких зияющих дыр, через которые могла бы вывалиться душа. Я одёрнула футболку.

Я могла бы уйти в тень, как это сделал паук. Должна была. Но не ушла.

Болело горло, и я потёрла плечо, где появилась новая скованность. Паук размером с крысу лежал мёртвым у стены, и первая вспышка злости начала прожигать страх, когда я подняла два своих изгрызенных жезла и провела пальцами по их неровным краям.

Прекрасно. Конечно, я могла бы сточить следы зубов на одном и сделать новый жезл взамен другого, но выровнять уровень дросса внутри было бы муторным делом. Проще сделать полностью новый комплект.

Или купить. Это было бы ещё проще.

Но больше всего меня тревожило другое: почему тень вообще полезла к жезлам. Тень питается только инертным дроссом. То, что содержалось в моём посохе, должно было её отталкивать, а не притягивать. В этом и был весь смысл.

И всё же я видела, как она прогрызла жезл, чтобы добраться до дросса, а потом взялась за мой короткий шнур.

Может, она способна переваривать обычный дросс, если вселяется в живой организм? — подумала я, гадая, почему этот кусочек знаний не входил в курс «Контейнирование тени 101».

С тревогой я убрала два изгрызенных жезла в футляр последними и прислонила его у двери.

Это был уже третий раз за этот год, когда я закупоривала тень. Хотелось бы сказать, что становится легче — но это было не так. И только награда за эту малютку удерживала меня от ярости, потому что тень на свободе была адски опасна, а вот бутылочная тень всегда пользовалась спросом для обучения начинающих чистильщиков — если, конечно, она не успела поумнеть слишком сильно.

Ничто так не радует, как выполнение недельной нормы в понедельник.

— Не могу поверить, что она сожрала дросс прямо из моих узлов, — пробормотала я, завязывая порванный шёлк в волосах, нащупывая отсутствующие узлы, как язык ищет выпавший зуб. Я могла бы починить его, но баланс был настроен под жезлы.

Раздражённая, я подняла бутылку с водкой.

Внутри медленно кружилась чёрная масса, холодная и покалывающая сквозь стекло.

— Знаешь что? Ты — отстой, — сказала я и достала из сумки восковой карандаш, чтобы начертить знак яда на бутылке в трёх местах плюс на крышке.

Глаза. Там есть глаза, — подумала я, вздрогнув, и сунула бутылку с тенью в сумку рядом с двумя бутылками дросса.

— Я выхожу! — крикнула я, закидывая рюкзак на плечо.

Таймер тикал, я схватила футляр с жезлами и открыла дверь — но шаг замедлился, когда я увидела их, ждущих снаружи.

— Чисто? — спросил Марк, тревожно глядя на мой рюкзак.

— Пока да, — ответила я, думая о своих изгрызенных жезлах. — Но у вас тут рез. Любой новый выброс дросса в радиусе двухсот футов — и всё снова вспыхнет.

— Рез? — Марк нервно переглянулся с Тайлером. — Тут нет никакого реза.

У меня дёрнулся уголок губ, и я закинула футляр с жезлами за спину.

— Я пришлю вам счёт завтра, когда станет ясно, захотят ли они использовать тень… или уничтожить ту, что я отсюда вытащила.

— Тень?! — взвизгнул Марк, побледнев, заглянув в открытую дверь. — Ты нашла тень?

Я кивнула, откровенно наслаждаясь их внезапным страхом. Ага. Я крутáя.

— Резы их притягивают, так что советую держать зону чистой, чтобы всё снова не вспыхнуло.

— Ты уверена, что она у тебя? — с тревогой спросил Тайлер.

Серьёзно?

— Хочешь посмотреть? — я подтянула рюкзак повыше на плече и осталась довольна, когда оба мужчины яростно замотали головами.

— Я был там сегодня утром… — прошептал Марк, пока Тайлер осторожно заглядывал в свой кабинет, подтверждая, что хотя бы он понимает серьёзность ситуации.

Из кабинета Тайлера донеслось приглушённое, полное отвращения:

— О боже…

Да, паук размером с крысу производит такое впечатление, — подумала я, когда Тайлер вышел, заметно потрясённый.

— Если появятся любые признаки активности реза до того, как вас поставят в график, сообщайте, — сказала я.

Тайлер нервно оглянулся через плечо.

— Эм… а паук?..

— Не моя проблема. — В приподнятом настроении я взяла в руку тубус с чертежами, но улыбка дрогнула, когда я услышала, как за спиной посыпалась щепа.

— А структурированный рез? — добавил Тайлер мне вслед, когда я уже выходила.

— Он принял облик женщины, забитой до смерти. Прямо под твоим столом. Судя по платью — конец XIX века.

Как, чёрт возьми, рассказать об этом Эшли и не сорваться?

— Это многое объясняет, — сказал доктор Тайлер, и моя злость немного утихла. Если не считать того, что он оставил выброс на выходные, возможно, это и не было полностью его виной. И ловушечный шнур, и исходная печать могли лопнуть из-за скопившегося дросса, стянутого в эту маленькую точку ужаса.

Либо это сделала сама тень. Я никогда не видела, чтобы тень охотилась на завязанный дросс, но если она сожрала мой короткий шнур, то могла и шнур Тайлера. Спрошу Даррелла.

— Спасибо, господа, — сказала я, бодро шагая, распахнула дверь кабинета и вышла в коридор.

Но настроение пошатнулось, когда я оказалась в пустом лифте, а воспоминание о теневом пауке снова вцепилось в меня. Звон лифта прошёлся по нервам, и я быстро вышла в вестибюль.

Солнце почти не сдвинулось — что меня удивило. По ощущениям прошли часы.

Окружённая тысячами людей и всё же одна, я отцепила велосипед и направилась к университету — две бутылки дросса и одна с тенью тяжело давили на спину. Награда за тень с лихвой покроет новый комплект жезлов, а значит, жизнь была хороша.

Глава 2

Одна из больших лекционных аудиторий только что выпустила студентов, и здание Сурран было непривычно переполнено. Я чувствовала себя здесь не к месту — в велосипедной экипировке, потрёпанная и саднящая после возни с той тенью, — пробираясь сквозь поток студентов, заполнявших вестибюль. Семестр закончился, и все явно не спешили расходиться: они могли больше никогда не увидеть друг друга.

— Боже мой, — сказала одна девушка, когда я поравнялась с ней; лицо её сморщилось от отвращения. — Посмотри на дросс, который она тащит за собой.

— Им вообще-то стоило бы заставлять чистильщиков пользоваться служебным входом, — добавила вторая, прекрасно понимая, что я их слышу. — Таскать дросс через весь зал — верный способ привлечь ещё больше.

— Я бы не притягивала дросс, если бы вы его не производили, — пробормотала я, пообещав себе её запомнить. Первокурсница, блондинка, аккуратно одетая, стрижка «пикси». Когда-нибудь я ей понадоблюсь.

Формально трёхэтажное каменное здание принадлежало университету, но под ним находилось одно из старейших в штате хранилищ дросса. Чистильщики были здесь первыми. И если кому и следовало пользоваться чёрным ходом, так это студентам.

Подняв подбородок, я протиснулась к выходу, закинув за плечо рюкзак и футляр с жезлами, пытаясь добраться до лестницы. Но чем дальше я шла, тем заметнее становилась, и в конце концов оглянулась через плечо — за мной тянулась дорожка искажения, искрящаяся, как пыль в солнечном свете. Поморщившись, я замедлилась. Ладно. Возможно, они правы. Две бутылки дросса в рюкзаке вытягивали шепчущие клочья из углов и со стен — там, где они могли бы пролежать незамеченными неделями.

Прекрасно, — мрачно подумала я. Как будто я и без того выглядела недостаточно угрюмо — в велоформе и с паучьими внутренностями под ногтями. Нет, мне пришлось тащить дросс за собой, словно рыболовную сеть. Людей было слишком много, чтобы легко захватить его пси-полем, и для жезла он был слишком крупным, так что я направилась к одной из встроенных стационарных ловушек в зале. Если повезёт, удастся заманить его в изоляцию.

Вздохнув, я протиснулась мимо студентов, сидевших на стульях рядом с ближайшей ловушкой, стараясь выглядеть безразличной, когда заняла последнее свободное место. Когда дросс подошёл достаточно близко, я могла бы незаметно собрать его и сбросить в ловушку зала. Но даже сидя, я чувствовала, как дросс за тремя жезлами начинает просачиваться наружу, тянется к моей добыче.

Тьфу, тень…

Ничего не поделаешь. Смущённо я достала из рюкзака бутылку дросса и поставила её под жезлы как дополнительную приманку. Почти сразу пойманный дросс развернул поток и облепил бутылку. Щупальце жара обвилось вокруг моей руки, когда я отдёрнула её, — дросс звенел, будто собирался в следующую секунду разорваться на мне вспышкой дурной удачи.

Ещё чего. Скривившись, я попыталась стряхнуть его о один из жезлов ловушки, но в итоге пришлось щёлкнуть им внутрь, словно козявку, — где он медленно стек обратно к остальным.

— О, боже, — сказал один из парней, став свидетелем всего этого зрелища. — Давайте уйдём, — добавил он, поднимаясь, и остальные поспешно собрали вещи и последовали за ним.

Как угодно. Я обмякла в кресле, пережидая толпу и убеждая себя, что мне плевать, что они думают.

В зале стояли две такие ловушки — почти в два метра высотой, отдельно стоящие, предназначенные для улавливания фоновых аномалий. Их расставили стратегически, чтобы маги могли сбрасывать дросс, хотя мне всегда казалось, что они слишком красивы для мусорных контейнеров магов. Сами жезлы были слишком высоки для удобного использования — скорее церемониальные: красноватое дерево, тонкая гравировка, серебряные набалдашники. Когда-то мы прятали способности чистильщиков за мётлами и тканями, но теперь от этого осталась лишь художественная память.

Уставшая, я посмотрела поверх снующих голов на кимонообразное одеяние за стеклом, освещённое прожектором. Пусть покрытое пылью витрины, оно всё равно было поразительным — сотканным из грубого узловатого шёлка. Переливчатая чёрно-зелёная ткань служила выдающимся примером пассивного отпугивателя тени: вплетённый дросс позволял носившему безопаснее работать с опасной субстанцией.

Мне до такого никогда не дотянуться, — подумала я, дёрнув ногой от внезапного горячего прикосновения дросса. Та скрытая энергия, которую я стянула из углов, наконец подобралась достаточно близко. И пока шум в зале рос — одни студенты уходили, другие занимали их места, — я наклонилась, собирая искрящийся жар, ощущая, как он холодит ладонь, когда я заключала его в пси-поле.

— Иди сюда, — прошептала я, скатывая маленький пыльный комок дурной удачи в пси-оболочку, а затем направляя его в ловушку. С лёгким толчком ощущений мерзкая субстанция оставила меня и слилась с остальными.

— Спасибо, пап, — прошептала я, наклоняясь и касаясь мемориальной таблички под огромным треножником.

Когда три души сходятся в одной, и одна становится всем. Чистильщик, Прядильщик, Ткач. Тень слышит зов, — прочла я, и меланхолия во мне поднялась. Эта инсталляция была посвящена моему отцу — он погиб во время прорыва тени в 2014 году. Тогда я была первокурсницей, и если бы не то, что гильдия чистильщиков взяла меня под своё коллективное крыло, я вполне могла бы бросить учёбу.

Вторая ловушка на другом конце зала была не менее красивой, но без памятной таблички. Ходили слухи, что идентичные жезлы когда-то принадлежали Херму Иваросу, но я в это не верила. Прядильщик ушёл в подполье после того, как его теории о том, что дросс можно использовать как источник нового вида магии, закончились смертью моего отца.

Это была старая боль, и я достала телефон, пролистывая музыку и вставляя наушник, чтобы отгородиться от мира, пока зал не опустеет. Я забыла снять телефон с режима «не беспокоить», и нахмуренность отступила, когда пришло сообщение от Эшли. Она закончила встречу с профессорами и сегодня готовила ужин, чтобы загладить вину за пропущенную нашу последнюю встречу.

Спасибо, что разобралась с выбросом, — пришло сообщение через три секунды после первого.

А затем, всего пять минут назад: И ты забыла снова включить телефон.

Улыбнувшись, я ответила: Прости. Тебе бы понравилась зачистка. Расскажу за пастой. Потому что это точно была бы паста. Это было всё, что эта женщина умела готовить.

Но, пролистывая ленту новостей под звук Foo Fighters, я почувствовала укол вины. Я не собиралась рассказывать Эшли о погрызенных жезлах, если удастся этого избежать. Она бы захотела знать как, почему — и дальше по списку.

Бла-бла… Рассказать Дарреллу и так было бы достаточно плохо. Не то чтобы я могла свалить это на Плака, моего пса. А может, и могла…

Вздохнув, я смотрела на студентов, желая, чтобы они уже ушли. Сурран-холл традиционно размещал исторический факультет университета, зажатый между более популярными магическими дисциплинами — «Современная политика» и «История Ближнего Востока до 3000 года до н. э.». Сент-Унок был ведущим учебным заведением по высшему магическому образованию, и закрытый кампус многое делал для сохранения тайны нашего существования. Большинство магов были вполне довольны манипуляциями первого класса — разогреть кофе или найти потерянные ключи; навыками, полученными дома или от опытного родственника.

Но тем, кто углублялся в более сложные формы магии, требовалась дополнительная профессия, чтобы указывать налоговым органам на что-то убедительное и уходить от неудобных вопросов. Двойная специализация — история или философия — была обычным делом и нередко помогала поддерживать тайну, когда происходили несчастные случаи. А они происходили.

В Сент-Уноке существовало серьёзное направление политических наук, позволявшее выпускникам корректировать свидетельские показания или затуманивать восприятие и память обычных людей при помощи сложных эфириальных заклинаний пятого класса. Многие выпускники программы магической медицины становились врачами и медсёстрами приёмных отделений — их мастерство в воздушных дисциплинах позволяло воздействовать на тело без разрезов. Разумеется, те же навыки можно было использовать и для того, чтобы ограбить сейф вслепую.

Даже те, у кого был всего лишь первый класс по водным дисциплинам, умели чувствовать, когда что-то шло не так; а при должном развитии способность находить людей и предметы, оказавшиеся не на своём месте, превращалась в весьма полезный навык для правоохранительных органов.

Земные дисциплины были куда более расплывчаты, но кто бы отказался уметь передвигать предметы силой мысли, используя заклинания притяжения и отталкивания?

Проще всего было овладеть магией огня, и почти каждый маг — от самого неумелого до профессора высшего уровня — мог подогреть себе кофе, ускоряя движение молекул. Те, кто развивал этот навык дальше, как правило, оказывались в магической службе безопасности или в сфере подрывных работ. Но все — от обладателей первого класса до самых опытных профессоров — делали всё возможное, чтобы обычное население оставалось в неведении.

Частью этой работы было создание и обслуживание ловушек для дросса, замаскированных под произведения искусства. Для этого существовала целая программа — двойная специализация по искусству. Это была одна из немногих дисциплин, в которых чистильщики действительно преуспевали, вероятно потому, что маги считали её ниже своего достоинства.

— Ты такая неряха, Дженис, — пропищал чей-то высокий голос, пока я листала экран. — Ты правда собираешься это так оставить?

Я подняла взгляд от телефона. Передо мной стояли две молодые женщины; от их дымящегося кофе вниз тянулась струйка дросса, пока они спорили, садиться им или нет.

— А почему бы и нет? — сказала одна из них, с насмешкой глядя мне в глаза. — Это не моя работа.

Перебирая пальцами подвеску-лодстоун, она ушла, а её подруга, виновато улыбнувшись мне, последовала за ней.

Прекрасно, — подумала я, наблюдая, как по полу перекатывается светящаяся дымка. Именно поэтому я ненавидела работать в паре с новыми студентами. Все до единого, включая Эшли, считали меня чем-то вроде деревенского ассенизатора, плетущегося за их королевскими задницами с лопатой, — пока я не объясняла им всё на практике.

Как и следовало ожидать, проходящие мимо маги игнорировали искрящийся туман свежего дросса. Все знали, что он там есть, но никто из них не собирался и пальцем пошевелить, чтобы его убрать. Это меня раздражало, и когда зал начал пустеть, я собралась наконец заняться им — но замерла, услышав знакомый голос.

Бенни?

Сердце заколотилось, и я опустилась обратно на мягкое сиденье, смутившись. Это был Бенедикт — рубашка аккуратно заправлена в джинсы, ботинки на жёсткой подошве, сразу напомнившие мне, что он совсем недавно начал преподавать вводный курс по магическим дисциплинам. Его высокий рост делал его заметным на голову выше большинства, так что среди группы восторженных студентов он бросался в глаза сразу. Тёмные кудрявые волосы — как у меня, оливковая кожа, худощавое телосложение. Короче говоря, он был красив, и я съёжилась, надеясь, что в своём курьерском прикиде из спандекса он меня не заметит, пока направлялся к главному выходу.

В отличие от большинства здесь, я знала Бенни ещё со школы. Наши семьи были единственными пользователями магии в радиусе пяти миль, но поскольку он был магом, а я — явно нет, мы почти полностью игнорировали друг друга, пока в седьмом классе я не сломала лодыжку и не была вынуждена сидеть на скамейке во время физкультуры. По иронии судьбы Бенни примерно тогда же сломал ногу, споткнувшись, как идиот, о сгусток дросса у себя на заднем дворе. Если коротко, три месяца мы провели в художественном классе без присмотра, играя в «футбол» бумажными треугольниками и надувая воздушные шары.

Мы вроде как должны были заниматься искусством, но единственным нашим «произведением» стали полноразмерные вентиляторы для футбольного стадиона. Именно Бенни научил меня, как засунуть один шарик в другой, не используя магию вовсе, и мы потратили целых три дня, надувая их, прежде чем набить ими музыкальный класс в качестве розыгрыша.

Я думала, что мы друзья, и рассказывала ему вещи, которые не говорила больше никому, — а потом поняла, что была для него всего лишь приятным отвлечением, что наша «дружба» существовала ровно в пределах того художественного класса, в котором мы были заперты. Ни одной улыбки, ни малейшего признания того, что я вообще существую, — подумала я, ощущая, как старая боль снова отзывается, когда вспомнила его полное равнодушие, когда я пыталась заговорить с ним в коридоре, и его язвительные замечания друзьям, когда он уходил.

Я заставила себя разжать челюсти, убеждая себя, что мне всё равно. Скорее это была дурная удача — то, что Бенни не уехал из Университета Святого Унока после выпуска. Как и многие из лучших выпускников, он остался, и теперь работал над проектом, который, в случае успеха, мог перевернуть сам подход к обращению с дроссом. Процесс уже называли спасительным, но, на мой взгляд, это означало лишь одно: у людей будет ещё меньше причин убирать дросс как следует — а значит, его станет только больше. Если всё вдруг откатится назад, мы окажемся в большой беде.

Само собой разумеется, Бенедикт был умён — пугающе умён, — но, если честно, выглядел он немного измотанным, когда уже почти вернулся в лекционный зал, но был остановлен ассистентом, который сначала сунул ему телефон, а потом — конспекты лекции. Я знала, что Бенни никогда не умел просто объяснять сложные вещи, и почему он вообще взялся вести курс, для меня оставалось загадкой.

— Всё это и при этом… очаровательно слепой, — пробормотала я, когда он направился прямо к тому сгустку дросса, который мисс Кофе оставила после себя. Я знала, что он его не видит. Это было одно из «признаний» художественного класса: чем сильнее был маг, тем хуже он чувствовал дросс. И как бы он меня ни раздражал, Бенедикт был действительно хорош — преуспевал не в одной дисциплине, а сразу в двух: огне и земле.

Не понимая зачем, я подвинула рюкзак от ловушки ближе к проходу в надежде, что мусор внутри притянет дросс и уведёт его с пути. Да, он был придурком, но это не меняло того, что он мне нравился… даже если всё это было односторонним.

Это сработало — я поморщилась, когда кто-то ещё шагнул в дымку. Вспыхнул огонёк, дросс разломился о него…, и парень тут же выронил телефон. Тот ударился о пол с треском, а я украдкой сдвинула рюкзак туда, где он раньше был спрятан из виду. Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

— Кто это оставил?! — выругался студент, увидев паутинку трещин на экране. — Кто-то оставил в зале дроссовый шлейф. Экрану хана!

Я уткнулась в телефон, листая, листая, листая. В ушах Slipknot орали про людей-дерьмо. С этой мыслью трудно было не согласиться.

— Чёртовы чистильщики, таскают за собой дросс, — обвинил он, и я медленно подняла голову.

Он уставился на меня, и я прищурилась.

— Ты это мне? — сладко спросила я, когда мои ноги уверенно встали на поцарапанную плитку.

— А кому ещё? — сказал он, игнорируя друзей, которые тянули его отстать. — Сколько у тебя там дросса, принцесса? Две бутылки? В зоне с высоким пси?

Принцесса? Я выключила музыку, выпрямилась, подтянувшись к своему удручающе среднему росту, и встала прямо перед ним. В зале становилось всё тише, и я наклонилась вперёд, вторгаясь в его пространство.

— Думаю, тебе пора собрать свои шишки и свалить, — сказала я, и мой высокий голос отлично разнёсся. — Это зал чистильщиков. Ты его просто украшаешь. Как тебя зовут?

Кто-то хихикнул, и парень попятился, явно ошарашенный. Поднялся шёпот, челюсть у меня сжалась, когда я услышала приглушённое:

— Это что, Петра Грейди? Она же совсем мелкая.

Чёрт побери. Я не мелкая. Просто я не ношу каблуки…

— Эй, погодите-ка, — вмешался приятный низкий голос, и я дёрнулась. Бенни? — Этот шлейф не мог быть от неё.

Я замерла, ошеломлённая. Бенни за меня вступился?

Парень с разбитым телефоном обернулся.

— Да?

— Она сидела рядом с дроссовым сливом, — сказал Бенедикт, указывая на декоративную ловушку. — Если бы она что-то случайно выпустила, оно ушло бы туда, а не укатилось через ползала. Думаю, это скорее ситуация «кто почувствовал — тот и напортачил».

Кто-то рассмеялся, парень покраснел, а друзья утянули его обратно в круг.

— Да ладно, — пожаловался один из них. — Большие столы быстро занимают. Я не хочу торчать у бара.

Телефонный Парень бросил на меня грязный взгляд и ушёл. Усмехнувшись, я повернулась, чтобы поднять рюкзак — и тут же резко остановилась. Бенедикт стоял прямо передо мной. Я вспыхнула, вспомнив записку в шкафчике после того, как он унизил меня в коридоре: он хотел быть «тайными друзьями». Чушь собачья. Да, прошло больше десяти лет, но всё равно больно.

— Привет, — сказала я и улыбнулась. Что-то во мне ухнуло в яму под ложечкой, мешая говорить. Дерьмо на крекере, Петра. Соберись. — А, спасибо за это.

— Без проблем. — Он наполовину отвернулся, подавая ассистенту знак, что ему нужна минутка. — Ты, наверное, подумаешь, что это странно, но я как раз думал о тебе. Ты ведь работаешь в луме, да?

Нет, я просто люблю шататься в спандексе с бутылками дросса.

— Ага. — Я положила руку на бедро, прикрывая пятно от паучьих кишок. — Я в луме уже лет восемь как.

Тень того, что могло быть виной, мелькнула у него на лице.

— Ходят слухи, что сегодня ты в одиночку взялась за незарегистрированный рез. Три бутылки. Это было оно?

Его внимание переключилось на мой рюкзак, и я медленно выдохнула, радуясь, что он не смотрит на меня.

— Всего две.

Почему ты вообще со мной разговариваешь? Мы больше не застряли в художественном классе.

Его взгляд скользнул мне за плечо — к бутылке, покрытой дроссом, в стационарной ловушке.

— Ты, э-э, использовала её, чтобы вытянуть тот свободный шлейф через весь зал, верно?

Я пожала плечами.

— Ждала, пока зал опустеет, прежде чем убирать добычу. А он меня бесил.

Он кивнул, мысли его были где-то далеко. Из его классового перстня подмигнул крупный осколок стекла. Его лодстоун, очевидно. В школе ему не разрешали иметь его. Нет лодстоуна — нет магии. Но это не мешало ему тайком носить один в кармане. Всё равно — один хороший «поп», и он беспомощен, если только солнце не взошло, чтобы зарядить его.

Возможно, поэтому у Эшли всегда был запасной, если подумать.

— Эй, эм, хочешь сходить выпить кофе или чего-нибудь? — сказал он, и мне стало жарко, когда он оглядел меня сверху донизу, будто оценивая.

— Мне бы не помешала помощь с —

— Нет, — отрезала я. Он нахмурился. — До свидания, доктор Стром.

— Полагаю, я это заслужил, — сказал он. — Увидимся, мисс Грейди.

Чёрные кудри упали ему на глаза, и он ушёл, опустив голову и медленно шагая прочь; ассистент поспешил за ним, бросив на меня взгляд, будто я оскорбила короля.

— Плевать, — прошептала я.

Раздражённая, я повернулась к ловушке и сделала то, чего ни один маг в здравом уме не сделал бы, — сунула в неё руку. Огонь охватил ладонь, быстро приглушённый, когда я послала пси-поле вокруг пойманного дросса; вспышки покалывания протестовали против моего вторжения. Даже сквозь пси-поле ощущение жгло кожу, пока я стряхивала дросс и осматривала бутылку со всех сторон. Убедившись, что ничего не прицепилось, я убрала её.

— Что это вообще было? — услышала я вопрос ассистента Бенедикта, когда они выходили из здания, и почувствовала, как меня накрывает тепло, пока я шла через пустеющий зал в комнату отдыха чистильщиков.

Я и сама не понимала, что это было. Преподаватели и чистильщики часто крутились вместе, но Бенедикт был известной величиной, и я не собиралась быть его трофейной чистильщицей или обожающей подружкой, подбирающей его дросс вместе с носками.

Даже если бы мир рушился.

Глава 3

Ехать в лифте с двумя бутылками дросса было не слишком разумно, и я выбрала лестницу. Всего два пролёта вниз — я уже проскочила через противопожарную дверь и почти добралась до лума, когда тяжёлая дверь на лестницу захлопнулась за моей спиной. Чехол с жезлами стукнул меня по спине, мягкая подошва кроссовок зашуршала по полу. Я шла быстро, но сбавила шаг, почувствовав, что кто-то поднимается следом.

— Эй, Мардж, — окликнула я, узнав женщину у двойных дверей.

Мардж была не чистильщицей, а Прядильщиком — специальность, стоявшая где-то выше и сбоку: ни всесильный маг, ни чистильщик, таскающий дросс, а понемногу от обоих.

— Чёрт, уже так поздно? — сказала она. — Я хотела успеть до закрытия лума.

Мардж подождала меня у дверей, на её широком смуглом лице играла приятная улыбка.

— Всё в порядке. Я видела, как у тебя выскочил счёт, так что Даррелл оставил хранилище открытым, когда она отметилась.

Но это всё равно было уже после рабочего времени — значит, в комнате отдыха чистильщиков никого не будет. И тем лучше. Чем меньше людей узнают про мои погрызенные жезлы, тем лучше.

— Спасибо. Я не хотела тащить это домой.

— Именно. — Она переложила книги в другую руку. — Так… сколько бутылок?

— Две, — сказала я, уговаривая себя, что это не ложь. — Был незарегистрированный рез.

Она нахмурилась, и складка между бровей сразу сделала её старше.

— В корпусе Лэнса?

— Третий этаж. — Я подтянула рюкзак повыше на плече. — Доктор Тайлер не производит впечатления человека, который особенно аккуратен с дроссом, но, может, теперь станет.

— Без сомнений. — Она улыбнулась и набрала код на двери. — Слушай, если захочешь на неделе куда-нибудь выбраться — скажи. У Даррелла весь месяц ночные смены, и я уже не знаю, куда себя деть.

Глухой удар магнитного замка прозвучал громко, я кивнула. Все знали, что Эшли съезжает. Возможно, совместная аренда с самого начала была не лучшей идеей.

— Договорились, — сказала я и махнула ей рукой, когда дверь за мной закрылась, запечатываясь с характерным перепадом давления.

Короткий коридор проходил прямо под огромной, невидимой треногой: балки с сердцевиной из дросса были скрыты в стенах, чтобы я не тащила за собой ничего на подошвах. Полы были белыми, стены — белыми, дренажная канавка под переходом тоже была белой. Меня слегка передёрнуло, когда я прошла под ловушкой: крошечные, невидимые сгустки дросса, цеплявшиеся к жезлам или бутылкам изоляции, слезали, как дым с давно потухшего костра, и оседали в канавке. Лум был для магов аналогом чистой комнаты — и это была первая и единственная необходимая защита.

Я набрала личный код на панели у двери, и с ещё одним шипящим щелчком она открылась.

— Даррелл? — окликнула я, когда компьютер лума, ласково прозванный Генри, с театральной интонацией объявил:

— Петра Грейди. Чистильщик первого класса.

— Дай мне секунду! — отозвалась профессор Янна, и я сняла с плеч рюкзак и футляр с жезлами.

В воздухе слабо пахло цитрусом и гвоздикой, а тишину нарушала лишь фоновая музыка Даррелл. Комната отдыха чистильщиков была оформлена в мягких серо-голубых тонах — уютная, с удобными диванами и низкими столиками. Высокий потолок не давал ощущать подвал, несмотря на отсутствие окон. Вдоль одной стены тянулась небольшая кухня; посудомоечная машина тихо шуршала. Почти сразу у входа стояли три стола: два — безупречно чистые, третий — заваленный бумагами и мелочами, расползшимися на два картотечных шкафа. За этим беспорядочным столом сидела пожилая, миниатюрная темнокожая женщина, и Даррелл махнула мне рукой, подзывая, одновременно заканчивая телефонный разговор.

Да, это была комната отдыха чистильщиков, но дежурили здесь круглосуточно — по крайней мере один прядильщик. Гильдия прядильщиков стояла ступенью выше: небольшая группа, состоявшая из чистильщиков, которые со временем научились связываться с лодстоуном. Короче говоря, они могли колдовать так же, как маги. И при этом без вреда прикасаться к дроссу. Сочетание навыков чистильщика и мага было критически важно для безопасности на случай, если хранилище когда-нибудь даст сбой и накопленный дросс попытается вырваться наружу. Будь их больше, маги, возможно, не были бы такими самодовольными, но как есть — к прядильщикам относились почти так же плохо, как и к чистильщикам.

Я расслабилась, бросила рюкзак у края дивана и села. Диванов было несколько, они стояли дугой вокруг кофейного столика в форме инь-ян. Неформальная зона для встреч была приятным местом, чтобы прийти в себя после тяжёлой чистки, но сейчас она пустовала, как и ряды крючков у двери. Вторая дверь вела к настоящим шкафчикам и душевым.

И чистильщики, и прядильщики могли без вреда завязывать дросс в узлы, но Даррелл была мастером. В одном из углов, под приглушённым софитом, стоял старинный лум для ткачества, с таким спутанным основным переплетением, что на нём казалось невозможно работать. Это была последняя работа Даррелл: каждый шёлковый узел удерживал пойманный сгусток дросса, отталкивая тень. Именно так дросс хранили до появления технологии хранилища, но здесь это уже было чистым искусством — шёлковые нити с мягкими, приглушёнными оттенками. Любые волокна животного происхождения — от шерсти до ангоры и конского волоса — могли удерживать дросс, если правильно завязаны, но шёлк был лучшим, и Даррелл не использовала ничего другого.

В университете Сент-Унок было всего несколько прядильщиков, и четверо из них работали с лумом. Даррелл была старшей и почти всегда брала ночные смены. После того как дверь запиралась, она держала свет приглушённым, но, учитывая, что и у чистильщиков, и у прядильщиков было необычно много палочек в сетчатке, это лишь делало всё вокруг более чётким… пусть и слегка выцветшим.

Стена за столами была увешана официальными университетскими фотографиями бывших чистильщиков и прядильщиков. Когда-то они украшали верхние этажи, но время и медленное падение значимости спихнули их сюда — быть забытыми всеми, кроме нас.

Хотя всё помещение называли лумом, сам лум выглядел довольно прозаично: обычный вытяжной шкаф с стерильными перчатками с отверстиями и тремя небольшими дверцами — одна, чтобы загружать туда дросс; вторая вела к хранилищу за стеной; третья, в виде люка, отправляла использованные бутылки обратно на склад.

Промышленный шкаф, конечно, мало походил на тот лум, за которым сидела Даррелл, переплетая узловой дросс. Терминология чистильщиков и прядильщиков уходила корнями к истокам. Когда-то чистильщики собирали дросс мётлами с дроссовыми сердцевинами. Прядильщики же пряли его во что-то безопасное, завязывая дросс в крошечные нити, где он не мог превратиться в плохую удачу. Говорили, что мифические ткачи шли ещё дальше и вплетали пойманную плохую удачу в хорошую — что-то вроде полного цикла утилизации магических отходов, от начала до конца.

Теперь дросс собирали жезлами с дроссовой сердцевиной, складывали в стеклянные бутылки, и всё «прядение», которым занимались прядильщики, давно осталось в прошлом. Ткачей больше не было — и, скорее всего, никогда и не существовало. Но название прижилось — как несмываемая связь с предками.

— Да-да, — сказала Даррелл в телефон, явно теряя терпение; бусины в её волосах тихо звякнули. Никто не осмеливался спрашивать, но ходили слухи, что она вплетала дросс и в волосы тоже. С шеи у неё свисал неровный кусок стекла, как кулон. Это был её лодстоун — на виду, предмет гордости и знак положения. В отличие от магов, прядильщики утратили искусство создавать лодстоуны, и этот бугристый зеленоватый кусок стекла был старше самого университета.

— Всё, мне пора, — сказала Даррелл. — Моя последняя прядка на сегодня уже здесь. Созвонимся позже.

Сигнал отбоя прозвучал громко, и я обернулась.

— Привет, Грейди. Я видела счёт. Чистка была отличная.

Я перетащила рюкзак на гладкий чёрно-белый стол, вспоминая разговоры вокруг него, товарищество, помощь в трудные моменты — и то, как я сама помогала другим.

— Ну… удача, как обычно. И хорошая, и не очень, — сказала я, не вдаваясь в подробности о том, как изуродовались мои жезлы и почему у меня бутылка водки с тенью внутри.

— Вот как? — Она вышла из-за стола, по пути забирая планшет; её тканая юбка колыхнулась пёстрой массой. — Ты работала одна. Как прошло?

— Нормально, — соврала я. — Я и раньше часто работала одна.

И буду снова, если получится, — подумала я, глядя на харизматичную женщину в поношенных тапках, длинной юбке и вязаной шали поверх яркой блузки. В шали была прореха, и это зацепило мой взгляд. Лум считался зоной с низким уровнем дросса, несмотря на то что вход в хранилище находился всего в шестидесяти футах от её стола. Здесь всё было подчинено изоляции и обнаружению. Такая прореха означала только одно — что-то вырвалось.

— Ну, показывай, — сказала она, подходя ближе.

Обычно я просто оставляла бутылки и уходила, но тень всё изменила, и я пошла за ней к столу рядом с вытяжкой лума. Вина за испорченные жезлы и короткий шнур вспыхнула — и тут же была подавлена.

— Две бутылки. И ещё одна.

— Ещё одна? — Она оглянулась через плечо, приподняв тонкие брови. — От пролива? Неплохо. Кто-то сегодня будет ужинать стейком.

Я немного отстала, подтягивая футляр с жезлами выше на плече.

— Две бутылки дросса от пролива… — Я замялась, не желая упоминать паука. То, как я с этим справилась, было нестандартно. — Был незарегистрированный рез, — сказала я честно. — Он активировался и втянул всё в радиусе двухсот футов. Здание «Ланс».

— «Ланс», значит? Эшли расстроится, что пропустила такое, — сказала Даррелл и с вздохом уселась на широкий табурет, пока я ставила сумку на стол и расстёгивала её.

Я доставала бутылки с дроссом одну за другой… морщась, когда пальцы начинало покалывать и сводить от холода, стоило мне вынуть тень. По мне едва не прокатилась дрожь — и я её подавила. Тень разворотила мой жезл, чтобы добраться до дросса внутри — дросса, который должен был её убить.

Я обеспокоенно поставила бутылку и вытерла холод с ладони.

— О, — Даррелл уставилась на бутылку с водкой. — Новая слабость?

Я подавила смущение — и тут же почувствовала, как на его место встаёт страх.

— У меня просто закончились бутылки. Было бы неплохо, если бы мне сказали, что она там есть, но, думаю, они сами не знали.

Я замялась, испугавшись, что мои жезлы и шнур ловушки дефектные. Я сделала их сама, и мысль о том, что всё это время пользовалась негодными инструментами, была пугающей.

— Она вела себя неправильно. Я про тень.

— Природа тени — быть непредсказуемой.

Даррелл подняла бутылку с водкой. Тень прижалась к стеклу, словно пыталась от неё сбежать, но именно так обычно и вёл себя узловой дросс — по крайней мере, в большинстве случаев. А на Даррелл его сейчас было много. Нахмурившись, она поставила бутылку обратно.

— Что случилось?

— Она… э-э… могла выесть дросс из его шнура ловушки, — сказала я, и голос у меня невольно поднялся; её взгляд скользнул к моему рюкзаку. — Я нашла его порванным в его мусорке.

— Тень не может есть активный дросс. Только инертный.

— Да, я знаю, — сказала я, всё ещё не желая показывать ей жезлы. Вместо этого я потянулась к бутылке, но передумала, когда тень метнула наружу клочок чёрного, словно собираясь меня ударить.

— Сначала отправим твой улов в хранилище, потом посмотрим.

Мысли её явно были где-то в другом месте. Даррелл проверила монитор под стеклянной стеной, затем открыла небольшую дверцу спереди и поставила все три бутылки в лум.

— Это уже третий раз в этом году, когда ты приносишь тень, верно?

Голос у неё был будничный, но меня кольнула тревога — в памяти всплыл тот паук, ползущий вверх оттуда, куда я его запихнула.

— Да. Становится когда-нибудь легче?

— За три секунды до того, как она сделает тебя своей тенью, — сказала она, и бусины в её волосах звякнули, когда она сунула руки в перчатки с отверстиями. — Или так говорят. А что случилось с коротким шнуром?

Я покраснела, жалея, что не убрала шнур ловушки, а использовала его, как обычно, чтобы убрать волосы. Она всё видит, — подумала я, но, прежде чем успела придумать ответ, она открыла бутылки с дроссом.

Сразу же вырвались две волны искажения, вспучиваясь и смещаясь, пока не слиплись в случайных искрах, и туман из тонких нитей сияния медленно не облепил стену там, где находилось хранилище. За ней лежали десять лет магических отходов — непреодолимая, магнитная приманка.

— Посмотрим, что у тебя, — сказала она, вглядываясь в планшет, пока график волны поднимался и опускался, останавливаясь где-то между «неплохо» и «очень даже».

— Неплохо, — пробормотала она, когда перчатки хлопнули, и она вынула руки, чтобы сделать пометку. — Шестьдесят семь макроимпульсов.

— Звучит нормально, — пробормотала я, зная, что за тень получила бы в пять раз больше — если бы они могли её использовать.

— Счёт? — напомнила она.

Я пролистала телефон, нашла его и коснулась им её планшета. Мой взгляд зацепился за странное натяжение на её шали.

— Как ты поймала свой пролив? — спросила я, пока она водила планшетом, как тромбоном, выводя печать.

— У меня утечка, — сказала Даррелл, постукивая по всплывающей клавиатуре. — Как ты порвала короткий шнур?

Я подавила движение к своей завязке — теперь бесполезной, кроме как удерживать волосы. Либо тень была другой, либо мои дроссовые узлы оказались никуда не годными. Ни то ни другое не сулило ничего хорошего.

— Утечка? Серьёзно? — Я оглядела тихое, слабо освещённое пространство. — Здесь, внизу?

— Не могу её найти, и это сводит меня с ума, — сказала Даррелл, делая паузу, пока открывала новое окно и снова начинала печатать — по одному пальцу. — Обычная ловушка так близко к хранилищу не сработает. Придётся искать утечку вручную.

Даррелл наполовину обернулась; её взгляд скользнул к футляру с моими жезлами на столе, затем — к моему потрёпанному шнуру.

— Расскажи мне об этой тени.

— Да… насчёт этого.

Я взяла футляр и дала жезлам выскользнуть наружу — со всеми сколами и зазубринами.

Даррелл молча перебирала обгрызенные концы.

— Это сделал организм, пропитанный тенью?

— Может, она смогла справиться с дроссом, потому что была в пауке? — предложила я, с тревогой наблюдая, как её тонкие пальцы осторожно обводят повреждения.

— Нет, — сказала она рассеянно. — Это так не работает. Ты сделала эти жезлы сама, верно? Полагаю, дросс, который ты использовала, был приведён в инертное состояние для изготовления теневых пуговиц, и ты получила его по ошибке.

Облегчение от того, что дело не в моих навыках, тут же сменилось ужасом.

— Я всё это время пользовалась жезлами, которые притягивают тень? — сказала я, и Даррелл улыбнулась.

— Инертный дросс притягивает дросс не хуже активного. Это может объяснить, почему ты постоянно натыкаешься на тень. Как давно ты ими пользуешься?

— Восемь лет, — сказала я, ошеломлённая. Это было как узнать, что у твоего запасного парашюта дыра. Чтоб тебя, тень.…

— Они были моим выпускным экзаменом. Я получила дросс у профессора Брауна. Думаешь, кто-то решил меня разыграть?

Я тогда не была в программе чистильщиков, но, если бы не я, жезлами всё равно кто-нибудь воспользовался бы.

— Ммм. Я бы не переживала, — сказала она, разглядывая мои жезлы так, будто они были личным оскорблением. — Повезло, что ты избавилась от них до того, как вляпалась по-настоящему. Тебе нужен новый набор.

Я уставилась на неё, вздрогнув, когда она швырнула все три через просторную комнату — они с грохотом ударились о стену у её стола, будто ничего не значили.

— По-моему, отбиваться от паука, пропитанного тенью, размером с крысу — это и есть «вляпаться по-настоящему», — пробормотала я, ошеломлённая её полным равнодушием к тому, от чего зависела моя жизнь.

— Дай-ка я это отправлю, — сказала она, снова засовывая руки в перчатки. — А потом посмотрим, не слишком ли твоя тень умна, чтобы её использовать.

Как ни странно, именно полное равнодушие Даррелл оказалось для меня самым успокаивающим, и плечи у меня расслабились, пока она готовилась «прокрутить дросс» из лума в хранилище.

— Эй, я была бы признательна, если бы ты никому не упоминала мои новые жезлы, — сказала я, когда она нажала кнопку, открывая хранилище и позволяя дроссу втечь внутрь, притянутому, как магнитом, к огромному стеклянному изоляционному комплексу под зданием.

— Петра Грейди, ты же знаешь, скрытность — моё второе имя, — сказала она, вскинув брови с лукавой ухмылкой, затем закрыла хранилище и открыла бутылку с водкой.

Чёрная, искрящаяся дымка вскипела и вырвалась наружу, закручиваясь в открытом пространстве, пока не осела лужицей в углу вытяжки — как можно дальше от входа в хранилище. Количество дросса за дверью убило бы её тысячу раз, и, если она это чувствовала, значит, была слишком разумной, чтобы её использовать. Её загнали бы в хранилище и уничтожили.

— Мы не можем это использовать, — сказала Даррелл, изучая тень. — Ты говоришь, она захватила паука?

— Да. — Я скрестила руки на груди, вспомнив её злобу, и нахмурилась, когда дросс начал дрейфовать: тонкая струйка поднялась, словно кобра, и сориентировалась на меня. — Господи, Даррелл. Клянусь, чем больше этого дерьма, тем оно умнее становится. Думаю, оно меня помнит. Смотри.

— Я смотрю, — сказала она тихо, в голосе звучала тревога.

— Эй, не открывай хранилище, — добавила я, и идея уже потянула меня вперёд.

— Грейди, — предупредила она рычанием, но я уже выдернула из волос изуродованный короткий шнур. Если узлы удерживали инертный дросс, тень должна была за ним пойти. Может, так я найду утечку Даррелл.

Сердце колотилось. Я поднесла узел вплотную к стеклу, вздрагивая, когда тень на него сориентировалась.

— Это определённо слишком умная тень. Что ты делаешь? — сказала Даррелл настороженно, пока я вытянула узел и провела им вдоль стеклосварных швов лума.

— Ищу твою утечку.

Но на самом деле меня куда больше интересовала тень — чёрная, блестящая, она тянулась за узловым дроссом в моей руке, как живая нефтяная плёнка. Чтоб тебя, тень, она права, подумала я.

Пока чёрная дымка вдруг не заострилась в точку у одного из швов и не начала вгрызаться в него.

Я дёрнула руку назад, затаив дыхание и спрятав узел, пока тень продолжала копать… а затем резко потеряла интерес и снова расплылась дымкой.

— Вот она, — с облегчением сказала я, гадая, не было ли глупостью вообще ей это показывать. — У тебя ручка есть?

— Ага.

По её ровному тону я ничего не поняла и просто смотрела на тень, пока она не сунула мне в руку ручку. Я провела скрипучую стрелку, указывая на трещину.

— Что? — буркнула я, возвращая ей ручку.

Она задумчиво посмотрела, убрала ручку в карман рядом с волшебной палочкой.

— Когда у тебя в последний раз был тест навыков прядильщика? — спросила она.

— Ты серьёзно? Нет, спасибо, — сказала я, нервно рассмеявшись, хотя умение колдовать определённо польстило бы моему самолюбию… если бы я смогла сделать этот шаг.

— Подумай об этом, — сказала Даррелл. — С тенью ты явно умеешь обращаться.

Но когда я покачала головой, она сунула руки в перчатки и открыла хранилище. Тень метнулась, рванула через маленький шлюз и отступила обратно в бутылку, где сбилась в зловещую лужицу. Она явно боялась, а значит, аномалия была не в тени, а в моих жезлах и коротком шнуре.

— Слишком умная, — сказала Даррелл, помрачнев. Но вместо того, чтобы использовать пси-поле и загнать её в хранилище, она нащупала крышку и закрутила её обратно.

— А… — начала я, наблюдая, как тонкая струйка поднялась из чёрной лужицы, коснулась крышки и снова осела. — Ты не собираешься её сливать?

Толстые губы Даррелл изогнулись в кривой улыбке, когда она затянула крышку и оставила бутылку в луме.

— Я хочу показать Райану, как ты нашла утечку. А то он мне ни за что не поверит.

С этими словами Даррелл заперла хранилище на сегодня. Тяжёлый, гулкий глух всколыхнул чернильную лужицу, и она осела, когда Даррелл наклонилась проверить монитор, прежде чем открыть второй жёлоб и швырнуть туда пустые бутылки из-под дросса.

— Я так понимаю, тебе нужны пустые? — бодро сказала она.

— Нет. — Я почувствовала, как мне становится тепло. — Всё нормально. Я просто недооценила ситуацию. Хотя… ещё пара теневых пуговиц мне бы не помешала.

Она выпрямилась, заметно повеселев.

— Сюда, мэм. Пуговицы и жезлы.

Я шагнула рядом с ней, облегчение и вина переплетались между собой.

— Я правда ценю, что ты никому об этом не расскажешь, — сказала я, когда она остановилась у ряда длинных низких шкафов, встроенных в стену.

— Если кто и узнает, то не от меня.

Бусины звякнули, когда она выдвинула ящик.

У меня вырвался вздох, когда я увидела аккуратно разложенные наборы жезлов. В электрическом свете они поблёскивали чёрным и серым, и я улыбнулась в предвкушении.

— Хотела бы я успеть сделать себе новый набор. Придётся вычитать стоимость из моих уловов. Это… сколько? Десять процентов в неделю, пока не покрою?

Но Даррелл прошла мимо, будто это были покупные швабры, и начала рыться дальше, пока не достала четыре жезла длиной в три фута. Она улыбалась — как-то грустно — протягивая один из них мне.

У меня приоткрылся рот, когда я взяла его. Дерево было тёмно-красным, красивым, покрытым резными завитками и странными узорами. Концы, как и у тех, что наверху, были окованы серебром — это придавало вес, правильный, уверенный. Я провела ладонью по всей длине и почувствовала дросс, заключённый внутри.

— Даррелл, я не могу себе это позволить, — сказала я, осознав, насколько они сильные.

Даррелл улыбнулась мягко, вытянула из шкафа прядь красного узлового шёлка и закрыла дверцу. Всё ещё улыбаясь, она протянула мне оставшиеся три жезла вместе со шнуром, уравновешенным под них.

— Это были жезлы твоего отца.

Я резко подняла голову.

— Моего папы?

Даррелл кивнула.

— Часть его старого набора, — сказала она, задержав взгляд на красноватом дереве. — Ты видела наверху, в зале, те жутко длинные жезлы? С ними ничего толком не сделаешь, но и их он сделал сам. Тогда я решила, что лучше сохранить эти для тебя — тебе было всего восемнадцать. Я ждала, пока ты сломаешь пару. Ну и… пока Райан выманит тебя у профессора Брауна.

— Э-э… спасибо, — сказала я, отступая на шаг и крутя один из жезлов, прислушиваясь к балансу дросса внутри. Господи, они были великолепны — до самых серебряных наконечников. Папины…

И тут до меня дошло, что именно она имела в виду, говоря, что не она выдаст мой секрет. Я не могла от них отказаться. Все узнают в тот самый момент, когда я впервые выйду с ними. Мир чистильщиков был маленьким, а магия разносила слухи быстро.

— Папины, — повторила я тише. — А почему их четыре?

— Он быстро их расходовал. Будем надеяться, что это не из серии «яблочко от яблони», — усмехнулась Даррелл и подошла к другому шкафу за мягким бархатным чехлом. — Этот тебе маловат, — добавила она, имея в виду мой чертёжный футляр. — Стоимость пуговиц вычтут из твоей зарплаты, — сказала она и бросила мне в ладонь три чёрные теневые пуговицы. Я вздрогнула. — Я спрошу доктора Брауна, не знает ли он, кто мог подменить тебе дросс. Даже в виде розыгрыша это непростительно.

— Да не важно, — сказала я и сунула пуговицы в карман. Меня куда больше занимали новые жезлы, и я позволила ей проводить меня к двери, не замечая ничего вокруг.

— Завтра большой день, — сказала Даррелл, подхватывая мой пустой рюкзак и отдавая его мне по пути. — Экскурсии для первокурсников.

Настроение у меня упало. Эшли уезжала.

— И не говори, — мрачно отозвалась я, раздумывая, не вызваться ли добровольцем в гиды, чтобы поглазеть на новичков… но мне уже осточертело объяснять будущим магам, как на самом деле устроен мир.

Я перекинула бархатный чехол через плечо, и Даррелл пошла со мной к двери, чтобы запереть её. По дороге домой я заскочу за более длинным тубусом. Может, Эшли и не заметит.

— Так… что ты думаешь о новом процессе модификации дросса, над которым работает университет? — спросила Даррелл, неожиданно меняя тему.

— Думаю, это ошибка.

Фокус у меня расплылся, когда я вспомнила Бенедикта — как он встал на мою сторону, спокойный и уверенный в своих узких джинсах и идеально выглаженной рубашке, с мягкими чёрными кудрями, падающими на глаза… А потом — как он задержался, приглашая меня на кофе, оценивая взглядом. Как будто, — мрачно подумала я. Да, я пыталась отвести дросс от его идиотских ног, но дальше этого дело не пошло. — Если он инертный, никто не станет его разливать. А если процесс обратим?

Даррелл остановилась у двери; тревога стянула её лицо, когда она открывала её. После прохладной полутьмы лума лестничный пролёт резал глаза ярким светом.

— Вот и моя главная тревога. Рада, что ты думаешь так же.

— Спасибо за жезлы, — сказала я, и она сделала тот самый жест, которым была знаменита: небрежно махнула рукой, будто отгоняя мух.

— Не мне спасибо говори — отцу, — сказала она, и я улыбнулась, жалея, что не могу. Но тяжёлый вес его жезлов на плече делал его удивительно близким.

— Петра, подумай о тесте навыков прядильщика, — сказала Даррелл, а я уже пятилась в холл, шагая с пятки на носок. — У тебя есть всё, чтобы работать с тенью. Если не хочешь сидеть в луме, можешь преподавать. Я точно знаю, что доктор Браун взял бы тебя в ученики. Ты даже могла бы уйти в искусства, если захочешь.

Последние слова она произнесла с болью, и я улыбнулась.

— Спасибо, но нет, — сказала я. — Ты меня не заманишь торчать здесь целыми днями.

Даррелл набрала воздух, чтобы возразить, но потом выдохнула. Бусины тихо звякнули, когда она закрыла дверь. Глухой щелчок замка оказался неожиданно успокаивающим.

На середине лестницы у меня звякнул телефон, и я улыбнулась, чувствуя новый баланс.

Я? Прядильщик? — подумала я, представляя, каково это — иметь лодстоун и уметь удерживать свет, как маги. Не было ни одного чистильщика, который бы не знал теорию, кто бы не практиковался ночами, отчаянно пытаясь прорваться дальше. Мы все начинали с одних и тех же учебников, с одного и того же потенциала. И только когда становилось ясно, что мы не можем сломать свет, нас тихо переводили на другой путь обучения.

Да, уметь колдовать и оставить позади косые взгляды и шёпот за спиной самодовольных магов было бы здорово. Но стоило мне вспомнить, как тень шипела у самых мыслей, меня передёрнуло. Раз за разом — жить с этим?

Никогда.

Глава 4

Мой городской велосипед оказался на удивление лёгким — я без труда затащила его по одному пролёту лестницы и аккуратно вписалась в повороты, не задевая стены. Широкий общий коридор был тихим, и тиканье колеса звучало громко на фоне приглушённого телевизора и разговоров соседей, пока я катила велосипед по пёстрому кафельному полу.

У стены под криво раскрашенными табличками с надписями «парковка» стояли поцарапанные детские самокаты, и я улыбнулась, проходя мимо, под звуки ссоры детей. Когда-нибудь я хотела семью, но прямо сейчас мысль о детях пугала сильнее, чем схватка с десятком теней, имея при себе только жезлы.

Моя квартира была в самом конце коридора — просторная, явно не по моим доходам, если бы не одно «но»: она раньше принадлежала моему отцу. Мне досталась ипотека, и именно поэтому я ухватилась за идею, когда Эшли предложила въехать. Деньги были кстати, но дружба — важнее.

Тихий щелчок открывающейся за спиной двери привлёк моё внимание, и я обернулась на приятно-мужское:

— Привет, Петра.

Это был Лев, и я улыбнулась, затормозив и окинув взглядом невысокого, узкоплечего мужчину в беговых шортах и футболке, входящего в холл.

— Привет. У тебя сегодня выходной? — спросила я.

Он кивнул.

— Да. Извини, что отвлекаю, но мне снова пришла твоя почта.

— Серьёзно? — Я протянула руку, и он тут же вложил в неё письмо.

Льву было немного за тридцать, и его голубые глаза, тёмные волосы, подтянутый живот и чувственные губы делали его идеальным лицом хоть для дешёвого одеколона, хоть для военной агитки. Он снял квартиру напротив всего через пару недель после того, как к нам въехала Эшли, и его мгновенный интерес к ней был бы раздражающим, если бы не одно «но»: сколько бы времени Лев ни проводил у меня дома, становилось всё очевиднее, что сколько бы он ни смешил Эшли и сколько бы раз ни звал её в кино или на ужин, она всё равно собиралась держать его на «дружеском диване».

При всей своей общительности Лев мало говорил о себе, и только на прошлой неделе я узнала, что он сразу после школы ушёл в обычные войска — получить подготовку, необходимую, чтобы стать маршалом в судебной системе магов. Четыре года службы и командировка за границу спустя он решил, что правоохранительные органы — не для него, и ушёл, унеся с собой разве что машину да кучу историй.

Эти четыре года, когда ему приходилось скрывать свои способности от государства, вероятно, и сделали его таким уверенным и подтянутым — в странном контрасте с чрезмерно длинными волосами и однодневной щетиной на узковатом подбородке. Хотя его уволили с ближайшей авиабазы больше двух лет назад, он явно оценил климат Аризоны и так никуда и не уехал, довольствуясь ночной работой в отеле.

Сегодня он сменил свои обычные шлёпки на беговые кроссовки, а джинсы и лёгкую рубашку — на светоотражающий спандекс, «вкусный костюм», как сказала бы Эшли. Солнце уже почти село, и я решила, что он собирается на пробежку. В одном ухе поблёскивала бриллиантовая серьга — его лодстоун, без сомнений. Вторую, парную, он подарил Эшли где-то в прошлом году. Я ни разу не видела, чтобы она её носила, и мне было его жаль. Он всегда старался.

На затылке у него торчал вихор, а лёгкая обсидиановая дымка на плече подсказала мне, что на нём осел дросс. На Леве почти всегда было одно-два таких пятна. Взъерошенные волосы были меньшей из проблем, и плечи у меня поникли, когда он протянул письмо — не просто вскрытое, а явно набитое хрустящими стодолларовыми купюрами. Отлично. Теперь придётся это объяснять.

— Я бы просто засунул его в твой ящик, но случайно открыл, — сказал он, уши у него покраснели. — Не хотел, чтобы ты подумала, будто это почтальон. Эм… прости. — Он замялся. — Ты в лотерею выиграла?

— Нет. — Раздражённая, я сунула письмо в карман, чтобы разобраться с ним позже. — Это мой дядя, — соврала я, чувствуя, как мне становится тепло. — Он всё ещё думает, что я бедствующая студентка. Я сказала, что у меня всё нормально, но он продолжает присылать деньги.

Всё это было неправдой. Херм Иварос не был моим дядей. Этот человек был слизью, а деньги — очередным взносом в его бесконечные выплаты по вине за то, что он был причастен к смерти моего отца. Эшли я сказала, что деньги от «дяди Джона», когда она случайно вскрыла одно из писем вскоре после переезда, и ложь пустила корни, как это обычно и бывает. Я понятия не имела, где он живёт, но судя по штемпелю местного почтового отделения, где-то неподалёку.

— Круто, — сказал Лев и задержался, явно не спеша уходить. — Прости, правда. Я не понял, что письмо не мне, пока не вскрыл его. Мне вообще никто никогда не присылает деньги. — Он криво усмехнулся. — Ну, кроме бабушки. И то — пять баксов на тринадцатилетие.

— Ты… эм… не хочешь зайти? — Я качнулась к двери.

Херм в последнее время стал добавлять к письмам рукописные приписки, и зуд узнать, что он там написал, только усиливался — как бы я ни ненавидела этого человека. — Эшли готовит пасту. У нас всегда найдётся место ещё для одного.

Скривившись, я вытащила жезл из заднего кармана и подтянула дросс с его плеча, собрав его до того, как он добрался до телефона, закреплённого у него на руке.

— Честно, Лев. У тебя что, в квартире нет ловушки? — пробормотала я.

— И платить вампирам, чтобы вы её убрали? — ухмыльнулся он. — Сломалась — живу дальше. Спасибо за приглашение на ужин, но я хочу успеть на тропу до заката. Не горю желанием связываться с койотами.

Вампиры. В смысле — лум высосет его досуха…

Я выдавила тонкую улыбку, ловко зажав жезл, покрытый дроссом, между пальцами, и прислонила велосипед к ноге. Койоты взрослого мужчину не тронут, но собак без поводка они умеют выманивать с велодорожек в овраги, и… да.

— Может, в другой раз, — сказала я, покатив велосипед дальше по коридору. Его взгляд скользнул мимо меня — к моей двери.

— В другой раз, — согласился он. Повернулся, одной рукой возясь с телефоном, пока не заиграла музыка. — Передай Эшли, что я позже загляну.

— Обязательно, — сказала я, и он сбежал по лестнице.

— Остерегайся дроссовых кроликов, — прошептала я ему вслед, а мысли снова уползли к новым жезлам. Гордость за то, что они у меня есть, мешалась с желанием держать их в секрете. Эшли захочет знать, что случилось со старыми, а рассказывать ей про паука, пропитанного тенью, — плохая идея.

Я подтянула рюкзак и жезлы повыше на плечо и потянулась к ручке, даже не утруждаясь искать ключи. Эшли никогда не запирала дверь. Меня это бесило. Как и ожидалось, дверь была открыта — но раздражение испарилось, когда я услышала тревожный скулёж восьмидесяти фунтов счастья.

— Привет, Плак, — сказала я, когда чёрный лабрадор сунул нос в дверной проём и протиснулся в коридор. Вместе с ним выкатился запах готовящейся пасты, и на секунду всё моё внимание ушло на то, чтобы умиротворить извивающееся животное, удерживая жезл повыше, а велосипед — прижатым к себе, пока тяжёлый хвост Плака лупил по стенам, по мне, по всему подряд.

— Как дела, парень? Эшли уже тебя выгуляла? — спросила я, не замечая ни малейшего намёка на желание выйти на прогулку, пока он обнюхивал мой новый футляр для жезлов. — Если нет — пойдём после ужина, ладно? — добавила я. — Эй, привет! Это я! — пробормотала, пытаясь протиснуться внутрь.

— Я так и знала! — крикнула Эшли с кухни, её голос был даже громче моего. — Плак последние пять минут торчит у двери. Клянусь, он слышит, как у тебя щёлкает велосипед.

— Я столкнулась с Львом, — сказала я, всё ещё пытаясь обойти пса. — Он будет позже. Давай, Плак, шевелись!

Удовлетворив любопытство, Плак потрусил на кухню — в поисках подачки. У двери стояла маленькая настольная ловушка, и я очистила жезл от дросса, прежде чем сунуть его в карман вместе с телефоном. Уставшая, я бросила рюкзак на красно-оранжевую плитку, повесила велосипед на стену и поставила жезлы в угол — на удачу.

Свет заката заливал дом напротив, отражаясь в балконных дверях и странным образом имитируя рассвет внутри квартиры, но я всё равно включила свет, направляясь на кухню. Кухня была открыта в общее пространство, и, хотя у нас была барная стойка, ели мы обычно перед телевизором. Гостиная была уютной, хоть и небольшой; почти весь естественный свет шёл через раздвижные стеклянные двери на узкий балкон. Две двери вели в наши отдельные комнаты и общую ванную.

Комната Эшли была лучше — утреннее солнце и вид на улицу. В детстве она была моей, но селить Эшли в комнату отца я не могла. Теперь от неё веяло кокетливой женственностью: яркие цвета, подушки. Ничего общего с моей тёмной, аскетичной спальней, где даже в самую жару сохранялась прохлада. Может, поэтому я и отдала её Эшли.

Мы с Эшли сделали ремонт вскоре после её переезда, оставив из моего только подписанный альбом Tool и маленькую домашнюю ловушку на столике у дивана. Я бы, наверное, обиделась, но теперь комната выглядела красиво — смесь мексиканского искусства и чрезмерного среднезападного уюта, — а у меня не было ни глаза, ни выносливости для декора. К тому же я всё равно помогала выбирать почти всё.

— Пахнет вкусно, — сказала я, закрывая жалюзи. Она улыбнулась мне — открыто, по-настоящему. Мы были почти ровесницами, но на этом сходство заканчивалось. Эшли была блондинкой, голубоглазой, мягкой, как ива. Гораздо общительнее меня, с друзьями по всему кампусу. Пусть и не спортивная в классическом смысле, она могла вбить меня в пол — её дизайнерская обувь и модные наряды это подтверждали. Она меняла лодстоун под настроение, и мне каждый раз было больно находить её выброшенные варианты в мусоре. Эта умная женщина всегда была чем-то занята, и это удивительно хорошо уравновешивало мою поверхностную заинтересованность почти во всём, что не касалось работы.

Пластырь украшал её мизинец — коробка на столешнице говорила о том, что она наклеила его совсем недавно. Новые сандалии были поцарапаны, а на шее виднелась узкая дуга обгоревшей кожи — либо она забыла намазаться солнцезащитным кремом… либо, что куда вероятнее, при разрыве дросса он сработал раньше времени.

Эшли жила в мире постоянной невезухи, и сочувствие к ней у меня всегда шло вперемешку с пониманием, что чаще всего она сама была в этом виновата. Как и Лев, она знала, как убирать дросс, и просто предпочитала принимать удары. Я нет. Я любила чистое пространство.

— Ты уже в душ сходила? — спросила Эшли, бросая квадратик шоколада в соус. Плак стоял рядом, нос — в зоне прямой досягаемости столешницы.

Серьёзно? Я дёрнула за пропотевшую велоформу, но она, скорее всего, просто поддерживала разговор.

— Я поздно попала в комнату чистильщиков. Даррелл хотела закрываться, так что я сразу пошла домой.

— Могу подержать на паузе, если хочешь. — Она всё ещё не оборачивалась. — Хотя паста почти готова.

— Подожду. А… я на секунду. Дядя прислал мне ещё одну пачку налички.

— Шопинг-марафон! — пропела Эшли, помешивая растопленный шоколад, пока я вытащила записку из кармана и развернула её — любопытство взяло верх.

В своём обычном параноидальном стиле Херм написал её на гостиничном бланке, и у меня нахмурились брови.

Дорогая Петра. Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Надеюсь, работа в университете идёт хорошо. Дай знать, если в ходе развития твоих навыков тебе покажется что-то странным. Ты можешь связаться со мной по старому номеру телефона твоего отца. Твой отец был особенным — и ты тоже.

Особенная? — с горечью подумала я, чувствуя, как тревога и злость сдавливают лоб.

Как насчёт «странная» — в смысле тень решила превратить мои жезлы в леденцы, а? И какого чёрта у него вообще был старый телефон моего отца? Прошло десять лет. Я даже не была уверена, что у меня самой остался его номер.

Но он был.

У меня даже сохранилось его последнее голосовое сообщение.

— Он хочет, чтобы я ему позвонила, — сказала я, стараясь удержать лицо спокойным, сминая письмо и швыряя его в мусор. Словно это когда-нибудь случится.

Этот человек был изгоем — не только из-за последнего прорыва тени в 2014-м, за который он нёс ответственность, но и из-за своих мерзких теорий о том, что дросс можно использовать как топливо для магии. Что, скорее всего, и привело к инциденту изначально.

— Типа… по телефону? — Эшли замедлила движение ложки. — Чувак, ты никогда не говорила, что у тебя есть его номер. Ты должна это сделать. Или, ещё лучше, встретиться с ним. Я бы пошла с тобой, если тебе страшно.

— Боже, нет, — сказала я, лихорадочно подыскивая аргумент. — А вдруг он захочет подарить мне машину?

— Тогда ты научишься водить, — бодро сказала Эшли. — Семья есть семья.

— Наверное.

Но я ни за что не собиралась говорить ей, что «дядя» — это Херм Иварос, а деньги нужны ему, чтобы заглушить собственную вину. Не все видели первоисточники, слишком много чистильщиков и прядильщиков предпочитали закрывать глаза на зверства одного из «своих».

Я видела. Даррелл позаботилась об этом. Мой отец доверял Херму — и погиб из-за этого. Случайно или нет, использование дросса для магии убивало. И мой отец заплатил эту цену.

Раздражённая, я вошла на кухню и достала с подвесной корзины два апельсина, чтобы нарезать их полумесяцами. Рядом со мной Эшли нахмурилась, глядя в гостиную — на деньги на кофейном столике. Завтра они отправятся в ASPCA.

«Дядя Джон» в прошлом году оплатил всю программу стерилизации в Сент-Уно. Ура, дядя Джон…

Звук ножа, режущего апельсины, смешался с мягким бульканьем соуса, и Эшли убавила огонь.

Может, стоит что-то сказать, — подумала я. Мой сегодняшний выход, скорее всего, уже обсуждали по всему кампусу.

— Я, э-э… нашла новый рез в корпусе «Лэнс», — сказала я нерешительно. — Сняла с него две бутылки.

— Чёрт, — выдохнула Эшли, явно разочарованная. — Конечно, ты нашла его именно в первый раз за два года, когда меня не было с тобой. Что там было?

Я потянулась за миской.

— Женщина, забитая до смерти в конце девятнадцатого века. Она не доставила мне проблем.

Это была правда. Проблемой оказался паук, оживлённый тенью.

— Ну? — Я положила апельсины в миску. — Как прошла репетиция, мисс Валедикториан?

Она усмехнулась, накручивая вилкой спагетти.

— Скучно.

Она съела, молча оценивая степень готовности. На шее у неё покачивался новый кулон, но я не стала бы ставить на то, что это её лодстоун — пока. Возможно, она всё ещё копила свет в болтающихся серьгах, которые носила в прошлом месяце, или в кольце на мизинце, которое не снимала последние две недели. Всё — стекло.

— Я дала им копию своей речи, и они попросили смягчить «бунтарскую» часть, — добавила она, выключая конфорку. — Ни за что. Это мои пятнадцать минут славы.

— Чёрт возьми, да.

— М-м-м.

Я молча смотрела, как она отнесла кастрюлю к раковине и слила пасту через дуршлаг. Если бы я знала её хуже, подумала бы, что она от чего-то уходит.

Я взяла две полоски пасты и одну отдала Плаку.

— Что будешь пить?

Эшли разложила спагетти по тарелкам.

— Сидр покрепче.

— О-о! Празднуем! — Я оттолкнулась от столешницы и достала две бутылки. — Значит, выходное интервью прошло хорошо?

— Гильдия прядильщиков забрала мои жезлы, — пробормотала она, явно расстроенная, разливая соус. — Кстати, спасибо за шикарный отзыв. Каллахан поставил моей заявке на две университетские должности пять звёзд, и меня пригласили податься на третью. Вот её я и хочу.

— Круто. С кем? — спросила я, бутылки по очереди зашипели, когда я их открыла. Если она устроится на кампусе, ей не придётся никуда переезжать. — С Роуэном?

— Нет… — Эшли положила кусок хлеба на тарелку, взяла бутылку и села за редко используемый стол. Плак цокал когтями, следуя за ней, довольный тем, что устроился у её ноги. Он был моим псом, но мягкое сердце в нашей паре однозначно принадлежало ей.

Она села за стол?

Тревога вспыхнула мгновенно, пока я тащила свою тарелку, напиток и апельсины.

— С кем? — переспросила я, ставя всё на место и сдвигая стопку почты со стула.

Эшли подняла подбородок.

— Доктор Бенедикт Стром. Ему нужен выделенный чистильщик в команду.

Я дёрнулась, так и не сев.

Вот зачем он звал меня на кофе. Он выуживал информацию об Эшли.

Мило…

Её голубые глаза сузились, когда я уселась на стул. Я молча пососала зуб, прикидывая, с какой стороны заходить. Споры с Эшли редко заканчивались хорошо, и я обычно выбирала, за какие битвы браться. Эта была из тех, за которые умирают. Дело было не в том, что мне не нравилась идея, что она будет работать с парнем, которого я считала занудой. Эшли не была чистильщиком. Она была магом.

— Они уже на финальной стадии перед выпуском, и ему нужен кто-то, кто будет подготавливать исследовательский дросс и следить за изменениями. Гильдия прядильщиков согласилась, что ему нужен выделенный чистильщик.

Хочешь быть уверена, что он не врёт — проверь.

— Ты маг, а не чистильщик.

Её щёки порозовели.

— Я прекрасно вижу дросс. Мои пси-поля имеют твёрдую четвёрку по охвату и плотности, а заклинания притяжения и отталкивания ещё лучше. Добавь к этому жезл — и я смогу работать с дроссом не хуже любого чистильщика, — сказала она, уткнувшись взглядом в тарелку и с яростью намазывая масло на хлеб. — И я не собираюсь идти туда с установкой, что у меня не получится.

Я сделала глоток крепкого сидра, чувствуя землистое жжение.

— Даже если отбросить, что это позиция чистильщика, вся теория Бенедикта дырявая, — сказала я ровно. — Если ты умная, ты будешь держаться от этого подальше. Это конец карьеры.

— Это сработает. И я хочу быть частью этого. — Эшли промокнула губы салфеткой. — Если придётся почистить пару ловушек — да хоть сто. Господи, Петра. Ты сама половину времени пользуешься жезлом, чтобы опустошить домашнюю ловушку.

Я пользовалась жезлом, потому что дросс обжигал мне пальцы, пока не остывал. Ни у кого другого с этим проблем не было — кроме меня. Я с глухим стуком поставила бутылку на стол, чувствуя неловкость.

Плак, прижав хвост, прокрался в гостиную и спрятался за диваном.

Аппетит пропал. Я нахмурилась. Эшли не выдержала бы второсортного отношения, которое ей пришлось бы терпеть на должности чистильщика, и пусть Бенедикт и подавал работу как нечто большее, для них она всё равно была бы уборщицей — той, кто подчищает за самодовольными профессионалами, считающими ниже своего достоинства собственноручно загонять дросс в ловушку.

— Эшли, — сказала я сухо, и она вспыхнула. — Использовать пси-поля и заклинания притяжения, чтобы собрать дросс для диссертации — это одно. Но ты не можешь прикасаться к дроссу, не ломаясь об него. К тому же ты не можешь менять дросс —

— Могу, — резко перебила она.

— И даже если можешь, природа дросса — делать невероятное вероятным. А это значит — возвращаться к исходному состоянию.

Мы уже спорили об этом раньше, но не тогда, когда на кону стояла реальная работа. С вилкой в руке Эшли прищурилась.

— Мне кажется, ты боишься, что, если это сработает, ты потеряешь работу.

— Да вовсе не в этом дело, — сказала я, хотя мысль мелькнула. — Он же делает дросс инертным, верно? Инертный дросс притягивает тень. А если он сработает как теневая пуговица и начнёт тянуть каждую чёртову тень в радиусе сотни миль?

Эшли накрутила спагетти на вилку.

— Я видела предложение. У них есть решение.

Раздражённая, я снова глотнула сидра.

— Ладно. Допустим, всё сработает, и обработанный дросс остаётся и инертным, и невидимым для тени. Люди начнут колдовать больше, чем следует. Дросса станет ещё больше.

— Какая разница, если он инертный? — Её тон смягчился, и я подняла вилку. Хоть сделаю вид, что ем, пока она методично хоронит свою многообещающую карьеру.

— Единственная причина, по которой вообще собирают дросс, — чтобы избежать плохой удачи, когда он ломается, — сказала я, покручивая вилку. — А если он не сломается? Никогда?

— В этом же и смысл! — раздражённо сказала она, уткнувшись в тарелку. — Нет распада — нет невезения.

— Всё рано или поздно ломается, — терпеливо сказала я. — Жаль, что ты вообще подалась.

— Ну спасибо тебе огромное, — громко сказала Эшли, и Плак скрылся в моей комнате. — Ты бы предпочла, чтобы я работала на тупиковой работе, клепая чары для улучшения цвета лица и продавая их из-под полы в каком-нибудь торговом центре в Тусоне? Это может быть крупнейшая инновация в обращении с дроссом с тех пор, как мы перестали сметать его мётлами и начали прясть в узлы и хранить в лумах. Я хочу быть частью этого, — жёстко сказала она. — Я хочу изменить мир. Доктор Стром изменит всё.

— Эшли, я знаю этого парня с двенадцати лет. Не делай этого.

— Да? Ну, ты просто боишься перемен. — Злая, она крутанула вилку, но комок был слишком большим, и она уронила его, раздражённая.

— Я не боюсь перемен, — сказала я. — Я боюсь, что Бенни не понимает или не уважает фундаментальные свойства дросса. Я боюсь, что его самоуверенность укусит его за зад — и всех остальных, кто будет пользоваться его новой «чарой». Сделать дросс «пахнущим приятно» значит дать больше поводов колдовать. В лучшем случае к концу зимы мы будем по колено в дроссе. В худшем — это притянет достаточно тени, чтобы вызвать новый прорыв и, возможно, вытащить нас на свет.